Атомные танкисты. Ядерная война СССР против НАТО Морозов Владислав

Так, чисто автоматически, на всякий случай. Потом вернулся к грузовику.

– Ей, есть тут кто живой? – спросил я, всунувшись под брезент, в темный кузов. – Который тут Вацек?!

– Тak est, – ответили в темноте, откуда-то с полу и тут же добавили: – Dranstvo…

– Это хорошо, что ты жив, сын или внучек четырех танкистов и собаки. Твой коллега сказал, что ты по-русски петришь. Или он преувеличивал?

– Что есть «пэтричьш»? – спросили из темноты.

– «Петришь» – это в смысле «розмовляешь», – уточнил я.

– Так ест, – ответили из темноты. – Ньемного.

– Сам-то вылезти сможешь? – спросил я.

– Zaraz. – И поляк засопел и завозился в кузове. Скрипя зубами, видимо от боли, он подтягивался на руках к заднему борту, приговаривая: – Lajdaki, Drani, Lotri, Lachudro…

Интересно – меня это он сейчас материл или все-таки американцев? Ну да ничего, я человек отходчивый и с ранеными, тем более союзниками, не воюю…

Наконец его голова появилась над бортом.

– Ногьи сломаль при катапультовании, пся крив, – сказал пшек, словно оправдываясь.

– Ты, авиация, давай лучше без лишних разговоров, – ответил я ему. – Переваливайся через борт и сразу ко мне на спину.

Кажется, он меня понял. Перевалился через борт и, уцепившись за мои подставленные плечи, наконец утвердился у меня на спине, головой на левом плече.

– Ну, ты там как? – спросил я.

– Dzieki, – ответил пшек, дыша мне в ухо.

– Какое, на хрен, дзякую, – вздохнул я и добавил: – Благодарить потом будешь. Дойти бы живыми.

Ноги он по причине травмы подогнуть не мог, но, на мое счастье, пшек оказался невысоким и не тяжелым и, как следствие, весил меньше, чем я ожидал. Хотя тащить кого бы то ни было на спине всегда неудобно, каким бы легким он при этом ни был.

Я двинулся со своей ношей как можно тише, мимо грузовика и дальше – обратно в переулок, туда, откуда пришел.

Когда мы уже были в переулке, мне показалось, что я слышу позади что-то, похожее на топот.

Шлем и ноша на плечах глушили звук и создавали ложное ощущение безопасности. На всякий случай я, как мог, ускорил шаг.

Через несколько шагов я с большим трудом обернулся и, напрягая зрение, всмотрелся в пейзаж за моей спиной. В конце переулка в темноте я уловил мелькание чего-то пятнистого. Заговорило на повышенных тонах несколько голосов, а значит, их там было минимум двое-трое. Я развернулся и ускорился, понимая, что сейчас они меня плохо видят, в полной темноте, да еще на фоне домов. Я весь в черном, а комбез поляка – темно-синий. Так что для меня их пятнистые одежки были куда заметнее.

Так я прошел почти весь переулок и свернул на улочку, в конце которой меня вроде бы ждала БРДМ и ее героический экипаж.

В этот момент позади меня громко заорали по-английски, и топот, кажется, начал приближаться.

– Чьто такэ? – спросила голова пшека из-за моего левого плеча.

– Кажись, засекли нас твои надзиратели, пан Кшепшечульский, мать их за ногу…

– Йа ние Кшепшечульски, йа Венджиковски, – уточнил поляк и засопел. Как мне показалось – испуганно. Да какая мне, блин, разница, Кшепшечульский ты или Венджиковский?! Да хоть сам князь Радзивилл или маршал Пилсудский! Легче мне от знания твоей фамилии все равно не станет…

Топот слышался уже совсем рядом, и выбора у меня, кажется, не было.

– Держись крепче, союзничек, – приказал я поляку, замедляя шаг.

И, приподняв висящий на правом плече «АКМС», резко повернулся всем корпусом в сторону бегущих. После чего, надавив на спуск автомата, пустил им навстречу очередь на полрожка. Не особо прицельно, поскольку стрелял фактически от бедра, но на узенькой улице спрятаться им было особо негде, а залечь они сдуру, естественно, не догадались.

Пока слабый отблеск порохового пламени плясал на дульном срезе «АКМСа», вырывая из тьмы какие-то куски пейзажа, я увидел, что за мной бежали двое в камуфлированных куртках, штанах и глубоких касках с такими же чехлами, державшие свои «М-16», как палки. Часть моих пуль попала в цель, поскольку я четко увидел, как оба упали.

Однако, начав стрелять, я окончательно потерял преимущество по части относительной невидимости.

Позади в переулке заорало еще несколько голосов, а потом послышался многоногий топот. Теперь это уже было человека четыре, никак не меньше.

Я развернулся и снова максимально ускорил шаг.

