Атомные танкисты. Ядерная война СССР против НАТО Морозов Владислав

– Чего морду кривишь, воин? – спросил я, видя, как медик, сдвинув пилотку на лоб, чешет в затылке. – Советская армия с женщинами и детьми не воюет, тем более с такими, которых ранили американцы. Что мне их было – гусеницами давить? Так что пока окажи посильную помощь и отправь их подальше в тыл, а лучше всего сдай немцам из Народной армии ГДР, пусть со своими новыми согражданами сами возятся. Если, конечно, эта бабенка раньше не помрет – ранение уж больно тяжелое…

Между тем от бэтээра вернулись вразвалочку спасенный летун с Тетявкиным.

– Я в свой полк сообщил, – сказал летчик. – Большое вам спасибо, товарищ майор, от всех ВВС.

– Обрадовались поди?

– Не то слово. Если бы я до вечера не объявился, они бы меня заочно похоронили. Однозначно…

– Ну, тогда – иди летай дальше. И помни, что с тебя причитается. А в другой раз смотри, куда падаешь. Если бы ты сегодня свалился километра на три дальше на запад – наверняка куковал бы сейчас у них в плену.

– Смерть, она, знаешь ли, не выбирает.

– И то верно. Ты сейчас куда?

– Мне приказали отъехать в тыл до ближайшей развилки дорог на Вильдунген, там должен быть пост авианаводчиков. Обещали туда вертолет прислать…

– Понятно. Сержант, ты нас слышал? – спросил я санинструктора, который с помощью своего шофера переносил раненую немку в «уазик».

– Ну.

– Не «ну», а «так точно»!

– Так точно, товарищ майор! – встрепенулся санинструктор.

– Ты в ту сторону едешь?

– Так точно! Мы там раненых сортируем для дальнейшей отправки в тыл!

– Тогда подбросишь товарища из ВВС.

– Слушаюсь! – козырнул санинструктор.

– Вот тебе и попутка, – сказал я летчику. – Давай езжай с медиками, Щепкин. И удачи тебе, летун, и в небе и на земле. Правда, за землю ты будь спок, а вот небо – это уже ваша головная боль…

– И тебе, взаимно, удачи, майор. Будь жив. Надеюсь, встретимся в шесть часов вечера после войны…

С этими словами он полез в «уазик». Мне очень хотелось сказать ему: не каркай, паря, ох не каркай, еще неизвестно, чем эта война закончится. Но я промолчал. Хотя вроде бы думать на войне о том, что будет после, – плохая примета во все времена. И если в фильмах о войне кто-нибудь начинает вспоминать про дом или строить планы на послевоенную жизнь, в следующей сцене его, как правило, убивают. И не скажу, что киношники по этой части так уж не правы. А с другой стороны – не у Рейхстага же встречу назначать? И где он будет, Рейхстаг этой войны? Тауэр в Лондоне или Пентагон в Вашингтоне? Черт его знает…

Между тем забравшая раненых гражданских и пилота «буханка» скрылась за невысокими деревьями.

А через сутки эта самая немка, которую звали Карла Линштадт, очнулась от наркоза после операции на брюшной полости и поняла, что жива. Позже она узнала, что находится в палате одной из больниц хоть и захваченного войсками Восточного блока, но вполне целого города Кассель. А через час в сопровождении человека в белом халате, под которым просматривался воротник мундира военврача из ННА ГДР, в палату вбежал ее сын Вилли с забинтованной ручонкой на перевязи. Увидев его, Карла поняла, что жизнь еще не кончилась, и ей, похоже, есть ради чего жить. А уж плохая эта самая жизнь дальше будет или хорошая – это другой вопрос.

А для нас в тот день случилось еще много разного.

Когда танки второго эшелона ушли вперед, уже вдоль дороги и по ней сплошным потоком пошли танки, САУ, БМП, бэтээры, «КрАЗы» с понтонами, грузовики. Особенно много было ствольной и реактивной артиллерии – «Градов», «Ураганов» и прочего. Похоже, второй эшелон собирался воевать всерьез. Мы-то эти два дня фактически рвались вперед на максимальной, и нам было не до серьезной артподготовки. Артдивизион наших полковых САУ хоть и не понес особых потерь, но и воевал пока чисто формально. Оно и понятно – в наступлении обстановка меняется слишком быстро и артиллеристы просто не успевают получать точные ориентиры для стрельбы, даже если разведка работает в поте лица. А наш дивизионный 774-й гвардейский самоходный артполк с его 36 «Акациями» и 18 «Градами» мы до сего момента вообще практически не слышали. Но уж если наши сейчас развернут всю наличную артиллерию и прочие огневые средства – НАТО точно покатится до самого Ла-Манша…

Кстати, на проходившей по шоссе технике я рассмотрел не только наши эмблемы, но и штангенциркуль в черно-красно-желтом круге – похоже, в наступление включилась-таки Национальная народная армия ГДР. Это тоже было неплохо, пора бы уже, а то мы в боях за их счастье уже чуть ли не половину полка поклали…

Ну а пока суд да дело, возле нас помаленьку скучковались уцелевшие офицеры полка и Шестаков начал предварительный доклад о наших потерях.

Тут я, что называется, прослезился.

У меня в батальоне сегодня стало на восемь танков меньше. Шесть сгорело или было покорежено детонацией боезапаса, а два требовали ремонта в заводских условиях. Правда, полностью погибли всего четыре экипажа – 12 человек. Не так уж много, но и это тоже не сахар, учитывая, что я всех этих ребят знал по именам и в лицо. В общем, от моего батальона осталось 24 танка, считая мой, командирский. А еще вчера было 31.

Со вторым батальоном, который вел бой с «Леопардами-2», а потом попал под авиаудар, получилось куда хуже. Из 31 «Т-64А» на ходу осталось всего 9. Почти все потерянные танки сгорели или были разрушены детонацией боезапаса вместе с экипажами. И что самое плохое – погиб мой друг-приятель Володя Журавлев. А если сказать точнее – сгорел. От его «Т-64» осталась выгоревшая коробка корпуса, и хоронить от трех членов экипажа было практически нечего, даже мелких фрагментов не осталось. Боже ты мой, что я Галке Журавлевой скажу (если доживу, конечно, когда-нибудь до такого разговора)? Конечно, горе в ее дом придет в виде казенной бумажки, где типографским способом будет отпечатано «погиб при выполнении…» или еще что-нибудь в этом духе. А как я буду объяснять, за каким это фигом ее любимый муж (а она его любила, уж это-то я точно знаю) погиб на войне, которая по прошествии двух суток все еще таковой не считается, оставив ее вдовой, а пятилетнюю Ирку – сиротой? Закрыл глаза и представил Ирку – синие глаза, носик-пуговка, светлые косички, этакая Аленка с конфетной коробки… Улыбается и, как обычно, спрашивает: «Зязя Андлей, а сего ты не зенисься?» А я так же привычно отшучиваюсь… Господи, она же Володьку даже не «папочкой», а «папулечкой» называла, и для нее не было (да уже и не будет) в мире человека лучше его. И как я ей и ее маме расскажу, что их единственный папулечка погиб страшной смертью и я даже и не видел этого? Это же будет невозможно представить… Здесь я понял, что если буду думать об этом и дальше – тупо заплачу, а это командира любого ранга точно не красит. Поэтому я с усилием сделал каменное лицо и продолжил слушать доклад Шестакова.

