Как уехать в Дубай и остаться там. Невымышленные истории иностранки в ОАЭ Мустафина Алина

Том

Наш главный редактор Том – личность неординарная. Когда мы познакомились, ему было 50, правда, казалось, что он значительно старше. Том ходил с большим портфелем и нежно ставил его у своего стола. Портфель был коричневый, потертый, но, очевидно, дорогой. А еще у Тома был пиджак – тоже коричневый, брендовый, как и портфельчик, но изрядно потрепанный жизнью. В офисе поговаривали, что пиджаку лет не меньше, чем самому Тому. Брюки, как и пиджак, Том носил одни и те же: они – вы угадали – были коричневыми и, казалось, сохранились в его гардеробе с тридцатых годов прошлого века. Подпоясывал он их тоже по моде Великой депрессии: высоко, почти у самой груди.

Туфли Тома заслуживают отдельного описания. Они были того же оттенка, что пиджак, брюки и портфель, – коричневые. Когда Том ходил, по всему офису разносилось хлюпанье. Мы узнавали «милого» по походке, когда он только приближался ко входу в офис.

Несмотря на то что Том всем своим видом напоминал американца начала века, он был самым настоящим англичанином. Его прадед воевал в Первой мировой войне и даже заслужил орден от английской королевы. Мой главный редактор напоминал умилявших меня английских старичков в Dubai Duty Free – на редкость вежливых и интеллигентных, улыбавшихся всеми своими морщинками. Том, ко всему прочему, был ужасно обходительным. Когда мы ездили с ним на съемки, он спешил первым выйти из машины и открывал мне дверь. Что бы ни случилось, с его лица не сходила улыбка. Даже когда его сняли с должности и урезали зарплату вдвое, он сохранил ту же оптимистичную мину.

Том любил вмешиваться в чужие беседы и никогда не проходил мимо, не вставив слова. Мы с подругой прятались от него за кофемашиной на кухне, обмениваясь сплетнями, но даже там он находил нас и встревал в разговор. Близорукий, Том смотрел на нас с хитрым прищуром. Нам становилось неловко, и мы ретировались.

Том знал все. И это не шутка – он на самом деле был ходячей энциклопедией и, как его портфель, пиджак и туфли, хранил множество интересных историй обо всем на свете. Как-то в Лондоне Том потерял работу. Ему было нечем заняться, и он каждый день ходил в научные музеи и занимался в библиотеках. Теперь при любом удобном случае наш эрудированный главный редактор делился со всеми своими знаниями.

Но самым интересным было то, как он писал статьи в журнал. Когда у него не было сколько-нибудь завалящей новости, он брал карту Дубая, наугад выбирал перекресток и писал, что за последнее время количество происшествий на данном участке дороги увеличилось на X процентов. Цифры Том выдумывал сам, как и комментарии дорожной полиции. Он любил упоминать в тексте источники новостей, но при этом ни разу не звонил им.

Однажды он выдумал, что один из районов Дубая признан некой фантастической мировой организацией районом с самым большим средоточием торговых центров на душу населения в мире. Мы с Лави для интереса искали в интернете эту «контору» и загадочную статистику, но так ничего и не нашли. В другой раз Том сочинил, что в том же районе через энное количество лет устроят парк дикой природы. В парке будут гулять львы, гепарды и слоны. Мы искали и эту информацию, но снова не обнаружили ни следа – ни слоновьего, ни гепардового. Никто, кроме нас, не заподозрил подвоха. А мы хранили результаты проверок в тайне. Меня даже умиляла эта его маленькая странность.

Том приходил на работу раньше, а уходил позже всех. В день сдачи номера в типографию он сидел в офисе до полуночи. Дома главному редактору делать было нечего, особенно в четверг, перед выходными… Он был, пожалуй, самым одиноким человеком планеты: единственный сын, ни родителей, ни родственников, все умерли. Один-одинешенек на белом свете.

На очередных фотосъемках Том рассказал мне историю. Его прадед во время войны очень боялся умереть, не оставив потомства. Он чудом остался в живых в бою, и его отправили в тыл подлечиться. Вернувшись на родину, он тут же женился и задался целью завести ребенка. Когда жена забеременела, он снова ушел на фронт. Родился дед Тома. Прадед выжил в боях, получил от королевы орден и вернулся к мирной жизни. А в один прекрасный день, когда он вышел прогуляться по улицам Лондона, его сбил трамвай… Я сказала Тому, что, если тот не поторопится с детьми, окажется, что пережитые бои, орден и старания прадеда сохранить фамилию были впустую. Он улыбнулся своей обезоруживающей улыбкой: «Какие мои годы!»