На сей раз их было куда больше, а мне, с покалеченным пшеком на спине, было проблематично быстро сменить магазин в автомате. Так же, как и дотянуться до висящей на левом плече «М-16». Правда, преследователи пока не стреляли. Возможно, они нас плохо видели, а может, все еще считали, что это поляк, сумев вырубить развратного негра, завладел его винтовкой и сейчас ковыляет прочь от них на своих переломанных ногах, в стиле Алексея Маресьева. Да мало ли что еще могли подумать своими вывернутыми мозгами эти заокеанские фантазеры?

– Towarzyz, – осторожно сказал поляк у меня над ухом. – Ih tam do huya.

Вот всегда так – в обычное мирное время они считают себя «угнетаемыми Кремлем», который «диктует им свою политическую волю», кидают в нас какашками и устраивают всякие пакости при помощи своей «Солидарности», а как чего случается – русский Ваня должен, усираясь, вытаскивать этих ясновельможных панов из любой передряги на собственном горбе. В буквальном смысле слова. Паразиты и захребетники, мать их… Хотя я при этих его словах чуть не заржал. Оказывается, пшек знал русский несколько лучше, чем мне показалось вначале, и таки оказался юмористом… Ну-ну, с улыбкой и помирать как-то веселее. Или не веселее…

Можно подумать, я не в курсе, что их до хрена – а то ж я не слышу…

– Заткнись, будь ласков, – попросил я пшека.

– Бьежимь? – спросил поляк с большой надеждой.

– Тебе там легко говорить, братушка фигов…

Хотя братушки – это вроде бы, по определению, болгары, а пшеков или восточных немцев так именовать не принято…

Пот росой тек из-под шлема на брови и глаза. Я бежал, как мог, а точнее – очень быстро шел.

Когда поравнялся со знакомой пивной, понял, что топот позади приблизился как-то уж слишком.

– Н-но пассаран! – сказал я сквозь зубы и вдруг вздрогнул от пришедшей в голову мысли – блин горелый, а ведь где-то я все это уже видел. Явно в кино. Только вот никак не вспомню – где именно…

Идей по поводу собственного спасения у меня было, откровенно говоря, не много.

Поэтому, остановившись у идущей вниз лестницы пивной, я заорал во всю мощь легких в ту сторону, где стояла БРДМ:

– Зудов! Тетявкин! Огонь! По улице! По тем, кто за мной! Огонь!!!

С этими словами я обернулся и дал очередь в сторону подбегающих сзади пятнистых фигур, выпустив все оставшиеся в рожке патроны, а затем, вместе со своей ругающейся последними польскими словами (явно от боли) ношей, скатился по лестнице к запертой полуподвальной двери пивной, тут же как можно деликатне скинув тушку пшека на пол (он при этом помянул какую-то «пршекленту курву») и присев на колени.

На улице кто-то упал, похоже, боезапас я потратил вовсе даже не зря.

В стенку высоко над моей головой ударило несколько выстрелов. Американских, судя по звуку. Стреляли явно на бегу, навскидку. И, естественно, мимо.

Я зашарил в набедренном кармане комбеза. Руки тряслись, и запасной рожок никак не хотел выниматься, цепляясь углами за ткань. Наконец я его вынул.

В этот момент по моим ушам ударило множественным визгом и грохотом:

– Др-р-р-рррр-ду-ды-дыт-дзинь-блям-тыдыц!!!

Пол подо мной и окружающие каменные стенки мелко затряслись, и я слегка оглох. Сдвинув шипящего от боли поляка к стеночке, я перезарядил автомат и посмотрел наверх. Там происходило нечто, напоминающее сюрреалистическую пургу. Светящиеся разноцветные пунктиры, сотрясая воздух, мелькали над улицей, прошивая ночную темноту, и, со свистом и противным визгом ударяясь в мостовую и стены домов, далеко расходились звуки рикошетов. Я не сразу понял, что, похоже, это экипаж БРДМа от всей широкой русской души лупит трассирующими из обоих башенных стволов. А КПВТ – это та еще «музыка».

Я еще вроде бы услышал какой-то слабый вскрик на английском, но он не повторился. А через минуту наверху все окончательно стихло.

Сдвинув шлем на затылок, я высунулся из импровизированного укрытия – на улице воняло порохом и еще чем-то горелым. Несколько окон в домах дальше по улице темнели выбитыми ставнями и стеклами.

На мостовой лежали в неестественных позах трупы в пятнистом, их оказалось пять штук, а не четыре, как мне сначала показалось.

Через пару минут я услышал шаги, уже с той стороны, где должна была оставаться БРДМ, а затем увидел два неумело крадущихся вдоль улицы силуэта – один в пятнистом, второй в черном. А потом знакомый голос авианаводчика Тетявкина осторожно спросил из темноты:

– Товарищ майор, вы там живы?

– Да жив, жив. Вы чего это ко мне оба ломанулись, разведчики фиговы? Кто в лавке-то остался?

– В какой лавке? – спросили оба орла в один голос, явно не поняв вопроса.

– В машине. То есть во ввереной вам «БРДМ-2».

– Так этот, майор авиационный, – ответил Тетявкин. – Он нам и велел за вами идти.