Первому батальону досталось меньше, но в целом тоже не особо повезло. В обороне, при дуэлях с атакующими танками, они пострадали не сильно, но зато по ним, похоже, пришелся основной удар авиации. Сгорело семь танков, еще четыре требовали заводского ремонта. Причем формально требующие ремонта танки были целыми и даже не особо поврежденными, но на всех этих машинах от сильных ударов не пробивших броню болванок (вот гадство!) вышел из строя узел с электрическим приводом, который вращал гидронасос вертикального наведения орудия, – в итоге электрогидропривод вертикального наведения требовалось менять полностью и не имевшие даже сквозных пробоин танки были абсолютно небоеспособны. Один из поганых конструктивно-производственных дефектов «революционного» «Т-64», из числа тех, что выявляются только в условиях реальной эксплуатации… В батальоне погибло пять экипажей. И, что хуже всего, тяжело ранило второго моего приятеля, Мишку Каримова. Ракета (то ли «Мэйверик» с «А-10», то ли какой ПТУР попроще, вроде «Тоу» с вертолета) попала в его командирский танк, проделав в башне небольшую пробоину. Но этого хватило, чтобы он получил множественные ранения в грудь, голову и шею, то ли фрагментами ракеты, то ли вторичными осколками собственной брони. Медики отправили его в тыл в числе первых, но что выживет, не гарантировали, поскольку он много крови потерял, да и дорога до ближайшего госпиталя неблизкая. Но я все-таки надеялся, что в данном случае все обойдется и бог избавит меня от возможного тяжелого разговора еще и со второй вдовой…

В итоге в сухом остатке имеем в полку 24 «Т-72» и 29 «Т-64». Фактически вместо трех батальонов – два неполных и один комбат вместо трех, а в нашем мотострелковом батальоне из почти 500 человек списочного состава после вчерашнего и сегодняшнего осталось 242 и меньше половины техники… А что делать? Да уж, дороговато обходится нам этот интернациональный союзнический долг по защите свободы и независимости братской ГДР.

Правда, НАТО сегодня тоже не слабо умылось кровью – перед фронтом нашего полка Шестаков успел насчитать 20 горелых, подбитых и брошенных «М1», 12 «Леопардов-2», 24 «М-60А-3», 26 «Леопардов-1», 5 М-2 «Брэдли», 12 «М-113» и 5 БРМ «Лухс» и более 350 трупов североатлантических вояк. Это не считая той техники, что стояла впереди нас в лесу, и той, которую расхреначила на дальних подступах, за лесом, наша авиация.

Наколотили мы их железок, можно сказать, не хило, формальный повод для какой-никакой радости был. А с другой стороны – что толку? Ведь погибших пацанов все равно уже не вернуть, а до каких пор эта война продлится – черт его знает. Только сдается мне, она не кончится даже после того, как мы займем ФРГ и Бельгию с Голландией. Если только кто-нибудь у них там, на самом верху, до этого момента не надавит заветную красную кнопку…

– Стоп, – сказал я, прерывая доклад начштаба о потерях, поскольку мне в голову пришел один важный вопрос, который следовало задать раньше. – Товарищ капитан, а кто сейчас командует полком?

Вопрос был закономерный – практически все управление полка выбило еще накануне, а из командиров батальонного звена вокруг нас собрались далеко не все. Стоявшие рядом со мной и Шестаковым офицеры (все трое моих ротных – Кутузов, Дружинин и Маликов, а также уцелевшие из первого батальона Салданов и Демахин и Посохин из второго) молча переглянулись.

– Конь в пальто, – усмехнулся Шестаков.

– Не понял юмора? – удивился я.

– Ты командуешь, драгоценный ты наш, – пояснил он с грустной улыбкой.

– Это как так? – не понял я.

Оказалось, что самые плохие новости мой начштаба придержал напоследок. В общем, исполняющий обязанности комполка майор Качан погиб – в его КШМ попала авиационная ракета. Отиравшийся возле него мой замполит Угроватов получил сильную контузию и ранение в руку и был уже отгружен в тыл. Начальники штаба и замполиты первого и второго батальонов тоже были убиты или ранены. Вот и получалось, что никого старше меня по званию и по должности в полку (а точнее, в том, что от полка осталось) не оказалось. То есть мотострелковым батальоном у нас командовал майор Шаймарданов, но и его сегодня серьезно ранили в обе ноги. В итоге он отбыл в тыл, сдав командование своему начштаба капитану Синицину. Кроме него у нас в полку была еще пара снабженцев в этом звании, но тыловики в данном случае были не в счет. Все-таки умеет НАТО выбивать руководство, ох умеет. Уже второй день довольно точно гвоздит по штабам, прямо-таки будто по заветам председателя Мао. Однако обезглавить нас не так-то просто, Советская армия она сродни лернейской гидре – вместо срубленных голов всегда отрастают новые…

– Так, – спросил я Шестакова, – выходит, что – мне принимать командование?

– Выходит, так, – ответил он и добавил: – Поздравляю, товарищ майор!

– С чем? – удивился я. – Окстись! Если и дальше пойдет такими темпами, от нас недели через полторы останется неполная рота, возглавляемая лейтенантом… Давай-ка лучше запроси дивизию для прояснения ситуации…

Шестаков на это только усмехнулся и полез в свою КШМ, начав вылавливать в мировом эфире родное командование. Штаб дивизии очень долго не отзывался.

Потом в наушниках, которые протянул мне радист кэшээмки, возник совершенно незнакомый голос. Меня терпеливо выслушали, а потом приказали уточнить потери в людях и технике и пока оставаться на месте. Командование приказали принять старшему из офицеров, то есть мне, майору Трофимову.

– И что дальше? – поинтересовался я у скрытого за радиоэфиром неведомого начальства.

– Ближе к вечеру к вам прибудет офицер из штаба армии, он лично сообщит вам все подробности относительно ваших дальнейших действий…

Как говорится, и на том спасибо.

И верно, к вечеру, когда канонада окончательно ушла за горизонт, а мы оправились от предшествующего боя настолько, что даже развернули походные кухни и начали готовить ужин, с востока действительно показалась недлинная колонна, направлявшаяся не «вперед на запад», а явно по нашу душу.

Впереди – «уазик-469», за ним шесть седельных тягачей «МАЗ-537» с полуприцепами-танковозами «ЧМЗАП-9990». На полуприцепах стояли зачехленные танки с развернутыми назад башнями. Завершали колонну два десятка бензозаправщиков и тентованных «Уралов».

Из пыльного «уазика» вылез незнакомый моложавый и полноватый подполковник в мятой полевой форме, имевший крайне задерганный и не выспавшийся вид. Судя по «поплавку» Военной академии имени М. Фрунзе и планкам нескольких наград (орденок «За службу Родине» и несколько юбилейных медалей) на неширокой груди, выдававших в нем штабного просиживателя штанов, – типичный «адъютант его превосходительства».

На все окружающее нас подпол смотрел незамутненным взором праведника, случайно угодившего в ад, а по обиженному выражению лица подполковника можно было подумать, что это все мы, чисто из врожденной вредности, устроили эту самую войну, заставив его высокоблагородие мотаться куда попало и неизвестно за каким.

Сопровождала подпола очень характерная парочка – мордастый сержант-водила с модной стрижкой и иконостасом значков классного специалиста на груди (явный без пяти минут дембель) и длинный, очкастый младший сержант студенческого вида, который вытащил из «уазика» роскошный портфель своего начальства (явный писарчук-интеллигент, из числа тех, что попадают в армию по непонятной иронии судьбы).

Когда прибывший начальник представился, оказалось, что фамилия у этого подпола была смешная – Любкин (в школе его с такой фамилией наверняка задразнивали, хотя если, к примеру, мамку будущего подпола звали Любой, это, возможно, было даже удобно), и раньше я его вроде бы не видел, хотя смутно помню, что вроде бы когда-то я его мог видеть издали в свите гладеньких шестерок то ли генерал-лейтенанта Скокова, то ли генерала армии Зайцева, на каких-то больших довоенных учениях. Только выглядел тогда этот подпол не в пример солиднее, как большому начальству и полагается. Как говорят в моем родном Краснобельске по поводу разных мелких национальных «зур-начальников» областного масштаба, «палка, два струна – я хозяин вся страна»… Хотя в данном случае я мог и ошибиться.

– Кто здесь старший? – вопросил прибывший «бог войны», отряхиваясь и разминаясь после долгой дороги. На его хромовых сапогах и мундире лежал толстый слой пыли.

– Я! – доложил я. – Майор Трофимов!