Том был женат однажды – на актрисе. Они прожили вместе лет десять, детей у них не было. По словам Тома, тогда, в свои 40, они еще не были готовы заводить потомство. После Том делал предложения руки и сердца семи разным женщинам. Каждой он покупал кольцо с бриллиантом в форме капли, девушка соглашалась, но Том или невеста перед свадьбой всегда передумывали. Кольца ни одна возлюбленная нашего редактора не вернула. Среди кандидаток в его жены были тайки, филиппинки и турчанка. Я спросила, почему он менял решение. Том рассказал мне две истории. Первая – о тайке. У девушки был день рождения, и они, тогда уже обрученные, отправились на машине Тома ужинать в ресторан. По пути тайка как бы между прочим сказала: «Кстати, придут мои друзья. Ничего, если ты заплатишь за счет?» Том съехал с трассы и высадил невесту из машины в день ее рождения. Больше они не виделись…

Вторая история была о филиппинке. Том передумал на ней жениться, потому что за год их общения она произнесла максимум пару тысяч фраз, и ему стало скучно. Раньше, видимо, их отношения спасал язык тела.

После этих рассказов (я, правда, не знаю, что в них правда, а что – ложь) мы с Лави заподозрили, что Том – гей. Недаром помимо потертых предметов гардероба у него было замечательное портмоне Louis Vuitton и золотое кольцо на мизинце. А еще Том подмечал наряды сотрудников и мог сделать комплимент удачно подобранному браслету. Другими смутными доказательствами нашего предположения были странные друзья Тома. Взять, к примеру, локала Мухаммеда. Том познакомился с ним в кофейне. Наш главный редактор никогда не изменял своим привычкам. Каждые выходные он ходил в торговый центр, пил эспрессо в определенной кофейне в одно и то же время. Молодым арабам-завсегдатаям стало интересно, кто же этот мужчина, который так верен своим традициям? Они пригласили Тома присоединиться к их столику. После наш босс много раз составлял им компанию за курением шиши в дубайских кальянных (но сам не курил), играл с ними на бильярде и катался на джипах по пустыне. Однажды Мухаммед спросил номер его Blackberry-сервиса, Том ответил, что у него нет Blackberry. На следующий же день араб подарил ему последнюю модель этого телефона. Все эти истории Том с удовольствием рассказывал разным людям при мне и Лави по несколько раз, так что мы знали их наизусть.

Как-то раз Том оставил компьютер включенным. На рабочем столе будто специально было открыто письмо. Лави не прошла мимо и прочитала первый абзац. Там было что-то вроде: «Том, поздравляю тебя с предстоящей свадьбой!» Потом стало еще смешнее (я, однозначно, работала с самыми странными людьми): пришел сотрудник автомобильной редакции по соседству – добродушный толстяк Гарри, – сел за стол Тома и прочитал его письмо уже полностью. Делал это Гарри не отрываясь, прекрасно зная, что мы все видим. После Том как бы невзначай рассказал мне и Лави, что сделал очередное предложение своей старой знакомой – тайке, которая давно уехала из Дубая и живет в Таиланде. Он отправил ей кольцо по почте! Том даже продемонстрировал ее фотографии с кольцом. Нам показалось, что невеста – трансвестит, но мы не стали задавать лишних вопросов. Правда, через неделю Том с той же радостной улыбкой сообщил нам, что тайка передумала и выходит замуж за другого, а кольца, разумеется, не вернет.

Том был влюблен в Дубай. На вопрос о возвращении в Лондон всегда отвечал: «Мой дом здесь…» Грустно, что в 65 он должен будет покинуть страну – повторюсь, власти ОАЭ не продлевают визу тем, кто старше этого возраста. Лави полагала, что Том испытывает любовь к Дубаю неспроста. Возможно, он совершил серьезное преступление в Англии (может быть, убил жену-актрису?) и скрывается от правосудия. Я, кстати, не исключала такой вероятности.

У интеллигентного Тома порой случались совершенно безобразные истерики. К примеру, однажды он вышел из себя, когда нам поменяли лампу не на ту, которую он хотел. В другой раз Том впал в ярость, не найдя шариковую ручку на своем столе. Но сильнее всего главный редактор раздражался, подгоняя нас, чтобы мы писали статьи быстрее.

А еще у Тома были странные правила, которым он следовал с английским постоянством. К примеру, он парковал свой спортивный Porsche в одном и том же месте на многоуровневой парковке через дорогу от нашего здания. Если его место на втором этаже было кем-то занято, парковался в аккурат над ним на третьем. Если и там стоял чей-то автомобиль – то в том же месте на четвертом. Или на пятом. При этом по соседству с «его» местом парковка была свободна… Как-то Лави возвращалась с задания вместе с Томом, и тот лихорадочно искал свое место на каждом этаже. По закону подлости все они были заняты. Том жутко нервничал, не переставая улыбаться странной улыбкой, и наконец, на счастье взволнованной Лави, на самой крыше парковки нашел свободное место. Моя коллега заключила про себя: «Параноик и, вполне возможно, маньяк…»