– Вова, – сказал я зловещим тоном злого учителя начальных классов (примерно так разговаривал наш школьный учитель пения Домрачеев, по кличке «Домра», которого мы, помнится, сильно не любили). – Ты, блин, офицер или где? Ты почему выполняешь повеления непонятно кого? Этот летун тебе разве начальник?

– Так хотелось же скорее, – ответил Тетявкин голосом Кисы Воробьянинова. – И потом, он все-таки старший по званию…

– Это он у себя в небе старший по званию. Возможно. А здесь, на земле, для тебя я первый после бога, понял?

– Так точно…

– Ладно, это все лирика. Давайте сюда, орлы, тут у меня раненый, а я его уже заколебался таскать…

Я отдал автомат Тетявкину и остановился, переводя дух. Повоевал называется. Теперь точно будет чего вспомнить.

Зудов и Тетявкин довольно долго доставали ругающегося сквозь зубы пшека с лестницы, а потом столь же долго тащили его к БРДМ. Я, взяв трофейную «М-16» наперевес, шел позади них, наблюдая за обстановкой. Но улица позади нас была безмолвна, возможно, мы положили всех. А вот в стороне нашего расположения стрельба явно вызвала оживление – там взлетело несколько осветительных ракет, ревели двигатели и метались между крыш снопы света от фар. Похоже, проснулись…

Разместив на броне обоих летунов, мы развернулись и поехали обратно.

Еще не доехав до расположения, увидели несущиеся нам навстречу по улице «БРМ-1» и две БРДМки разведчиков с десантом на броне. Выходит, от стрельбы народ действительно проснулся.

Видя, что мы целы и стрелять вроде бы не в кого, разведчики развернулись и начали нас сопровождать.

Проехав пост, я понял, что личный состав частично действительно проснулся. На башне одного попавшегося нам навстречу танка уже устроился какой-то мэн в сапогах, черных трусах и светлой майке-алкоголичке (благодаря такой форме одежды его можно было различить в утренней полутьме, при неровном свете дальних фар и ламп-переносок), который бренчал на расстроенной гитарке и гундел уличным голосом следующий текст:

Несколько, по-видимому, случайных слушателей внимали певуну-любителю.

Кстати, как я успел заметить, в любительском песенном репертуаре пацанов из последних призывов на фоне довольно обычной дворово-приблатненной тематики начали проявляться какие-то новые нотки и сюжеты. Похоже, завезенные другими пацанами-дембелями из одной жаркой страны, в которой, в силу ее очень гористого рельефа, танкистам вроде нас делать особо нечего. В текстах этих новых песен был какой-то новый и вроде бы очень искренний душевный надрыв, чужое небо, горы, долины, пыль, идущие куда-то колонны и нешуточная тревога.

Но сейчас певун исполнял вполне стандартную вещь. Называется, нашел время. Хотя если не спать, то что делать-то? Тем более прямого запрета насчет «песни петь и веселиться» не было.

Для начала мы сгрузили обоих летунов (они сидели на броне обнявшись, словно нарочно демонстрируя напоказ трогательное единение советской дальнебомбардировочной и польской истребительно-бомбардировочной авиации в рамках славного Варшавского Договора) возле медиков, с приказом оказать любую помощь и при первой же возможности отправить в тыл.

Потом доехали до Шестакова, который обнаружился на прежнем месте, возле своей «БМП-1К». Начштаба сидел на броне и, как мне показалось, скучал.

– Стреляли, – сказал он, увидев меня, не то вопросительно, не то констатируя факт. И ухмыльнулся при этом.

– Ага, – подтвердил я, кладя на броню рядом с ним трофейную «М-16». – Длинными очередями, так что все седло в говне. Что сделаешь, пришлось. А что у нас тут плохого?

– Ты не поверишь – наши мародеры вернулись. И раз ты их по дороге не встретил – вероятно, какой-то другой дорогой…

– Ну-ну, – сказал я. – А ну подать их сюда!

И снял шлем с потной головы. В черепушке было пусто, как после пьянки. Как обычно после драки, мозг стал прокручивать эпизоды происшедшего, и я с тихим ужасом начал осознавать, что во время этой дурацкой «разведки» меня запросто могли убить минимум раз пять-шесть. А поскольку этого не произошло, из данного эпизода следует только один, старый как этот мир вывод – дуракам везет…

Минут через пять «мародеры» явились и вытянулись передо мной, старательно изображая стойку «смирно». Стибрюк был мелкий и толстый, в очень хорошо пошитой полевой форме и большой фуражке. Маликов, как обычно скелетообразно худой и длинный, больше всего напоминал в своем комбезе и мятой фуражке пленного советского танкиста из известного старого фильма «Жаворонок» – того, который все время ныл и жаловался на жизнь. Их лица я видел плохо, но понимал, что ничего хорошего они от меня сегодня закономерно не ждут. Парочка, блин. Этакие Пат и Паташон или Буратино с Пьеро на пару. Присмотревшись, я вдруг увидел, что у Стибрюка на боку висит только планшет, а вот пистолетной кобуры на его поясном ремне почему-то нет. Это он что – оборзел настолько, что мотался по враждебной территории, где может случиться что угодно, без личного оружия?! И только здесь я вдруг вспомнил, что у меня самого на поясе висит кобура с «макаркой». Вот же причуда судьбы! А ведь когда я давеча бегал по улице и палил по американцам, про свой пистолет начисто забыл. Хотя на войне бывает и не такое…

– Старший лейтенант Стибрюк! – сказал я. – Можете мне ответить на простой вопрос – где ваше личное оружие?