На сей раз он посмотрел на меня, как добрая, но строгая бабушка на обделавшегося маленького внучонка. Здесь я его где-то понимаю, поскольку меня, с моей солдатской рожей, в танкошлеме и черном комбезе без погон, можно было отличить от любого другого солдата или сержанта только по офицерскому ремню и планшетке через плечо (пистолетная кобура на боку у советских танкистов никогда не являлась отличительным признаком командира). Меня и прежде часто принимали за солдатика, и в Эфиопии и задолго до того, и не только товарищи начальники. Самый смешной случай был на моем первом месте службы, под Кандалакшей. Я уже был ротным, и как раз во время паркового дня во вверенное мне подразделение прибыл новый комвзвода – выпускник Харьковского танкового командного училища, отличник боевой и политической подготовки лейтенант Панасюк. Явившись в боксы с техникой в своей парадной форме и сшитой на заказ фуражке и узрев меня, торчащего из башенного люка «Т-54» (в нашей, как ее иронически именовали, «таежно-гвардейской дивизии» тогда кроме «Т-62» были не только «Т-55», но и «Т-54», а также разведбат, укомплектованный «ПТ-76»), сделал страшное лицо и возгласил:

– Эй ты, чувырло, а ну офицера позови!

После этого, естественно, началось кино. Сначала я доходчиво объяснил ему, кто я такой, а затем произнес изобиловавшую образными сравнениями, синонимами, эпитетами, гиперболами, метафорами, междометиями, неопределенными глаголами и специфическими местными поморскими выражениями речь минут на пять-десять, которая включала обширный экскурс в некоторые элементарные функции человеческого организма и генеалогию как лично лейтенанта Панасюка, так и его далеких предков. Панасюк выпал в осадок, а присутствовавшие при сем бойцы меня после этого еще больше зауважали. Эх, давно же это было, словно в другой жизни…

Между тем, критически обозрев мой внешний вид, подпол недовольно пожевал губами и спросил:

– Какие у вас потери, майор?

– Чувствительные, но не смертельные. По танкам до трети списочного состава, мотострелковый батальон – половина личного состава и больше половины техники!

– Воевать вы далее способны, майор?

– Так точно, а что, уже есть кто-то, кто неспособен воевать?

– Есть, майор. За прошедшие двое суток танковые и мотострелковые полки некоторых наших дивизий потеряли более двух третей личного состава и техники и, по факту, утратили боеспособность. Вам в данном случае еще повезло…

– Товарищ подполковник, а как вообще обстановка? Ядерная война еще не началась?

– Если бы она началась, мы бы с вами, майор, сейчас тут не разговаривали… Американцы до сих пор упорно не желают признавать, что в Европе вообще идут какие-то боевые действия, – их новостные агентства передают только информацию о ядерном взрыве на территории ГДР, перестрелках на границе ГДР и ФРГ и о блокаде Западного Берлина. И во всех газетах то же самое. Хотя на самом деле на севере ФРГ наши войска уже практически заняли Копенгаген и Гамбург и ведут наступление в центре на Бонн и Кельн, а на юге заняли Нюрнберг и продвигаются на Штутгарт и Мюнхен. В общем, майор, принимайте командование над оставшимися от вашего полка подразделениями и в дальнейшем можете именовать себя сводной танковой бригадой или сводным отрядом с прежним номером и титулами вашего полка. Ваш позывной – «Аленький-5». Я привез вам небольшое пополнение материальной части – пополните боезапас и запасы горючего и к вечеру завтрашнего дня постарайтесь выйти вот сюда. – И он достал из своего планшета карту. – К городу Ламмерсдорфу, юго-восточнее Ахена, на стыке западногерманской, бельгийской и голландской границ.

– Это же почти сто километров, – сказал я, уточняя маршрут по своей карте. – И если прорываться с боем, по времени можем не уложиться…

– В серьезные бои вам ввязываться вряд ли придется. Сейчас бои уже идут вокруг Кельна, Бонна и Кобленца, а Рейн перейден нашей армией уже в нескольких местах – натовцы не смогли или не успели уничтожить основные мосты. Неприятности вам могут доставить разве что авианалеты, но их интенсивность уже сильно снизилась – у противника очень большие потери. Правда, бдительность не снижайте, командование все-таки не исключает возможности локальных ядерных ударов. Пусть ваши пэвэошники и радиационно-химическая разведка будут все время начеку. В общем, завтра к вечеру вам надлежит выйти в заданный район и доложить о прибытии. Позывной штаба вашей дивизии «Аленький-1». Если приказы будут исходить непосредственно от штаба армии или группы войск, с вами свяжется позывной «100» или «102». Да, вот вам, майор, дополнительные документы.

С этими словами подпол выдал мне две дополнительные карты (на одной из них было, ни много ни мало, бельгийское побережье Ла-Манша) и четыре толстых запечатанных пакета с трехзначными номерами, извлеченные из портфеля интеллигентным писарчуком в звании младшего сержанта. Один из пакетов, с номером 339, я должен был вскрыть в случае полной потери всякой связи (то есть, надо полагать, в случае начала той самой ядерной войны), а пакеты с номерами 338, 337 и 336 следовало вскрыть, получив соответствующий приказ о их вскрытии из штаба. Я так понял, что в пакетах были планы моих действий в особо критических условиях.

– За утерю или вскрытие этих пакетов без приказа – расстрел, – искренне «обрадовал» меня подпол и добавил: – Действуйте, майор!

Что же, действуйте так действуйте. Приказы начальства надо выполнять.

С танковозов между тем сгрузили то самое «пополнение матчасти» – четыре «Т-72» раннего выпуска и два «Т-64А». Все новые, видимо, снятые с паркового хранения. Не бог весть что, но все-таки лучше, чем ничего.

Соляр из цистерн уже перекачивался в наши топливозаправщики, а снаряды и прочие запасы из «Уралов» перегружались на наш транспорт. Затем подпол Любкин приказал нам погрузить на трейлеры шесть подбитых танков, требующих ремонта. Тоже правильно – чего же порожняком-то обратно ехать? Пока лебедки «МАЗов» втягивали на полуприцепы танки-инвалиды, подпол мне приказал отрядить с ним безлошадных мехводов, не меньше десяти человек, а лучше всех, сколько есть.

Пояснил, что сейчас потребуется гнать своим ходом новые танки для замены подбитых с тыловых баз. Тягачей-танковозов у нас, как обычно бывает в таких случаях, остро не хватало.

Всех я ему, разумеется, не дал, поскольку мехвод в танковых войсках – самый полезный член экипажа. Я отрядил с ним двенадцать человек, во главе со слегка контуженным техник-лейтенантом Рашидовым. Наскоро поужинав (сам подпол от нашей еды брезгливо отказался, лишь попив жиденького чайку, а вот сопровождавшие его лица отъели из полкового походного котла довольно изрядно), они уехали с колонной подполковника – я очень надеялся, что они скоро вернутся в родное подразделение, разумеется, вместе с новыми танками.

Освободившиеся кузова уходящих на восток «Уралов» были использованы для вывоза в тыл наших оставшихся раненых (санитарного транспорта у нас было немного, и в первую очередь, конечно, вывозили самых тяжелых), а также тел погибших – подпол довел до нашего сведения приказ, согласно которому убитых полагалось не хоронить на месте, а складировать и отправлять в тыл, видимо, на предмет погребения там. Называется, благословил на ратные подвиги, успокоил и приободрил, козлина штабная…

В общем, в сумерках он со своей колонной наконец уехал, а мы остались.

А дальше – как хочешь, так и воюй…

Те, кто на другой стороне-6. Командир эскадрильи «А-10» 81-го тактического авиакрыла ВВС США подполковник Саймон Келли. 12 июня1982 г. Середина второго дня войны.

Еще неделю назад никакой продвинутый аналитик из высоких штабов ни за что не подумал бы, что их эскадрильи хватит всего лишь на два дня войны.