Когда я увольнялась из журнала, Лави сказала по секрету, что Том расстроился и признался толстяку Гарри, что был в меня влюблен. Хотя эту, как и другие свои истории, он наверняка тоже сочинил. Сейчас Том работает в новой компании, несомненно, рассказывает коллегам свои байки, излучает оптимизм, паркуется на одном и том же месте, восторженно говорит, потирая руки, «Оки-доки» и стучит иногда ручкой по столу…

No Way! – или Чего нельзя делать в эмиратских журналах

Работать под началом иностранцев непросто, а под началом иностранцев в Эмиратах – тяжелее вдвойне. Приходится балансировать между разными менталитетами, законами страны и пожеланиями многочисленных боссов. У нас в журнале были свои табу, некоторые из которых, правда, оказались плодом воображения главного редактора.

Но об этом мы узнали только после увольнения Тома.

Итак, в нашем издании было запрещено:

Указывать на недоработки муниципальных служб, вроде остановок с отключенными кондиционерами или разбитых дорог.

Упоминать слова «алкоголь», «водка», «виски», «скотч», «пиво». В итоге вино у нас называлось grapes («виноград»), шампанское – bubbly («пузырьки»), а что-нибудь покрепче – booze («спиртное»). Эти слова используются во многих дубайских журналах. Помню, как написала об открытии магазина одежды Scotch and Soda. Том велел заменить статью, чтобы не вызывать у читателей двойственные ассоциации. На деле достаточно зайти в любой бар или прийти к нашим друзьям домой в четверг, чтобы увидеть, что дубайские резиденты прекрасно знакомы со словосочетаниями «водка – клюквенный сок» или «виски – кола».

Рассказывать об ужасах, творящихся в рабочих поселениях (labor camps). Как-то мы с Лави обнаружили кладбище безымянных рабочих, которые, как нам объяснил смотритель, умерли из-за антисанитарии в перенаселенных комнатах. Написать об этом мы не могли.

Вызывать у читателей сексуальные ассоциации. Фотографии к обложкам мы покупали в фотобанках. Выбор изображения для каждого выпуска занимал не один час. Если у красивой девушки были открытые плечи и помада на губах, Том отвергал фотографию со словами: «No, too sexy». У сексуального мужчины все-таки был шанс (может быть, мы были правы насчет ориентации нашего шефа). Если мужчина/женщина были черными, их мы тоже отвергали. «Too black», – говорил Том. Как-то выбирали баскетболиста с мячом в прыжке. Это заняло несколько часов, потому что почти все модели, предложенные на сайте, белокожими не были. Том считал, что, когда читатель видит обложку с черным лицом, он не хочет читать журнал. И это несмотря на то, что арабы сами достаточно смуглый народ.

Если женщина в кадре поднимала ногу, будучи в спортивных штанах, это тоже казалось Тому слишком сексуальным. Мальчик в шортах нам подходил, девочка – нет. Если оба были в трусах, не подходил никто. Фотографии моделей, позирующих спиной, мы отвергали. Если в кадре демонстрировались стопы – это тоже было слишком для нашего журнала… «Неуважение!» – выносил вердикт Том. Собачки, кошечки и другие четвероногие уплывали мимо. Арабы, по словам нашего главного редактора, животных на обложке не любят…

Через полгода, когда Том перестал быть нашим начальником, мы решили снимать фотографии для обложек самостоятельно. Моделями были простые люди, живущие или работающие в районах, где распространялся наш журнал. Среди них были черные и белые, сексуальные и не очень мужчины и женщины. Мне позировали водитель такси, официанты, шеф-повара, капитан яхты, хозяйка приюта для животных, актеры и другие дубайские резиденты. Удалось даже щелкнуть пару мировых знаменитостей, но об этом позже…

Лави, или Богиня благосостояния

О моем собеседовании с Томом, когда я пришла устраиваться в журнал, Лави знала. Поэтому она решила пройти мимо конференц-зала со стеклянными стенами, бросив на меня «безразличный» взгляд. А потом во всех подробностях описывала меня любопытному Джейсону как его кабаян (землячку). Лави решила, что я филиппинка.

В первый же рабочий день после утренней планерки мы с Лави отправились «в поле» за новостями. Был конец марта, уже стояла жара, а у нее в автомобиле не работал кондиционер. Так что поехали мы на моем «Ярисе». Лави рассказывала мне о своей личной жизни, точнее об ее отсутствии. Так началось наше общение, которое длится по сей день, несмотря на то что журнала больше нет и живем мы в разных странах.