– Какое оружие, товарищ майор? – не понял тот. Нет, точно, или совсем дурак, или изображает из себя очень хитрого. Ну-ну…

– Пистолет системы Макарова, товарищ старший лейтенант!

– Так это… Наверное, в КУНГе остался, товарищ майор…

– Вы хотите сказать, что вы бросаете личное оружие где попало, а потом болтаетесь по вражескому городу безоружным?! Я все верно понял?!

– Так это… – шмыгнул носом Стибрюк. – КУНГ же на ключ заперт, а остальные ребята поехали вооруженными…

– Так, – сказал я, в изнеможении прислоняясь спиной к борту командной БМП. Адреналин, выработавшийся в организме от стрельбы и общего возбуждения, похоже, сходил на нет, и на меня начинала наваливаться усталость: – С вами все ясно. Шестаков, объявляю этому товарищу старшему лейтенанту трое суток ареста. Для начала. Запри его где-нибудь, и пусть подумает над своим поведением…

– Так точно, – отозвался Шестаков.

– Теперь дальше, – продолжил я, обращаясь к обоим старлеям. – Вы хоть понимаете, что я был вынужден искать вас лично и при этом чуть не погиб?

– Так точно, – отозвались они практически в один голос.

– Ну и чья была идея, голуби сизокрылые?

– Ну, моя, – ответил длинный Маликов. – А чего?

– Так. Из-за того что я накануне довольно долго таскал на горбу пилота союзной державки, попутно паля по американцам, у меня уже нет сил вас материть. Даже неохота выводить вас в чистое поле, ставить к стенке и пускать по пуле в ваши толоконные лбы. Тем более что, по-моему, может и срикошетить… Значит, газировки и пивка захотелось? Ладно. Тебя, Стибрюк, нехай вздрючит по полной за необдуманные и самовольные действия твой непосредственный начальник, то есть начтыла. А пока ты будешь под арестом, Шестаков пошлет какого-нибудь толкового офицера, чтобы быстро проверил то, что вы там привезли. И если окажется, что вы, два дешевых клоуна из провинциального шапито, кроме газировки, пива и жратвы, натырили крепких спиртных напитков или, скажем, шмоток, – я на вас обоих, а особенно на тебя, Стибрюк, как на снабженца, лично накатаю красивым почерком телегу в военную прокуратуру. И вы у меня сядете. Уже всерьез. Поняли меня?

– Так точно, – ответили оба офицера похоронными голосами.

– Вот и хорошо. Шестаков, товарища старшего лейтенанта Стибрюка убрать с глаз моих под арест. Потом доложишь.

– Там что – американцы были? – спросил Шестаков настороженно. Похоже, моя первая фраза не на шутку его встревожила. – Может, послать кого прочесать район?

– Да не надо, это, по-моему, какие-то заблудившиеся были, и мы их, похоже, почти всех перестреляли. Вот к утру подойдет какой ни есть второй эшелон – пусть они и ищут уцелевших, устанавливают тут советскую власть, записывают местных немчиков в колхоз, где все женщины общие и вообще делают что хотят… Все, Стибрюк, свободен, вали с глаз моих…

Шестаков позвал какого-то бойца, и тот увел товарища интенданта куда-то за стоящие вдоль улицы танки и БМП.

– А вы, товарищ майор, этого союзника на плечах таскали так же, как ваш однофамилец в фильме «Офицеры»? – спросил Маликов, нарушив возникшее молчание.

Вот тут меня и осенило, на что именно вся эта беготня по ночным переулкам была похожа. Ведь на языке вертелось, а не вспомнил…

– Ах ты, кинолюб из деревни Месягутово, – сказал я ему на это. – Ротмистр Лемке, блин. Воевал в дивизии Каппеля, пробираешься из Читы и желаешь бить красных? Так вот, неблагодарное это дело – бить красных, ваше благородие… Чего замолчал?

– Я не помню, из какого это фильма, товариш майор, – сказал Маликов убито-виновато.

– Так твое кинолюбительство, оказывается, носит странный избирательный характер? Интересно – почему? Ну, поговори, солдат, поговори!

– А чего говорить-то, товарищ майор? – спросил Маликов как-то обреченно (по-моему, он совершенно не уловил и второй произнесенной мной сейчас цитаты из известного фильма). – Ну виноват, ну накажите. Хоть, вон, заприте вместе с этим кладовщиком…

– Стибрюк мне вообще по фигу, старлей, – ответил я. – Он «не с нашего двора». Так что, как говорили у нас в детстве, пусть забирает свои гнилые яблоки и валит с нашей помойки.

– А я?