Хотя подполковник Келли очень сильно сомневался, что высокое начальство вообще когда-либо думало о именно таком сценарии возможной войны. Конечно, если бы все пошло действительно всерьез, война бы началась и кончилась часа за полтора, раз и навсегда, и на всей планете уже не существовало бы летчиков, моряков, танкистов и пехотинцев, а были бы только покойники и те немногие, кому чисто случайно повезло остаться в живых…

В общем, эта война началась только вчера, а уже сегодня подполковник Келли сажал последний, еще сохранившийся от всей его эскадрильи «А-10» с остановившимся двигателем на короткую полосу так и оставшегося безымянным аэродромчика между Ахеном и Дюреном.

Хвост штурмовика прилично измочалило близким разрывом ракеты «воздух-воздух», и только благодаря своей феноменальной живучести «бородавочник» все еще более-менее держался в воздухе. Половина систем самолета уже не работала, и Келли не знал, с какой еще бякой ему придется столкнуться при заходе на посадку и непосредственно при приземлении. Догадываясь, однако, что ничего хорошего впереди не будет. И бяка не заставила себя ждать – при касании ВПП вроде бы вполне нормально выпустившиеся стойки шасси с лязгом сложились и самолет пополз по полосе на брюхе, высекая искры и теряя по пути антенны, подкрыльевые пилоны для подвески вооружения, створки шасси и прочие детали.

Хорошо, что аппарат все-таки не загорелся. Келли, с трудом открыв фонарь, вылез из кабины и, скинув шлем и кислородную маску, осознал, что его эскадрилья, похоже, действительно окончательно кончилась, что бы там кто ни говорил. Лежавший на полосе подломанный штурмовик больше всего напоминал смятый пластилиновый самолетик, а не грозное оружие, перед одним видом которого должны были трепетать танковые армады Советов (по задумке пропагандистов из Пентагона, разумеется)…

Сегодня они успели выполнить всего два боевых вылета звеном. Четвертый «А-10» им перегнали накануне – где уж его взяли, Келли никто не объяснил, но после осмотра выяснилось, что это была предсерийная машина, похоже, из числа тех прототипов, которые когда-то были отправлены в Западную Европу для войсковых испытаний. Правда, в данном случае Келли и его парней волновало только то, что самолет был вполне исправен.

В первом, утреннем вылете для их четверки «А-10» все прошло на удивление гладко, поскольку первую скрипку на сей раз играли палубники – штурмовики «А-6» и «А-7», стартовавшие с болтавшегося где-то в Северном море атомного авианосца «Дуайт Эйзенхауэр». Морские летчики до этого момента не участвовали в боевых вылетах на этом театре (на других театрах, где все боевые действия, похоже, пока носили демонстративно-прощупывающий характер, впрочем, тоже) и атаковали реальные наземные цели первый раз в жизни. Келли только криво усмехнулся, увидев при подлете к линии фронта впереди и выше себя четкий строй увешанных бомбами бело-серых флотских машин с яркими эмблемами на килях, направлявшихся для удара по наступающим мехколоннам русских.

Он-то уже более чем хорошо знал, как обычно проходят такие налеты и чем они кончаются. Учитывая, что количество передвижных наземных зенитных средств у чертовых коммуняк, как оказалось, многократно превышало самые пессимистические прогнозы высоколобых штабных стратегов, а ЗСУ и мобильные ЗРК русских, похоже, могли точно стрелять с ходу, чего не снилось армии США с ее «Вулканами» и «Чапарелами». Только германские «Гепарды» и «Роланды» были где-то сопоставимы с зенитным оружием русских.

О том, как наземная ПВО и истребители Советов проредили неопытных морячков во время этого налета, Келли вспоминать не хотелось. Это был просто кошмар, и даже солидное прикрытие из палубных «Фантомов» и «Томкэтов» не защитило экипажи «Корсаров» и «Интрудеров».

Зато пока советские «МиГи» были заняты палубниками (от количества целей у пилотов красных, должно быть, разбегались глаза), их звену удалось практически незаметно подойти к атакующим танкам на малой высоте и поразить несколько русских танков и прочих бронемашин, после чего почти без повреждений вернуться назад, избежав губительного огня наземной ПВО русских.

На первом задании их звено сохранило боеспособность, но во втором вылете «бородавочников» закономерно ожидал разгром. Это был совместный вылет с шестеркой немецких «Фантомов», четыре из которых несли бомбы, а два шли в непосредственном сопровождении. Дальнее прикрытие должна была осуществлять пара «F-15».

Конечно, удар Келли и его пилоты нанесли, но его результат с самого начала был сомнителен. Уж больно дорогой была цена за него. Сначала русская наземная ПВО сбила все четыре ударных «Фантома», а затем «А-10» капитана Иокалиса был сбит «МиГ-23» непосредственно над целью. Катапультироваться капитан не смог или не успел, возможно, был убит еще в воздухе. Машина лейтенанта Маркшэма была подбита огнем наземной ПВО, и он катапультировался, не желая дальше испытывать судьбу, кое-как протянув километров сорок за линией фронта. Впрочем, в нынешних условиях катапультирование почти наверняка означало «пропажу без вести на поле боя». В наземных войсках НАТО царила неразбериха, связь была крайне неустойчивой, а вертолеты ПСС (как и любые другие) практически не летали – небо контролировалось противником и любая воздушная цель немедленно атаковалась. Любой натовский вертолетчик, поднявшийся сейчас в воздух, становился банальным самоубийцей. Соответственно, любой пилот, воспользовавшийся катапультой, пусть даже и над своей территорией, был изначально обречен на долгое, практически бессмысленное шатание по земле в условиях полного незнания обстановки и отсутствия нормальной связи. А в плане эвакуации можно было рассчитывать лишь на случайно подвернувшийся попутный наземный транспорт.

А самого Келли и лейтенанта Уэйна долбанули ракетами «воздух-воздух» с дальней дистанции, уже во время возвращения, практически на подходе к аэродрому базирования. Самое поганое было в том, что атаковавших истребителей Келли и его ведомый не видели, а земля их об этом тоже не предупреждала, что говорило только об одном – исправных радаров у ВВС НАТО осталось раз, два и обчелся…

Вроде бы Уэйн сумел катапультироваться, но для Келли это было слабое утешение. Через три часа Келли и уцелевший техсостав уже летели на «Геркулесе» в сторону Англии – был получен приказ отбыть в Штаты за новой техникой. Сопровождаемый парой «Фантомов» «С-130» словно пуганая ворона стелился на предельно малой высоте, опасаясь почти неизбежного обнаружения и перехвата. Но на этот раз им повезло, хотя сопровождавшие транспортник истребители и были кем-то атакованы, вступив в бой.

А через шесть часов, уже сидя в направляющемся из затемненного лондонского Хитроу через Атлантику «С-141», Келли поразился количеству «безлошадных» пилотов из самых разных эскадрилий, летевших этим же бортом. А их, не считая техников и прочего наземного персонала, было на борту «Старлифтера» человек сорок.

Словоохотливый чернявый майор Сильверстайн (коренной южанин Келли сразу же заподозрил, что «девичья» фамилия у этого обладателя длинного горбатого носа точно была «Зильберштейн»), который, если верить его собственным словам, летал на «F-16», объяснил Келли, что, скорее всего, их с ведомым сегодня подловили русские «МиГ-25», которые теперь в немалом количестве вылетали на перехваты и «свободную охоту» над ФРГ, Бельгией и Голландией. По мнению майора, средств для борьбы с «МиГ-25» у НАТО не было. То есть они, конечно, были, но ни исправных радаров, ни ЗРК «Усовершенствованный Хок», ни истребителей типа «F-14» у Североатлантического блока сейчас практически не осталось. А для организации целенаправленных воздушных засад с какой-нибудь «приманкой» (как это совсем недавно делали израильтяне над Голанскими высотами или долиной Бекаа) у ВВС НАТО не было ни времени, ни самолетов, ни хотя бы локального превосходства в воздухе…

Более того, Зильберштейн рассказал, что при одной из попыток налета на территорию ГДР он видел в воздухе русский истребитель совершенно неизвестного типа (который, кстати, и подбил самолет майора, сбив перед этим его не успевшего катапультироваться ведомого), по его словам, «нечто среднее между «МиГ-25» и «F-15». Но, по его же словам, люди из армейской разведки ему не поверили…

Глава 16.Джентльмены и леди

3-я эскадрилья RAF. Полевой аэродром в районе Клоппенбурга. Нижняя Саксония. ФРГ. Ближе к вечеру 12 июня 1982 г. Второй день войны.