Лави было 25, когда мы познакомились. У нее никогда не было парня, и она ни разу не целовалась. Я называла ее «последней индийской девственницей в Дубае». Впрочем, несмотря на отсутствие опыта, Лави без стеснения общалась с представителями мужского пола. Свое самое сильное сексуальное впечатление Лави получила, когда готовила статью о серфинге. Она с упоением рассказывала мне во время очередного путешествия за новостями, как инструктор держал ее за руку, успокаивая: «Не бойся, все будет хорошо…» «Знаешь, у него были такие накачанные икры и руки!» Эти две части тела у мужчин привлекали Лави больше других.

Родилась моя коллега в Японии, у ее отца там был бизнес. Когда Лави исполнилось пять, семья переехала в Дубай. Она – единственный ребенок, родители воспитывали дочь в строгости, согласно индуистским традициям. Лави училась в индийской школе для девочек. В колледже было совместное обучение. Но все же отец запрещал ей задерживаться после уроков, ходить на вечеринки и находиться с мальчиками в одной машине. О свиданиях, естественно, и речи быть не могло. Однажды отец Лави закатил скандал, узнав, что она ездила на интервью в одном автомобиле с Томом.

Во время работы дочери в журнале родители все же начали задавать осторожные вопросы о бойфренде. Но где Лави было его взять, если ей нельзя было даже находиться с мальчиками рядом? Мама с папой периодически ставили дочери ультиматумы: если она не найдет себе жениха до 30 лет, они подыщут кого-нибудь. Правда, Лави говорила, что это они блефуют, на самом деле предки были совсем не прочь до конца дней жить с любимой единственной дочкой – все лучше, чем отдавать ее за незнакомца, пусть и из хорошей семьи.

Лави обожала корейские сериалы о любви. Она рассказывала нам с Джейсоном, что мечтает поехать в Южную Корею и найти там парнишку, который будет любить ее так же трепетно, как главный герой мыльной оперы «Секретный сад». Весь любовный опыт Лави состоял из воспоминания об инструкторе по серфингу, «романа» с кузеном в 12 лет (они держались за руки) и просмотра порно в интернете тайком от матери.

По профессии моя коллега была инженером информационных технологий, чем жутко гордилась. В Индии большинство родителей мечтают, чтобы их дети стали инженерами или врачами. Правда, во время учебы Лави пришлось нелегко. Оказывается, в индийских школах и колледжах (и в Индии, и в ОАЭ) большинство учеников амбициозны, и многие из кожи вон лезут, чтобы быть лучшими. Конкуренция нешуточная, поэтому школьникам и студентам приходится заниматься день и ночь, чтобы быть на высоте. Отстающих дразнят лузерами и в классе, и дома. Школа воспитывает в индийцах невероятное честолюбие.

Друзей у Лави практически не было, не считая парочки одноклассниц, с которыми она периодически ходила за мороженым в McDonald’s. Большинство ее знакомых индианок-ровесниц были уже замужем. Последняя свободная подруга вышла за парня, которого видела два раза в жизни. Просто потому, что ей хотелось секса.

Лучшим другом Лави была мать, ей она доверяла секреты – свои и окружающих. Мам (с ударением на второй слог) звонила в офис каждый час. Она спрашивала Лави, что та хочет на ужин, и обсуждала с ней последние сплетни. В такие моменты моя коллега переходила на хинди, чтобы никто не понял, что сегодня она предпочитает овощное карри дхал – супу… Мы с Джейсоном подшучивали над Лави, передразнивая ее манеру говорить «мам» капризным тоном.

По выходным моя коллега выбиралась с матерью в молл поесть любимые пасту и шоколадное пирожное в одних и тех же кафешках на фуд-корте. До вегетарианских спагетти мам покупала дочери одежду на свой вкус. Лави мечтала о ярких мини-юбках и пестрых маечках, но всегда носила то, что выбрала мам…

Когда я ездила в торговый центр в выходные, представляла, что будет, если вдруг столкнусь с Лави и ее матерью, идущими под ручки… Лави будет нас знакомить, а мам скажет: «Я много о вас слышала!» Ей наверняка известны все подробности моей личной жизни, которыми я частенько делилась с ее дочерью.

Лави любила не только пирожные, мороженое в Макдаке и итальянскую пасту – она просто обожала водить машину на скорости. Правда, автомобиля у нее не было. Лави брала у подруги в аренду Volvo 90-х годов. Как я уже писала, кондиционер там не работал, двигатель заводился в зависимости от настроения, двери, кроме водительской, невозможно было открыть снаружи, окна же, напротив, всегда были наполовину открыты, а закрыть их было нельзя. В дубайскую летнюю жару эти условия были просто невыносимыми. К тому же машина Лави была самым бардачным местом на свете: журналы, пластиковые бутылки, бумажки, ногти, которые моя коллега подстригала по дороге на работу, – там было все…

Обычно мы передвигались на моем автомобиле, но когда нам нужно было срочно куда-нибудь попасть, а у меня был на исходе бензин, мы брали Volvo моей коллеги. В манере вождения мы с Лави были как Альфа и Омега, Дон Кихот и Санчо Панса, Джей и молчаливый Боб: я вожу медленно, зато аккуратно, а Лави – быстро и опасно. Когда она была за рулем, мне хотелось только одного: повернуть время вспять, сесть в свой «Ярис» и самой контролировать ситуацию. Лави всегда была в сантиметре от столкновения, никогда не проверяла, что творится в слепой зоне, перестраивалась на скорости 120 с шестого ряда в первый на трассе. Во время ее маневров я закрывала глаза и медитировала, чтобы не умереть от страха раньше, чем мы в кого-нибудь врежемся.