– А ты, милок, будешь отвечать по всей строгости, поскольку ты из моего батальона. И я тебя буду воспитывать…

Сказав это, я понял, что вот тут я, пожалуй, хватил через край. Поскольку наш главный любитель воспитывать и блюсти «облико морале», то есть, проще говоря, замполит, сейчас был далеко. Вот Угроватов по долгу службы знал все гарнизонные слухи и сплетни и мог про любого офицера нашего батальона сказать, кто, чего и сколько пьет или ворует со склада, кто с кем в гарнизоне спит и в какой именно позиции, да еще много чего. А я, хоть и «слуга царю, отец солдатам, мать сержантам», по части офицерского быта не знаток, поскольку всю свою службу в Альтенграбове не вылезал из парка с техникой или с полигонов. Кстати, что-то такое мне Угороватов про Маликова докладывал. Точнее, не мне, а парткому пару месяцев назад. А, да, вроде бы означенный старший лейтенант, будучи разведенным и платящим алименты и имея в Союзе невесту, сожительствовал с кем-то из работниц то ли гарнизонного пищеблока, то ли госпиталя. Вот только фамилию той работницы я не запомнил…

– С чего это меня воспитывать? – искренне удивился Маликов. – Уж лучше сразу под арест!

– А с того, что кругом война и дисциплина должна быть. А если я тебя сейчас под арест – кто твоей ротой командовать будет? Война-то, которая, правда, пока что таковой не считается, еще не кончилась. Или ты со мной не согласен?

– Никак нет, товарищ майор, согласен.

– Это хорошо, что согласен. Тогда ответь – а чего заслуживает солдат, грабящий местное население?

– Почетную смерть от пороха и свинца, товарищ майор! Только я никакое население не грабил! Этот магазин собственность крупной торговой сети, а значит, самых натуральных капиталистов.

– Гляди-ка, а ты не только кинолюб, но еще и политически грамотный?! Чешешь как по писаному. И Швейка, похоже, читал. Что кончал, грамотей?

– КВТККУ. Казанское высшее танковое командное краснознаменное училище!

– Это то, которое «имени Президиума Верховного Совета Татарской АССР»?

– Так точно, а что?

– Да ничего. Если судить по твоим действиям, на ум приходит какой-нибудь молотильно-дробильный техникум, факультет нецелевого использования логарифмических линеек.

– Почему?

– Потому что во всех твоих словах и действиях очень узнаваемо выпирает нечто среднеспециальное, провинциально-домотканое, ликбезовско-рабфаковское… И что вы там притащили из этого универсама, с риском для жизни?

– Так доложили же уже – пожрать, газировка, пиво.

– И оно того стоило?

– Не знаю, товарищ майор…

– Это ты молодец, что не знаешь. Чего покрепче не привезли часом? Только не врать!

– Нет, как можно. Всем известно, что в военное время положено соблюдать сухой закон.

– Опять молодец, правильно отвечаешь. Но если проверяющий чего-нибудь не то найдет – однозначно под трибунал отдам!

– А тут что – военная прокуратура есть? Ее кто-то видел?

– Ну, мы тут хоть и в степи, но полицию завсегда найдем…

– Да ладно вам, товарищ майор…

– А ты еще и нахал. Старший лейтенант Маликов, скажите, чему вас учил Суворов?

– Пуля – дура, штык – молодец?! – отчеканил старлей с несколько вопросительной интонацией.

– Слава богу, что хоть не «год не пей, а после бани укради, но выпей». Хотя усвоенная вами аксиома довольно странновата, тем более для танкиста конца двадцатого века…

– Так на том стояла, стоит и стоять будет, товарищ майор!

– Старлей, когда ты умрешь, тебя похоронят с воинскими почестями. А твой язык – с артиллерийским салютом. Ты стихи девушкам, часом, не писал?

– Никак нет.

– А что писал?

– Прозу. Товарищ майор. Когда-то хотел накатать крутой фантастический роман, этакую космическую оперу, такую, что все Казанцевы, Ефремовы, Хайнлайны, Кларки и Брэдбери будут нервно курить в сторонке…

– И как успехи?

– Одну строчку написал!

– Какую?

– Корабль плыл во мраке…

– Начало впечатляет. А дальше?

– А дальше как-то не пошло.

– Тебе, орел, в какой-нибудь литинститут надо было, а вовсе даже не в КВТККУ. Больше бы пользы было, по-моему… Ладно, будем считать, что тебя учил не Суворов, а кто-то другой. Чапаев с помощью картошки или Денис Давыдов с его саблей, водкой и конем гусарским. А в остальном – уйди с глаз моих. Что-то сил и желания нет с тобой дальше разговаривать. Считай, что тебе объявлен строгий выговор с занесением. Как нибудь, когда посвободнее будем, придумаю тебе достойное наказание. Если, конечно, к тому времени живы останемся. Все, вали.

– Есть! – Маликов четко повернулся через левое плечо и удалился.

Я поднял с брони трофейную «М-16» и побрел к своему танку, физически ощущая тяжесть собственных сапог.