От только что севших на поспешно выложенную металлическими полосами короткую ВПП «Харриеров» остро воняло керосином. Техники уже возились вокруг них, спеша дозаправить самолеты, перезарядить 30-мм пушки и подвесить под них новое вооружение, взамен израсходованного.

Авиабазу «Гютерсло» русские разбомбили еще вчера вечером, но 3-я эскадрилья вовремя успела получить приказ о передислокации и в последний момент выйти из-под удара, приземлившись на этой новой точке базирования – до начала боевых действий здесь, похоже, базировались немецкие полицейские и пограничные вертолеты (несколько этих машин и сейчас стояло в зачехленном виде, чуть в стороне, в единственном здешнем запертом ангаре, технический транспорт был выстроен в линейку позади него), и нормальная ВПП тут отсутствовала как факт. До начала этой войны саперы успели положить здесь очень условное покрытие из дырчатых металлических плит и полос, но о том, чтобы оборудовать на этом месте нормальную, пусть и короткую взлетную полосу они как-то не подумали. Никто, похоже, не предполагал, что этой точкой RAF вообще когда-нибудь воспользуются, поэтому здесь не было даже обваловок вокруг самолетных стоянок и элементарных средств маскировки. Соответственно, вертикальный взлет и посадка отнимали у пилотов «Харриеров» немало лишнего топлива, а подвешенные под крылья каждого «Харриера» для компенсации этого самого расхода два 865-литровых ПТБ сильно снижали боевую нагрузку, но это было привычно по довоенным учениям, а значит, не так уж и смертельно. В любом случае эта «вертикалка» никогда не была способна заменить нормальный истребитель-бомбардировщик.

В конструкцию «Харриера» было заложено очень много полезных вроде бы функций, но одна беда – все эти функции по отдельности данный самолет выполнял крайне плохо и в итоге истребителем для воздушного боя был никаким и штурмовиком ниже среднего. Из-за той самой революционно-чудесной, по задумке конструкторов, «вертикальности» «Харриер» остался дозвуковым аппаратом с не особо большой боевой нагрузкой и малым радиусом действия (конечно, лет десять назад, когда «Харриеры» еще только-только появились на вооружении и не имели аналогов нигде в мире, на них демонстративно летали и через Атлантику, с несколькими дозаправками в воздухе, но это все-таки была чисто рекламная бравада). Хотя сейчас большая дальность и не требовалась. Летать, как и предполагало до этого большинство пилотов, все равно приходилось практически «за ближний привод» или даже «за забор» – русские танки, несмотря ни на что, упорно продвигались все дальше на запад.

Разумеется, передислоцироваться на новую площадку посчастливилось далеко не всем. Сейчас в 3-й эскадрилье оставалось всего 9 «Харриеров» GR.3, включая одну «спарку» Т.2. Четыре самолета эскадрильи были за два неполных дня сбиты (два – «МиГами» и два – наземной ПВО противника), а еще два застрявших для устранения мелких повреждений и неисправностей в Гютерсло «Харриера» уничтожила русская ударная авиация во время налета на этот аэродром. Там же погиб и почти весь техсостав эскадрильи – сейчас самолеты обслуживал немногочисленный аэродромный персонал, выдернутый накануне из резерва или учебных подразделений (большинство из этих техников были знакомы с «Харриером» только теоретически), а аэродромная техника и оборудование были собраны вообще откуда попало.

Всего эскадрилья за неполные двое суток выполнила 12 боевых вылетов (в большинстве случаев летчики действовали звеньями, и только два раза пришлось вылетать полным составом эскадрильи). Каждый раз пилоты неизменно делали командиру преувеличенно бодрые доклады об уничтожении в каждом вылете большого количества боевой техники противника (лейтенант Колдем даже отчитался о сбитом «МиГ-21», хотя объективных доказательств этому не было никаких, поскольку фотокинопулемет на его самолете оказался банально не заряжен пленкой). В редкие моменты, когда была радиосвязь, комэск Доннел передавал эти отчеты наверх. Если верить им, Советы уже должны были потерять чертову уйму людей и техники, но их почему-то не становилось меньше и темп вражеского наступления не снижался.

А сейчас состояние сквадрон-лидера Питера Доннела и вовсе было близко к таковому у выжатого лимона. Даже пить чай не хотелось, хотя приближалось время файф-о-клока и все пилоты и офицеры уже собрались для этого почти ритуального (для англичан) действа в одноэтажном здании, которое раньше, похоже, служило винтокрылым полицейским ФРГ канцелярией, но сейчас использовалось как импровизированная столовая. Традиция этого самого пятичасового чаепития, по мнению самого Доннела, конечно, была анекдотической, но отчего-то оказалось, что в его эскадрилье собрались, культурно выражаясь, «люди, воспитанные в староконсервативной среде», которые воспринимали эту забаву всерьез. И уже вчера, сразу после передислокации сюда, подчиненные пили этот самый «пятичасовой чай» с толком-чувством-расстановкой, в самом дурном стиле джентльменов викторианской эпохи. Правда, ничего плохого в этом сквадрон-лидер не видел – все равно здесь не было нормальной кухни или буфета и питаться приходилось всухомятку.

Вообще, откровенно говоря, Доннелу сейчас очень хотелось ввести в организм некоторое количество бренди, скотча или любого другого крепкого алкоголя и благополучно забыться на какое-то время. Только так он, возможно, смог бы избавиться от дрожания рук, шума в ушах, постоянной тяжести в голове (последствия маневренных полетов на малой высоте в тяжелом шлеме при плохой радиосвязи) и слезотечения из глаз, в которых до сих пор маячила рамка прицела с мелькавшей за ней, покрытой зенитными вспышками землей.

Похоже, некоторые его подчиненные уже начали снимать стресс подобным способом; например, у погибшего сегодня флайт-лейтенанта Уиндроу во время радиопереговоров на подлете к цели язык заплетался, словно лейтенант был пьян или как минимум с похмелья. Если бы их перед вылетом осматривал нормальный медик, он бы ни за что не выпустил Уиндроу в воздух. Но сейчас никому не было дела до подобных субтильностей мирного времени. И вообще, на этой точке вся медицина была представлена единственной санитарной автомашиной и неким «военным лекарем» (судя по нелепой внешности и довольно хамской манере общения с господами военными – из студентов или интернов) в чине сержанта, который мог оказать разве что первую помощь при ранении. Уж какие тут медосмотры…

Доннел молча сидел на металлическом ящике и, глядя, как техники заканчивают свои ковыряния в подфюзеляжных контейнерах 30-мм пушек «Аден» его «Харриера» (рядовой и сержантский состав тоже, похоже, собирался побаловаться казенным чайком), курил, пренебрегая элементарной техникой безопасности, и невесело размышлял. А размышлять было о чем.

С одной стороны, их эскадрилья пока сохраняла боеспособность, хотя и потеряла за неполных два дня треть техники и личного состава (правда, на фоне потерь многих других авиачастей Королевских ВВС и ВВС НАТО в целом это было не таким уж плохим результатом). А с другой – во время возвращения с последнего боевого задания (они пытались атаковать мост через Везер севернее Ганновера, по которому шли сплошным потоком русские танки, в сам мост не попали из-за плотного огня ПВО и потеряли один самолет, добившись нескольких попаданий в танки и БМП на подступах к мосту, при этом их никто не прикрывал, а разведданные для удара были выданы самые что ни на есть приблизительные) окончательно пропала связь. Она и до этого была, мягко говоря, неустойчивой, из-за чего приказы приходили то из штаба 1-го британского корпуса, то из Брюсселя, непосредственно от командования ВВС НАТО. Все последующие попытки связаться с вышестоящими штабами оказались тщетными. Поэтому, чисто механически отдавая техникам приказы дозаправить и довооружить самолеты, Доннел на самом деле не знал, что ему и его парням предстоит делать дальше, – куда лететь и кого именно бомбить.