Лави называла меня «туристом с дубайскими правами». Говорила она так потому, что я никогда не знала, как нам следует ехать. Она была моим штурманом и GPS. И даже в выходные во время моих периодических поездок в стары город я звонила Лави, чтобы она объяснила мне маршрут.

Когда мы только познакомились, моя коллега сидела на серьезной диете. Не потому что хотела похудеть (она и так была стройной), просто у нее была аллергия практически на все: рис, хлеб, шоколад, печенье, сахар, мясо, рыбу, картошку. Ее строгий режим питания продолжался год. После она тут же стала наверстывать упущенное и есть шоколад плитками, закусывая печеньем и пирожными… Но при этом никогда не забывала чистить зубы после каждого приема пищи – Лави панически боялась кариеса. Как хорошая девочка, она всегда носила с собой зубную щетку и пасту. Моя коллега чистила зубы не только в торговых центрах и офисе, но даже в машине, сплевывая пасту на полном ходу. После одного такого плевка полицейский выписал ей штраф.

Штрафы Лави оплачивала неохотно. Как полагается индианке, она была скрягой, которая считала все до копейки, не посылала смс без повода и не звонила просто поболтать. Лави заботилась и о моих деньгах: она научила меня объезжать платные дороги и возмущалась моим расточительным попыткам купить латте в Starbucks, напоминая, что в офисе ждет бесплатный кофе.

Имя Лави было сокращением от «Лакшми», что с индийского переводится как «благосостояние». Индуисты верят в богиню Лакшми, которая приносит богатство. Моя Лави только о богатстве, точнее об его отсутствии, и болтала. Отец Лави разорился во время кризиса 2008-го, набрал кучу кредитов и сейчас расплачивается с ними.

По словам моей коллеги, индийцы постоянно думают о двух вещах: сексе и деньгах. О сексе Лави лишь спрашивала за неимением опыта, оставались деньги. Вот она и рассказывала, как ее мам снова плачет, потому что позвонил кузен, требуя вернуть долг. В конце разговора двоюродный брат предупредил, что, если мама Лави не вернет всю сумму в следующем месяце, он покончит жизнь самоубийством из-за отсутствия средств к существованию. Кстати, в дубайских газетах я часто встречала статьи о суициде, совершенном целыми индийскими семьями из-за нехватки финансов. Лави рассказывала, что деньги также являются основной причиной родственных войн у ее соотечественников: к примеру, мать со своей родной сестрой – враги в борьбе за квартиру бабушки, которая, кстати, еще жива.

Деньги стали камнем преткновения и в наших с Лави отношениях. На работе я получала больше нее на 30 процентов. Это была первая работа Лави, вот Том и назначил меня «старшим журналистом», мотивируя решение моим опытом в Казахстане. Наш бухгалтер была соотечественницей Лави. Может быть, поэтому она не стала скрывать от своей землячки мою зарплату. Такой «несправедливости» моя коллега вынести не могла. Она была уверена, что с моим английским получать больше нее – издевательство. Лави с детства жила за границей, училась в школе и колледже на английском и всегда общалась с родителями на двух языках.

Мой английский до уровня профессионального англоязычного журналиста, к сожалению, не дотягивал. Правда, несмотря на языковое преимущество Лави, я сдавала статьи Тому на несколько часов, а то и дней быстрее. Кроме того, я еще и фотографировала, так что считала разницу в наших зарплатах оправданной. Но Лави так не думала. Не в силах терпеть, тезка богини благосостояния решила действовать. Пока я была в двухнедельном отпуске, она поговорила с нашим директором, и тот повысил ей зарплату оригинальным способом – понизив мою на 15 процентов.

Раньше я просто старалась абстрагироваться от жалоб Лави и ее ненависти к Тому из-за того, что назначил нам разную зарплату. А вернувшись, я не могла даже находиться с ней в одном офисе. Я тоже поговорила с Ником и нашими новыми редакторами (Тома сняли с должности), но безрезультатно. Со сменой руководства новые редакторы не знали, сколько предлагал мне Том, а Ник якобы вообще был не в курсе, вот и уравнял нам жалованье.