Не успел я пройти и половины расстояния до родного «Т-72», как услышал лязг гусениц и увидел выехавшую навстречу мне «БРМ-1», с которой резво спрыгнул и побежал ко мне старлей Семеренко из разведроты, который сейчас исполнял обязанности начальника разведки. За последний день мне многократно пришлось пересекаться с разведчиками, которые, естественно, шли первыми по направлению нашего движения, и они уже, что называется, примелькались. На плече Семеренко болтался «АКМС», а вид у старлея был довольно взволнованный.

– Товарищ майор! – крикнул он. – Потапов из дозорной БРДМ докладывает, что им навстречу ехала машина. Увидев их, остановилась и мигает стоп-сигналами. Что делать?

– Что за машина?

– Обыкновенная, гражданского образца, а в типах западной автомобильной техники Потапов не силен…

– Передай. Не стрелять. Сблизиться. Остановиться рядом. Дальше по ситуации. Или переговорить с теми, кто в этой машине находится, или захватить их и допросить.

– Кому переговорить-то? – изобразил непонимание Семеренко.

– Потапову, ебт…

– Так он в иностранных языках того…

– Они у тебя, старлей, разведчики или где? Скомандовать им выйти из машины, поднять руки и бросить оружие твой двоечник Потапов в состоянии?

– Ну.

– Тогда хрюли спрашивать? Давай, выполняй.

Семеренко быстрее лани рванул обратно к своей «БРМ-1», а я медленно пошел за ним.

На этой войне это, по-моему, был вообще первый случай, чтобы кто-то из местных пытался привлечь наше внимание к своей скромной персоне. Обычно местные при нашем появлении старались прятаться и не показываться на глаза. Это было явно неспроста. Интересно…

Семеренко поспешно высунулся из башенного люка, едва я подошел к его БРМ.

– Ну и что там? – поинтересовался я. – Надеюсь, твои головорезы никого не грохнули?

– Никак нет, – ответил Семеренко. – Товарищ майор, Потапов докладывает, что из машины вылезла какая-то баба, которая требует встречи с вами…

– Чего-чего? – искренне не понял я. Откуда, интересно знать, могут взяться в этой самой ФРГ какие-то бабы, да еще и знающие меня лично?

– Баба требует вас, – повторил Семеренко.

– В смысле? – уточнил я. – У твоего Потапова что – глюки на почве переутомления или недосыпания? На каком языке эта баба с ним вообще разговаривает?

– В том-то и дело, товарищ майор, что по-русски. Она называет вашу фамилию и наш позывной «Аленький-5»…

Опаньки… Этого только не хватало. Если эта «какая-то баба» говорит по-русски и знает про нас такие вещи, значит, она или что-то вроде связника, или тот самый обещанный «гонец из центра». А это в нашей ситуации очень кстати, поскольку есть шанс прояснить обстановку и получить новые ценные указания.

– Так, – сказал я Семеренко. – Передай своему Потапову, чтобы он эту бабу не трогал. И даже пыль с нее сдувал. Пусть сопроводит ко мне, вместе с ее транспортным средством. И как можно быстрее.

– Так точно! – гаркнул Семеренко и скрылся в люке.

А я между тем дошел до своего танка. Экипаж, несмотря на стрельбу и шум, продолжал дрыхнуть, завернувшись в брезент, на крыше МТО. Я оставил в танке трофейную винтовку и на всякий случай прихватил пухлый планшет с пачкой тех самых сверхсекретных «запечатанных пакетов» № 336, 337, 338, 339 и карт Западной Европы на все случаи жизни.

После этого я взял фонарик и отправился к зданию, которое Шестаков временно определил под штаб. Это было что-то вроде магазинчика в первом этаже двухэтажного дома, находившегося шагах в пятидесяти впереди моего танка, если идти вверх по улице. На его застекленных витринах не было жалюзи, а замок на дверях оказался довольно хлипким. Над дверью было большими буквами написано «Filmverleih», из чего я сделал вывод, что это не магазин, а некая точка, занимающаяся прокатом фильмов. Выходит, есть у них на гнилом Западе и такой вид услуг…

Входную дверь наши орлы уже успели вскрыть, но подробный шмон на предмет поиска каких-нибудь полезных в хозяйстве вещей, похоже, еще не успели произвести. У входа дремал, сидя на найденном неизвестно где типично общепитовском стуле, один из разведчиков Семеренко – чернявый парняга в маскхалате на голое тело, в сдвинутой на затылок каске и с РПК через плечо. Его фамилия вертелась у меня на языке, но вспомнить я ее так и не смог, что значит – устал…

– Передай своему ротному, что я здесь, – сказал я разведчику. – А Потапов, как появится, пусть едет сюда.