Вообще, начавшаяся война была какой-то уж очень странной. С самого начала Доннел ожидал чего угодно, но только не этого. Казалось бы, самая настоящая война идет уже почти двое суток, и где столько раз публично обещанные американские атомные бомбы и ракеты, которые уже должны сыпаться дождем на наступающие войска и тылы Советов? (Правда, при одной мысли о том, что где-то поблизости вдруг начнут подниматься к небу атомные грибы, Доннелу становилось нехорошо.)

И вместо этого американцы в самом начале зачем-то сбросили две атомные бомбы на какой-то мелкий восточногерманский городишко где-то под Ростоком, а теперь даже не изволят признавать ни эту бомбардировку, ни сам факт каких-либо боевых действий в Европе, выдавая в теле– и радиоэфир, а также на газетные страницы какую-то маловразумительную туфту. А вслед за ними упорно молчали в тряпочку по этому же поводу и СМИ Великобритании и всего Соединенного Королевства.

И это при том, что со вчерашнего дня, когда американская авиация с Милденхолла, Фейфорда, Лайкенхита, Алконберри, Кроутона, Гринэм-Коммона и других английских авиабаз начала совершать боевые вылеты по целям в ФРГ, русские начали атаковать эти авиабазы, в том числе и с применением крылатых ракет. И хотя, пока Советы действовали достаточно аккуратно и не атаковали гражданские объекты, занимаясь (и не без успеха) в основном подавлением островной ПВО, люди, только что прибывшие из Англии (в частности, солдаты, доставлявшие на эту точку боеприпасы и топливо), рассказывали, что на Британских островах уже началась неслабая паника. Якобы население массово устремилось в сельскую местность, подальше от крупных городов, и ринулось скупать товары первой необходимости – консервы, крупу, муку и прочее. На основных трассах многокилометровые пробки, а в супермаркетах и аптеках очереди. Доннел очень надеялся, что Эмме с детьми хватит ума собрать манатки и как можно быстрее убраться в Керкубри, к тестю и теще, – уж эту-то глухую деревню русские точно будут бомбить в самую последнюю очередь.

Интересно, в какие же это игры нынче играют драгоценные заокеанские союзнички? Хотят опять, как во время прошлой мировой войны, открыто вступить в боевые действия годика через два-три после их начала? Снова на чужом горбу в рай?

Доннел молча смотрел, как технари, закончив с дозаправкой и вооружением самолетов, уходят к большой брезентовой палатке, служившей им столовой.

Теперь им и пилотам оставалось вполне обычное занятие – сидеть и ждать. Вопрос – чего именно ждать?

Доннел еще раз посмотрел на вытянутые в линию серо-зеленые «Харриеры» (здесь самолеты стояли даже без маскировочных сеток), подсознательно понимая, что сейчас их можно запросто накрыть одним точным авиаударом – абсолютно никаких средств ПВО (даже ПЗРК или зенитных автоматов) на этой точке не было, а обещания вышестоящих штабов насчет того, что «противовоздушную оборону должны обеспечить наши немецкие союзники», пока что обещаниями и оставались. Тем более что немцам, похоже, было абсолютно наплевать на интересы англичан. Когда первый английский техперсонал прибыл на эту точку, немцы (а здесь торчало всего трое охранников и пара техников, оставленных больше для порядка), не задавая никаких вопросов, заперли и опечатали ангар и вышку управления полетами, после чего быстро и молча уехали, заодно увезя с собой ключи от всех помещений (включая сортир) и местных машин техобслуживания. В итоге, чтобы попасть в ту же столовую, английским техникам пришлось ломать дверные замки…

В этот момент у въездного шлагбаума аэродрома, за ограждением из проволочной сетки (колючкой дисциплинированные немцы объект в свое время не обнесли, по-видимому, больше полагаясь на расставленные вокруг этой вертолетной площадки крупные таблички с запретительными надписями и сознательность местного населения), возник какой-то шум – некая комбинация звуков, которые Доннел до этого не слышал. Сначала это вроде бы был звук автомобильных моторов и скрип тормозов, а потом там начали орать многочисленные голоса. Сквадрон-лидер погасил и отбросил в траву недокуренную сигарету и напрягся, обратившись в слух. При этом из столовой или из палатки техсостава никто не выглянул – похоже, подчиненным Доннела было начхать на любой шум и даже появление у ворот русских танков не прервало бы «священной чайной церемонии»…

Через минуту от белой будки охраны отъехал камуфлированный в два оттенка зеленого цвета открытый «Лендровер», который целенаправленно покатил прямо в сторону Доннела. Сквадрон-лидер поднялся на ноги и, застегнув ворот серо-зеленого летного комбинезона, двинулся навстречу машине, уже понимая, что на въезде возникла какая-то нехилая суета, похоже, требующая его личного вмешательства.

Заскрипев тормозами, «Лендровер» остановился перед ним. Импровизированный аэродром сейчас охраняло неполное отделение шотландских стрелков, и за баранкой вездехода сидел как раз длинный белобрысый сержант, командовавший этим отделением, чью фамилию Доннел еще не успел запомнить.

– Сержант Эдейр, сэр! – небрежно козырнул, приложив два пальца к берету, сержант, тем самым очень кстати напомнив Доннелу свою фамилию. – Начальник караула!

– И что у вас там такое происходит, сержант? – поинтересовался Доннел. – Что вообще случилось?

– Там гражданские, сэр. У них ЧП, а у меня на такой случай никаких инструкций, да и радиосвязи нет…

Доннелу, как человеку военному, было вполне понятно желание сержанта получить в не предусмотренном стандартной инструкцией случае конкретный приказ старшего по команде. А с другой стороны – только этого ему сейчас не хватало «для полного счастья», разбираться с проблемами каких-то там гражданских. И ладно бы дело было в Англии, но какое ему и его пилотам дело до этих чертовых немцев, прах их побери?

– Ладно, сержант, – сказал Доннел, забираясь в «Лендровер» и усаживаясь рядом с водителем. – Поехали. Разберемся на месте, что у вас там за ЧП…

«Лендровер» резво рванул по траве к опущенному шлагбауму.

Первое, что увидел Доннел, когда «Лендровер» затормозил, – две машины, стоявшие на проходившей мимо аэродрома дороге.

Точнее сказать, не совсем стоявшие. Белый «Фольксваген-Гольф» с открытым багажником и водительской дверью лежал на боку, а у стоявшего впритык к нему старого сине-зеленого фольксвагеновского же микроавтобуса (такие кое-кто в Штатах и Европе именовал «Самба-Бусами») был слегка помят передок.

Ну да, явное столкновение. ДТП. Дорожно-транспортное происшествие. Подумаешь, экая важность. Мы же не дорожная полиция, меланхолично подумал Доннел, вылезая из открытой двери «Лендровера». Вообще дорога здесь, мимо забора их нынешнего места базирования, проходила с севера на юг и по ней мало кто ездил, тем более сейчас, когда все двигалось исключительно в направлении с востока на запад. По крайней мере, сам Доннел со вчерашнего вечера практически не видел на этой дороге гражданских машин. Да и, по-любому, столкнуться на дороге с минимальным движением, да еще и прямо возле ворот этой бывшей вертолетной площадки – это надо было суметь. Почему-то в голову Доннела не пришла мысль о том, что ДТП именно сейчас и в этом месте могло быть устроено сознательно. А если бы он при этом узнал, что телефонной связи с ближайшим городом по какой-то причине нет уже около часа, ему бы стало и вовсе нехорошо…

Хуже было другое – вокруг будки охраны орали по-немецки и английски возбужденные голоса, а за шлагбаумом толпилось человек пять шотландских стрелков (на шум, похоже, сбежалась чуть ли не вся изнывавшая от скуки немногочисленная аэродромная охрана, причем Доннел обратил внимание на то, что винтовка «L1A1» была только у одного из них) и человек десять гражданских субъектов обоего пола.