«Sorry, – кинула мне Лави, – я не ожидала, что мою зарплату повысят в ущерб твоей. Отцу нужны деньги! Прости». Кстати, все заработанное Лави отдавала родителям.

Я злилась пару недель, но хуже от этого было только мне. Ничего не оставалось, как простить Лави. Конечно, это далось мне нелегко, я хотела уволиться, чтобы никогда ее больше не видеть. Но, когда я ее приняла, она, к моему удивлению, постепенно завязала с жалобами, перестала говорить плохо о людях и стала мне хорошим другом. Чтобы помочь мне, она могла приехать куда угодно, занять денег, просить за меня об услуге. С тех пор Лави ходила со мной на ladies’ nights, встречала с нами Новый год, ела русские блины и казахские баурсаки, впервые попробовала алкоголь и кальян (все-таки не обошлось без дурного влияния), говядину и танцы в ночном клубе. Через меня Лави открывала новый мир, где загорают на пляже (большинство индианок не умеют плавать и не носят бикини) и не говорят только о деньгах.

На прощание я подарила Лави «Шантарам» Грегори Дэвида Робертса с подписью-рассказом об ее соотечественниках в Индии. Побывав там несколько раз, я влюбилась в удивительных индийцев. Однажды в Гоа мы с мужем запускали бумажный фонарик, написав на нем желание. У нас долго ничего не получалось, вокруг собралась толпа, и каждый пытался помочь. Один побежал искать зажигалку, потому что наша перестала работать, 15 других помогали держать фонарь. Когда нам наконец удалось запустить его в воздух, индийцы радовались, как дети, будто это было их заветное желание. Они хлопали в ладоши и обнимались друг с другом.

В Эмиратах большинство индийцев в гонке за деньгами забывают о простых и чудесных вещах, происходящих вокруг, как о воздушных фонариках с нашими мечтами. Я пожелала Лави помнить о них и радоваться каждой отпущенной в небо мечте. Надеюсь, она так и делает…

Мы до сих пор поддерживаем связь. Лави устроилась на более высокооплачиваемую работу, теперь она PR-менеджер в часовой компании. Впервые поцеловалась она с парнем-моделью на фотосъемках по работе. Красавчик оказался женатым, а Лави долго не могла прийти в себя. Отвлекалась от своих переживаний она на пляже в откровенном купальнике, загорая с новым другом-геем, поглядывая на симпатичных мужчин с мускулистыми руками и крепкими икрами.

А пару лет назад она вышла замуж. Мужем Лави стал соотечественник, живущий в Дубае, ее ровесник, который тоже был девственником до свадьбы! Она встретила его на вечеринке общих знакомых, гормоны взорвались похлеще атомной бомбы, и через полгода после встречи они назначили дату свадьбы. Мне повезло побывать на их традиционном бракосочетании в одном из индуистских храмов Бомбея. Лави была нежна и красиво расписана хной, а ее избранник приехал на церемонию верхом на лошади, чем, безусловно, утер нос всем кумирам Лави из ее корейских сериалов. Мам отплясывала с толпой родственников, а баб чинно восседал за столом, в уме подсчитывая свадебные расходы.

Смена руководства

Работать в журнале мне нравилось. Английский совершенствовался с каждым днем, то же касалось и навыков фотографии. Кроме того, на родине я привыкла быть в гуще культурных и светских мероприятий и иногда скучала по ним в Дубае. Журнал открыл мне двери на вечеринки, кино- и театральные премьеры, фестивали, интересные встречи и интервью. К примеру, благодаря работе я попала на пресс-конференцию с командой фильма «Миссия невыполнима-4», включая Тома Круза. Конференция проходила на смотровой площадке Бурдж-Халифа, где у меня не получалось побывать раньше.

Для журнала я также сделала фотографии обложек с шейхом Дубая Мохаммедом ибн Рашидом Аль Мактумом (естественно, это была не частная фотосессия, а случайный кадр на дубайском кинофестивале), звездой реалити-шоу Ким Кардашьян с нашим журналом в руках, дизайнером Полом Смитом, звездами Болливуда Шарукх Кханом и Кариной Капур (увидеть последних вживую было мечтой детства Лави, ей потом страшно завидовали все индийские друзья).

Через пять месяцев существования журнала один из наших директоров – миллионер Ник – решил сменить главного редактора. В итоге он доверил Тому другой журнал – о страховании, а во главе нашего поставил Боба и Гарри. Боб – усатый австралиец шестидесяти лет, а Гарри, о котором я писала ранее, – добродшный пухлый англичанин чуть моложе сорока – любитель читать чужие письма.