Разведчик кивнул и исчез, а я вошел в это самое «бюро проката». Посветил фонариком и понял, что ничего «полезного в хозяйстве» (по нашим, разумеется, понятиям) тут не было в принципе. В глубине просматривалась длинная стойка, заделанная под пластик с металлом (а может, и действительно пластиково-металлическая), с непривычного вида кассовым аппаратом и несколькими высокими табуретами возле нее. На стойке и за ней стояло несколько телевизоров и еще какая-то смутно знакомая аппаратура. А кроме того, все свободное пространство вокруг занимали прямоугольные футляры с яркими этикетками, отдаленно похожие на книги. Я-то знал, что это видеокассеты – некоторое представление о видеомагнитофонах я получил в Эфиопии, да и у пары-тройки особо зажиточных и оборотистых офицеров в нашем гарнизоне были видики. Только купить фильмы мало-мальски приличного качества что в ГДР, что в Союзе всегда было почти неразрешимой проблемой.

И вот теперь здесь на полках, позади стойки с кассовым аппаратом и на расставленных по всему помещению стеллажах и даже в витрине, я увидел сразу сотни видеокассет. Похоже, с фильмами на любой, самый разнообразный вкус. Правда, поскольку в окрестностях не было электричества, пользы от всего этого все равно не было никакой.

Опять же, найти здесь фильм с русским переводом или субтитрами было совершенно нереально. В той же Аддис-Абебе, где работали западные телеканалы, а в гостинице были оставшиеся от времен императора цветные телевизоры с очень большими экранами (некоторые мои коллеги даже не представляли, что бывают столь здоровые телики, и искренне этому удивлялись), к которым прилагались видики с некоторым выбором кассет к ним, особой радости от их просмотра мы не испытывали.

Телевидение там лучше всего показывало, естественно, с другого берега Красного моря, то есть из Эр-Рияда, но слушать любые их передачи, где усатые ведущие с полотенцами на чайниках трендели на тамошнем, совершенно непроизносимом для нас хагалай-махалайском языке (при этом по шедшим в этот момент на экране за их спиной кадрам, вроде Ленида Ильича Брежнева, перемежаемого взлетающими из шахт ракетами, было понятно, что они в этот момент говорят гадости конкретно про нас) было просто мучительно для слуха русского человека, поэтому наши офицеры смотрели все больше какой-то спортивный канал на французском. А в фильмы с более-менее связным и запутанным сюжетом мы толком не могли въехать, поскольку языков не знали, и оттого при коллективных просмотрах более всего ценились или импортные мультфильмы, или всякая азиатская муть – боевики-колотушки с обилием всякого боевого дрыгоножества, молодецкими воплями и битьем ногами по лицу с бильярдным звуком. Но, по крайней мере, и там и сям все было вполне понятно и без всяких слов…

Я осмотрелся – дверь в местную подсобку была полуоткрыта (видимо, наши орлы уже заглянули туда), но там, похоже, было пусто. Тут даже не «все уже украдено до нас», а просто нечего воровать…

Несмотря на большие окна, в магазинчике было сумрачно – хотя ночь уже сменялась синеватым предрассветным сумраком, этот самый сумрак пока что задавал цветовую гамму и общее настроение. У противоположной стены, позади стеллажей, торчала пара то ли игровых, то ли музыкальных автоматов (разумеется, обесточенно-мертвых) – я с подобными уже сталкивался в той же Эфиопии. На стенах висели яркие рекламные плакаты (вспомнил, как у них за бугром такое называют – кажется, «постеры») каких-то абсолютно незнакомых любому проживающему восточнее Эльбы человеку фильмов. Во всяком случае, ни изображенные на них лица актеров и актрис, ни названия, типа «Ragtime», «Pink Floyd The Wall» или «The Тhing», мне лично совершенно ни о чем не говорили. Равно как и рекламы, которые я разглядел чуть подробнее, – какой-то грязноватый обтруханный мужик в низко надвинутой шляпе и расстегнутой рубахе с закатанными рукавами, замахивающийся кнутом, подпись: «Raiders of the Lost Ark». Или какой-то сильно небритый коротко остриженный парняга в кожаной куртке с обрезом двухстволки в руке (на заднем плане какие-то оборванцы неприятного вида и явно пустынный пейзаж), название «Mad Max-2».

Среди прочих реклам выделялись два больших и красочных плаката, которые я осветил фонариком и рассмотрел особо внимательно. На обоих читалась одинаковая надпись в две строки «The Empire Strikes Back. Star Wars. Episode V», а вот рисунки были разные. На одном плакате рубились мечами, лезвия которых почему-то светились (это у них осветительные приборы или что-то типа лазеров?), два мужика. Один вполне обычного вида. А второй, в черном развевающемся плаще (напомнившем то ли бурку Чапая из старого фильма, то ли плащ-палатку с памятника о временах Великой Отечественной), был под два метра ростом и носил на голове некий гибрид гитлеровской каски и шлема древних самураев, с удлиненными, почти до плеч, полями. На заднем плане, позади дерущихся были нарисованы какие-то диковинные то ли самолеты, то ли космические корабли вперемешку с неприятными жабьими и обезьяньими мордами. На втором плакате было несколько портретов – тот же мужик в черном плаще, диковинном шлеме и доспехах с растопыренной пятерней (на этом плакате было видно, что вместо лица у этого типа была какая-то страшноватая маска, этакая смесь противогаза с глухим шлемом пса-рыцаря); целящийся из «маузера» мужик в белой рубашке и черной жилетке (сильно смахивающий на мужика с кнутом с другого плаката); какая-то круглолицая девушка со странной прической; усатый негр и еще пара лиц, одно из которых очень напоминало зеленого суслика с большими ушами. В центре композиции был нарисован взрыв и какие-то четырехногие механизмы на фоне зимнего пейзажа… «Эмпайр Страйкес…» – «Империя наносит удар», что ли? – попытался я перевести надпись, исходя из скромных собственных познаний. А «Стар Варс» – это, видимо, «Звездные войны»? Наверное, какое-то ихнее кино…