Судя по их, мягко говоря, неряшливому внешнему виду и мятой одежде, большому количеству разной нелепой бижутерии, а также жидким бородам и длинным немытым волосам парней и слишком легким одеяниям густо накрашенных девиц, это были типичные то ли панки, то ли рокеры. Точнее определить с первого взгляда Доннел не смог, по жизни он нечасто сталкивался с подобной публикой вблизи, хотя и такое бывало. В последние лет десять аналогичный народец составлял изрядный процент тех, кто устраивал разные антивоенные шествия, пикеты и прочие скандально-демонстративные акции возле некоторых крупных английских авиабаз (к примеру, у того же Гринем-Коммона, где янки помаленьку размещали свои крылатые ракеты, «протестанты» всех мастей, от лейбористов до феминисток, «зеленых» и даже каких-то явных сектантов, вообще прописались на постоянной основе). При этом некоторые представители всей этой длинноволосой братии были, несмотря на летнюю жару, облачены в кожаные куртки непонятных фасонов, что, на взгляд Доннела, было больше характерно для каких-нибудь байкеров или ультрас. Однако никаких мотоциклов у этих обормотов вообще не имелось.

Зато один здоровенный бородатый тип в кожаном пальто на пару размеров больше, чем надо, стоял чуть в стороне от остальных и со страдальческим выражением на лице держался правой рукой за локоть левой руки, и пальцы его левой кисти были испачканы чем-то красно-коричневым, очень похоже, что кровью.

Стало быть, в этом ДТП были и пострадавшие, а точнее – даже раненые. Веселый денек…

Но и это было не самое страшное. В центре, среди нескольких лежащих на земле сумок и чемоданов, солдаты и гражданские нагнулись над чем-то, лежащим на земле. При этом несколько патлатых девок самого профурного вида что-то истошно орали шотландским стрелкам по-немецки, а те их, похоже, совсем не понимали.

Неужто там труп? – подумал Доннел. Этого только не хватало… Можно подумать, уже мало было трупов за последние двое суток…

Но, подойдя ближе и не без труда растолкав с помощью сержанта Эдейра собравшуюся невеликую толпу, Доннел увидел, что это совсем не труп, а кое-что похуже.

В пыли, в окружении солдат и панков, стояла на коленях светловолосая молодая женщина, лицом и прической очень напомнившая Доннелу какую-то известную поп-диву (кого именно, Доннел не смог вспомнить), в белых туфлях и голубом, покрытом какими-то розовыми и желтоватыми цветами, очень свободном платье с отложным белым воротником. Женщина держалась обеими руками за неестественно большой живот и истошно орала на окружающих по-немецки.

– Идиоты! Я рожаю! Врача! – с большим трудом понял Доннел часть ее ругани.

Ему показалось, что подол ее платья мокрый, а значит, все было очень серьезно.

– Я рожаю! Воды отходят! – заорала женщина еще громче, увидев Доннела, на сей раз по-английски. Доннел не в первый раз бывал в ФРГ и, зная, как разговаривают по-английски западные немцы, с некоторым удивлением отметил, что акцент у этой бабы был совершенно не немецкий. Так говорили по-английски некоторые американцы и австралийцы, с которыми Доннел тоже, было дело, встречался. Хотя, может, она и не немка – мало ли кого сейчас могло занести в Западную Германию? Туристка хренова…

– Что смотрите, мерзавцы! – продолжала орать женщина по-английски со своим странноватым для этих мест акцентом. – Помогите уже кто-нибудь! Или вы хотите, чтобы я родила прямо здесь, на дороге, сволочи?!

Этого им сегодня только и не хватало – роды принимать…

– Сержант, что тут случилось? – спросил Доннел Эдейра, мрачно косясь на собравшихся нестриженых бездельников.

– Они столкнулись, сэр, – ответил тот каким-то виноватым тоном. – Прямо у нас на глазах. Сейчас это дело привычное. Беженцев дикое количество, и все всё делают как попало. За руль садятся первые попавшиеся, даже те, кто и ездить-то толком не умеет. Вот и получается черт-те что. По-моему, эта волосатая шпана – они ехали или поддатые, или под кайфом, но именно они и врезались в машину этой беременной курицы. Я сам за два дня видел с десяток аварий, сэр…

Волосатая шпана (явно знавшая хоть что-то по-английски и потому вполне понявшая слова Эдейра) при этих словах нехорошо посмотрела на сержанта, как, впрочем, и корчившаяся в пыли «беременная курица»…

– Да черт с ними, с авариями, сержант, – вздохнул Доннел. – Я другого не понимаю – почему это надо делать именно здесь, прямо возле нашего расположения…

Сержант на это только пожал плечами.

– Что вы от меня хотите? – спросил, слегка повысив голос, Доннел у той самой «волосатой шпаны» по-английски, ни к кому специально не обращаясь.

– Она же рожает, – ответила ему какая-то выступившая вперед симпатичная девица в драных джинсах в обтяжку и топике с изображением Боба Марли на довольно приличном английском (вот у этой девки акцент был привычным, типично немецким). – А вон у него сломана рука…

При этом она кивнула в сторону здоровенного бородатого молодца в мешковатом кожаном пальто и добавила:

– Офицер, у вас же какие-нибудь медики или хотя бы аптечка найдутся? Это же нельзя вот так оставлять…

Доннел при этих словах задумался, сделав страдальческое лицо.

Понятно, что принимать роды ему очень не хотелось. Ни лично, ни даже отвечать за подчиненных, которые будут это делать.

А с другой стороны – что он терял?

Здешние медики ему впрямую не подчинялись. Но отдать соответствующий приказ было не трудно. А то этому медицинскому хаму сержанту жизнь на войне, похоже, медом кажется. Пусть-ка немного поработают, а то, пока летчики совершают боевые вылеты и каждый раз рискуют своими жизнями, эти сытые бездельники тупо дрыхнут в своем санитарном фургоне. Клятву Гиппократа давали – вот пусть и помогают. Хоть вспомнят, чему их там учили. Ведь констатировать смерть и принять роды вроде бы должен уметь любой медик, вплоть до последнего дантиста или пластического хирурга, мастрячащего разным кинозвездам и просто потаскухам новые сиськи…

Сержант-медик сейчас явно торчал в столовке вместе с пилотами и собирался, как и все, пить чай. А значит, пострадавших надо было везти именно туда. Доннел ухмыльнулся, представив, как «обрадуется» эта «клистирная трубка», когда вместо чаепития получит себе под нос кучу проблем в виде роженицы и мужика с переломом руки (а перелом-то у этого хмыря, похоже, был открытый). То-то он запрыгает…

– Ладно, несите роженицу в нашу машину, – наконец принял решение Доннел.

– А со мной чего? – спросил мужик с окровавленной рукой.

– И вы садитесь, вас там осмотрят, перевяжут, шину наложат. Во всяком случае, я очень на это надеюсь, – ответил ему Доннел донельзя вежливым тоном.

Панки попытались нести женщину, стоящий у ворот часовой начал им помогать.

– Уберите лапы, кретины! – заорала та. – Вон ту сумку дайте! Сама дойду!

После чего, согнувшись и обхватив руками живот, с трудом дошла до «Лендровера», разместившись на заднем сиденье. Какой-то панк притащил следом за ней указанную сумку синего цвета.

– Что там? – спросил Доннел, пока Эдейр помогал женщине сесть в машину.

– Вы что, совсем дурак? – заорала роженица. – Там все необходимое для роддома! Экстренный комплект! Меня предупредили, что я могу родить в любой момент!

Вот и рожала бы где-нибудь дома или хотя бы в каком-нибудь другом месте, подумал Доннел, размещая довольно тяжелую сумку в ногах у роженицы.

Мужик со сломанной рукой забрался в машину сам и разместился на заднем сиденье, позади сержанта.

– Поехали, – скомандовал Доннел.

– А куда это мы едем? – поинтересовалась женщина, шумно дыша и выпучивая при этом глаза.