Когда нам сообщили, что мы больше не работаем под началом Тома, Лави светилась от счастья, мне же – напротив – было грустно расставаться с этим непостижимым англичанином, персонажем какого-нибудь комедийного треш-триллера. Том горячо жал нам с Лави руки в день сдачи последних совместных выпусков и говорил, улыбаясь всеми своими морщинками: «Мне было чертовски приятно с вами работать!» Он и виду не подал, что недоволен решением начальства. Том вообще никогда ни на что не жаловался. Сплетничать любил, этого не отнять, а ныть – никогда.

Работать нам с Лави стало и легче, и тяжелее. С одной стороны, за нами теперь никто не следил. Боб и Гарри приходили на работу к обеду, мы же могли отправиться за «новостями» и не появляться целый день, не боясь, что позвонит Том. Иногда, вместо того чтобы искать новые темы, мы подольше спали или часами бродили и болтали в торговом центре одного из районов, где распространялся журнал. Правда, работа наша никуда не девалась и ее нужно было выполнять. Если раньше Том брал на себя третью часть статей, ни Боб ни Гарри писать ничего не хотели (разве что изредка в рубрику о ресторанах, чтобы получить бесплатный обед). Поэтому нам с Лави приходилось делать по четыре журнала еженедельно вдвоем. Поскольку Джейсон нас тоже покинул из-за того, что Ник отказался повышать его зарплату после увеличения нагрузки, фотографировать все обложки приходилось мне. В задачи Боба и Гарри входило только вовремя редактировать наши статьи. Эту свою обязанность они выполняли очень неохотно, попеременно отсылая нас друг к другу. В итоге в день сдачи журналов в типографию всем приходилось сидеть в офисе до полуночи. После чего Боб и Гарри ворчали: «В следующий раз, пожалуйста, будьте побыстрее!» А в очередной четверг мы снова торчали в редакции до поздней ночи.

Правил и запретов у Боба и Гарри было значительно меньше, чем у Тома. С ними мы периодически упоминали в журнале «пиво» и «текилу санрайз», писали об остановках без кондиционеров и ставили на обложку темных мужчин и красивых женщин. Удивительно, но и Ник совершенно перестал проверять каждый номер по четвергам.

Боб и Гарри

Боб был в нашем издательском доме старожилом. Он значился главным редактором автомобильного журнала, писал о машинах и спорте. Боб отлично разбирался в ретроавтомобилях и новинках автопрома, знал фамилии и биографии лучших игроков мира по регби и крикету. Владельцы дубайских автосалонов регулярно давали ему новые модели на тест-драйв. Поэтому Боб приезжал на работу то на новеньком Subaru, то на BMW, то на Mini. Своей машины у него не было – за ненадобностью.

Еще Боб был писателем. Правда, выпустил всего одну книгу: сборник историй и анекдотов. Боб с юмором описал 30 лет работы журналистом: пресс-конференции в Белом доме, вооруженные конфликты разных стран, интервью с преступниками, спортсменами и политиками.

Бывшая жена и 25-летняя дочь Боба жили в Австралии. В Дубае у него никого не было. Он жил один в Discovery Gardens в двухкомнатной квартире, которую взял в кредит, чтобы получить право легально оставаться в Эмиратах после 65 лет. Любимым развлечением Боба были дубайские бары, где он чаще всего в одиночестве смотрел крикет-матчи с запотевшей кружкой пива в руках. Девушки у него не было, но он живо интересовался Анжеликой, которую я «прославила», сфотографировав для обложки одного из наших журналов как художницу.

Так же, как и Том, Боб предпочитал один и тот же look: рубашку гавайской расцветки, шорты и сланцы. Лишь во время деловых встреч он менял шорты на джинсы, а сланцы – на кроссовки, но подобное случалось крайне редко. Передвигался Боб медленно, громко шаркая ногами и недовольно бухтя что-то себе под нос. Но стоило ему услышать интересную историю, как у него загорались глаза и он улыбался в усы. Говорил Боб тоже в усы, и слова там застревали. Этот факт плюс австралийский акцент делали его непростым собеседником. Не только мне, но даже Гарри приходилось переспрашивать, что он имел в виду.

У Боба было два любимых слова. Первое – dude (чувак). До сих пор помню, как в августе во время мусульманского поста в Рамадан и адской жары Боб читал нам с Лави лекцию о том, как добывать хорошие районные новости. «Hey, dudes, – говорил он себе в усы, – почему бы вам не пойти на баскетбольное поле одного из районов и не найти там чудиков, играющих в баскетбол? Спросите их: “Эй, чуваки, а чего вы тут делаете? Давайте мы про вас заметку в журнал напишем?”» Нам всегда с Лави хотелось ответить: «Hey, dude, а где ты видел в Дубае на жаре плюс 50 днем, да еще и во время Рамадана, других чуваков, играющих в баскетбол?» Когда Боб был доволен, он называл меня или Лави love – это было его вторым любимым словом. «Thank you, love», – говорил он немного устало.