Я сел на один из табуретов у стойки, положил планшет, шлемофон и фонарик на стойку и наконец перевел дух. Скорее бы уже рассвело. Хотя, пока не рассвело, вполне можно было и немного покемарить. Но спать мне уже не хотелось…

Однако долго сидеть, наслаждаясь бездействием, а уж тем более поспать мне, разумеется, не дали – тяжела командирская доля… Уже минут через пятнадцать возле дверей магазинчика появилась пыльная зеленая «БРДМ-2» с белым номером 213, из командирского люка высунулся человек в маскхалате и танковом шлеме, что-то спросивший у часового. Тот энергично махнул рукой в мою сторону, внутрь магазина.

«Бардадымка» медленно проехала чуть дальше по улице и остановилась метрах в десяти от магазинчика. За ней как привязанная следовала светло-голубая малолитражка «Фольксваген-жук». Машинка тоже была пыльная, что указывало на долгую дорогу.

– Доставил! – доложил, входя, старший сержант Потапов, рослый рыжий детина с по-детски удивленным выражением лица.

– Свободен, сержант, – отпустил я его, видя, как из «жука» вылезает небольшого роста женщина. – Жди в «бардаке», можешь еще понадобиться…

Уже почти рассвело, солнце начало подниматься над крышами, и на приезжую тут же принялись таращиться торчащие на улице у ближних машин и танков бойцы. Тут надо кое-что пояснить – у нас в полку изначально не было ни одной персоны противоположного пола, даже все медики до последнего санинструктора были мужики. То есть в числе прочего медперсонала, конечно, приезжали за ранеными медсестры из окружного госпиталя, но они столь же быстро уезжали обратно в тыл, собрав свой невеселый «урожай». И, по-моему, это было правильно. А тут такой визит… Так что общий нездоровый интерес к нашей гостье был неудивителен.

Когда Потапов удалился в свою БРДМ, а незнакомка наконец вошла и я рассмотрел ее поближе, она оказалась вроде бы даже вполне симпатичной. Ее лицо и прическа кого-то живо мне напомнили, и я тут же вспомнил, кого именно. Когда я в прошлом году на несколько дней заезжал в отпуск в родной Краснобельск и был в гостях у родни, на стене в комнате у моего двоюродного племянника Витюши висел купленный за бешеные деньги у местных спекулянтов большой плакат (как раз тогда племяш и употребил это непривычное слово – «постер») с портретом какой-то популярной западной певицы. На вид – почти один в один как вошедшая незнакомка, только та, на плакате, вроде была в кожаной куртке и заметно ярче накрашена. Вот только имя той певицы я не запомнил… На вошедшей дамочке была мятая куртка из темной джинсы, узкие брюки из того же материала, черная майка с какой-то немецкой надписью красного цвета, на ногах – довольно поношенные то ли кеды, то ли спортивные тапочки на плоской подошве.

Прическа явно по последней моде, типа виденных мной еще до войны в импортных журналах, а также на головах восточногерманских и польских модниц – этакая живописно-нечесаная грива светлых волос до плеч. Лицо, я бы сказал, милое, но усталое, пухлые губешки пересохли, под глазами синяки. Хотя у меня рожа, наверное, была не лучше, несмотря на то, что я старался каждый день умывать физиономию и бриться (и от других того же требовал). А ведь я с прошлого вечера не догадался не то что побриться, но даже и в зеркало посмотреть не удосужился… Хотя до того ли нам сейчас?

В руках незнакомка тащила очень большую спортивную сумку синего цвета с надписью «Tennis».

– Вы – позывной «Аленький-5»? – прямо с порога спросила незнакомка.

– Так точно.

– Майор Трофимов? – уточнила таинственная незнакомка, кидая свою поклажу к стойке и присаживаясь на соседний с моим табурет. Вблизи я увидел, что под курткой у нее рельефно просвечивает (ого!) не особо распространенный в нашей армии легкий бронежилет, поддетый под майку. Серьезная дамочка, однако…

– Ну, – ответил я совершенно не по уставу. Чувствовалось, что незнакомка относится ко мне с некоторым недоверием. Еще бы – рожа у меня, как я уже неоднократно говорил, вполне себе рязанско-солдатская, а погон на черном, не первой свежести, комбезе нет. Вот и поди разберись, кто я такой…

– И звать вас, конечно, Алексей, Егор или Иван? – несколько ехидно поинтересовалась незнакомка.