– Наш главный медик сейчас вместе со всеми, в столовой, – пояснил Доннел, когда «Лендровер» тронулся, и добавил: – Санчасти у нас, к сожалению, нет, а вот санитарная машина найдется…

Пока машина ехала мимо стоянок «Харриеров», Доннелу показалось, что травмированный мужик и роженица как-то уж очень внимательно смотрят по сторонам.

Через пару минут «Лендровер» наконец подъехал к импровизированной столовой.

В этот момент женщина вдруг перестала стонать и упражняться во вдохах и выдохах.

Что-то не то, понял Доннел – она там сознание потеряла, что ли?

Он попытался оглянуться, но в ту же секунду ему в горло с силой ударило что-то острое и твердое. Боли не было, было только безмерное удивление – он просто захлебнулся горячей соленой влагой, которая тугой струей потекла изо рта ему на колени. Последнее, что видел Доннел, – как сержант Эдейр, по подбородку которого текла кровь, утыкается лицом в баранку.

Он уже не видел, как «роженица», в поведении которой разом изменилось решительно все, одним движением открыла молнию стоящей в ногах сумки и на свет появились два израильских автомата «узи» с глушителями и запасные магазины для них. Рассовав магазины в боковые карманы своего обширного цветастого платья, женщина перекинула второй автомат и боекомплект бородатому напарнику, который сноровисто принял оружие и загнал обойму в автомат «сломанной» левой рукой. Женщина оглянулась по сторонам – со стороны поднятого въездного шлагбаума к стоянке «Харриеров» уже, пригнувшись, перебегали те самые «панки» с автоматическим оружием в руках, а через проволочный забор, неподалеку от импровизированной столовой, один за другим перелазили вооруженные парни в серо-зеленой форме натовского спецназа.

– Пошли, Манфред, – сказала по-немецки Ольга Смыслова (а это была именно она), резво вылезая из машины, и добавила: – Ты давай вон туда. Только тихо…

Ни на какую роженицу она больше нисколько не походила, разве что одеждой.

Ее бородатый напарник молча кивнул и двинулся в сторону палатки, где пил чай техсостав.

Сама Смыслова взвела затвор и как можно тише приоткрыла дверь столовой, где за шаткими канцелярскими столами, забыв обо всем на свете, полдничал английский летный состав в теплой компании медика и офицера связи.

Оружия под рукой ни у кого из англичан не было, а умереть все они собирались явно не здесь и не именно таким способом. Во всяком случае, у многих из них, видимо, были основания предположить, что смерть порой приходит к людям в довольно-таки нелепом облике, поскольку последнее, что все они увидели в своей жизни, – женщину в странном цветастом платье и вроде бы даже с большим животом, вдруг начавшую бесшумно стрелять по ним из кургузого автомата-ублюдка.

Подбегавшие к месту действия лжепанки и бойцы лейтенанта Тарасова услышали только глухие хлопки выстрелов и приглушенные вопли, а также увидели фонтанчики пыли и щепок от нескольких пуль, видимо, рикошетом вылетевших на улицу сквозь тонкие фанерные стенки импровизированной столовой, да дребезги разбитых оконных стекол, куда тоже срикошетила пара пуль.

А когда они наконец добежали, живых ни в столовке, ни в палатке уже не было. Оба исполнителя были отчетливыми профессионалами, а приказа брать кого-либо живьем им сегодня не отдавали. Сменив вторую обойму в автомате, Смыслова дала несколько контрольных выстрелов по головам некоторых лежавших на полу в неудобных позах англичан – тех, кто, по ее мнению, еще дергался, проявляя остаточные признаки жизни. Потом, опустив остро воняющий порохом, увенчанный трубой глушителя ствол, она вышла наконец на свежий воздух.

Похоже, все получилось и самолеты были захвачены без сопротивления. Никто из пилотов, охраны и техперсонала не успел сделать ни одного выстрела или подать какой-либо сигнал о нападении. А караульных, очень кстати собравшихся в полном составе у ворот, поснимали холодным оружием те же самые лжепанки из группы Манфреда.

Сам бородатый Манфред тоже уже вернулся от теперь очень похожей на дуршлаг палатки.

– Все чисто, – сказал он по-немецки, опуская автомат и выщелкивая опустошенную обойму. – Правки не требуется…

– Уф, – сказала Смыслова и, задрав платье, с заметным облегчением стянула со своего пояса широкий ремень с округлой поролоновой подушкой и отбросила этот «имитатор интересного положения» подальше от себя. –  Лейтенант! – позвала она Тарасова по-русски.

– Да, – отозвался тот.

– Давай-ка быстренько осмотри со своими людьми территорию. Не дай бог найдется кто-нибудь уцелевший или недобитый, который начнет палить, побежит за помощью или шмальнет в небо красную ракету.

– Так точно, – ответил Тарасов. – Шевелев, Кузин, Башмаков, за мной!

Шуметь им в данном случае было никак нельзя, и именно поэтому диверсантам пришлось прибегать к этому дешевому спектаклю. «Харриеры» требовалось не просто захватить в исправном виде, но после этого еще и частично поднять в воздух. Для того чтобы подготовить самолеты к старту, был нужен некий запас времени (особенно если «Харриеры» пришлось бы дозаправлять), а в случае начала большой стрельбы его бы практически не было. Километрах в трех отсюда, на юге, проходило шоссе, по которому почти все время двигалась натовская техника – там стрельбу бы точно услышали. Еще дороже мог бы обойтись взрыв даже одного самолета, топлива, авиационных боеприпасов или сигнал тревоги по радио, телефону или в виде сигнальной ракеты. Но вроде бы пока все обошлось.

– Как оно? – поинтересовался между тем Манфред.

Его люди уже осматривали самолеты на стоянке.

– Нормально, – ответила Смыслова. – Все по плану. Способ проверенный. Один раз такой трюк с «роженицей» и «аварией» мы уже использовали. Правда, в мирное время и для одиночной ликвидации одного слишком упертого и несговорчивого прокурорского чина, который не понимал по-хорошему… Давай зови сюда этих секретных товарищей!

А названные «секретные товарищи» уже полушли-полубежали к ним в сопровождении двух людей Манфреда. Четыре мужичка неопределенного возраста, одетые в неброско-гражданское, но при этом все равно напоминавшие кого угодно, только не почтенных западногерманских бюргеров. Все четверо с большими сумками. Про них Смыслова достоверно знала только фамилии, да и те, похоже, были не настоящими – Овсов, Седлов, Голошматько и Сизов. Такое обычно придумывают специально для конспирации.

Накануне эту четверку привел с собой лейтенант Тарасов, отправленный «для получения нового боевого задания». Но вместо очередной вводной и обещанной взрывчатки на месте встречи обнаружились четыре подозрительных типа вполне славянской наружности, одинаково плохо говоривших и по-немецки, и по-английски.

Хотя их задание и не требовало особых языковых познаний. Тут надо было лишь понимать во всех этих футах, галлонах и милях на приборной доске. Все, что они должны были сделать, – взлететь на только что захваченных самолетах, поразить цель, а затем, по возможности аккуратно, увести «Харриеры» за линию фронта, на нашу территорию. Довольно-таки «скромное» заданьице, а если бы у них не было конкретной «наколки» на этот кое-как оборудованный и практически не охраняемый «аэродром подскока» (который вообще сложно было назвать полноценным аэродромом) – так и вовсе невыполнимое. Поскольку штурм нормального военного аэродрома с какой-никакой охраной для Смысловой, у которой было под началом меньше 20 человек (считая группу Тарасова), обернулся бы примитивным самоубийством. Спасибо, хоть не приказали лично самолеты угонять…

– Самолеты-то в порядке? – спросил старший, бритый верзила, которого диверсанты знали как Седлова.

– Манфред, – спросила Смыслова, – что у нас там?

– Да вроде все в порядке. Хотя мы же по части авиации не профессионалы…

– Самолеты заправлены? – поинтересовался Седлов.

– Да. Похоже, они их дозаправили сразу после посадки.

Страницы: «« « ... 56789101112 » »»