Если Боб был высоким и худощавым, то Гарри – высоким и очень пухлым. Он периодически сидел на разных диетах, что не мешало ему временами писать ресторанную критику. Он выбирал заведение, знакомился с менеджером и за бесплатный обед или ужин обещал статью в нашем журнале. Обычно в целях объективности на такие материалы должны были выделяться средства, но денег на это у Ника и «Тоби» уже не было…

Гарри снимал комнату в квартире с соседями-руммейтами – с ним жила какая-то англичанка и ее кот. В отличие от Боба у Гарри было много друзей, с которыми он ходил на пятничные бранчи, пляжные тусовки и домашние вечеринки. Иногда, под настроение, Гарри читал лекции желающим научиться грамотно писать по-английски. У него был неофициальный клуб любителей письменности, и раз в месяц его члены собирались послушать практические советы от Гарри в дубайской кофейне.

Гарри был интересным собеседником, его волновало практически все: политика, благотворительность, кулинария, книги, путешествия… В день сдачи журналов мы часто болтали, пока ждали, когда починят принтер или компьютер дизайнера перестанет зависать. Особенно нашему новому главреду нравилось сплетничать – любимым героем был Том. Гарри искоса посматривал на его стол в надежде найти там что-нибудь интересное, как то поздравление со свадьбой, к примеру.

Через год работы в журнале я уволилась. Нас с мужем ждали новые приключения. Через пару недель как я написала заявление об уходе, Ник официально объявил, что закрывает журнал. Рекламный отдел не оправдал его ожиданий, издание оказалось убыточным.

Том еще какое-то время работал редактором в издании о страховании, а после устроился в другой издательский дом. Контора адвоката «Тоби-Стивена» разорилась. А Ник закрыл все журналы, кроме одного – с автомобильными объявлениями, так что Бобу и Гарри пришлось уйти. Сейчас Гарри работает редактором в каком-то другом дубайском издании. Говорят, он сбросил 20 килограммов и завел герлфренд-индианку. А Боб пару лет назад умер… В одиночестве, от сердечного приступа, в своей дубайской квартире. Том так и не обзавелся потомством. Видимо, его фамилия и род исчезнут вместе с ним в арабских песках.

Наташа. История преодоления

(финал)

Тем временем после развода с мужем-сирийцем и расставания с Антоном Наталья тщетно пыталась забыть любовника. Почти каждый день после работы в торговом центре она пропадала в ночных клубах, заливая одиночество алкоголем. Естественно, учитывая ее невысокую зарплату, делала она это бесплатно на ladies’ nights либо ее угощали многочисленные поклонники, до которых ей не было никакого дела.

Однажды Наташка отправилась на очередную тусовку в ночной клуб в надежде на встречу с Антоном – раньше они были там завсегдатаями. Какие-то парни пытались с ней познакомиться, но она лишь недовольно фыркала и пыталась найти Антона в толпе.

Неожиданно Наталья заметила симпатичного мужчину, отдаленно напоминающего ее бывшего любовника. Он сидел с ней за одним большим столом, только на противоположной стороне. Не успела она как следует разглядеть красавца, как его увела танцевать проворная девица. «У меня почему-то возникло ощущение, что из-под моего носа забрали оплаченный мной двойной виски…» В этот момент party впервые за последние месяцы приобрела для Наташки смысл. Все оставшееся время она высматривала уже не Антона, а этого обаятельного брюнета. В конце вечеринки она уже настолько откровенно пялилась на него, что парень оставил ей свой номер телефона.

Выпитый алкоголь настойчиво требовал написать красавчику сообщение прямо из такси, и Наташка поддалась. Текст был примерно такого содержания: «Почему ты не подошел ко мне, а танцевал с какой-то мымрой?» Надо отдать должное выдержке парня – он был воспитанным, как кролик из «Винни Пуха», и написал, что просто отдыхал с друзьями, не планируя знакомств с девушками. «Я решила пойти ва-банк и назначила ему свидание на послезавтра, он согласился…»

Они начали встречаться. Француз Марсель был младше Натальи на пять лет и приехал в Дубай с другом открывать бизнес. Парням не повезло, их «кинули» на солидную сумму денег. Марселю пришлось устроиться в агентство недвижимости, а Наташка тогда сменила торговый центр на сигарный клуб. «Зарплата у него была немногим больше моей. Первое время нам даже негде было встречаться – я снимала комнату с подругой, он – с приятелем. Но мы уже влюбились друг в друга и в конце концов переехали в студию». Впервые за долгое время Наташка почувствовала себя живой.

«Встретить искреннего и простодушного парня в среде, где я вращалась последние годы, было просто невозможно. Той Натальи, живущей в апатии на грани нервного истощения, не стало. Благодаря Марселю появилась новая я, женщина, которая любит, ценит каждое мгновение и наслаждается им, мечтает о семье, детях и смело смотрит в будущее».

Наташа рассказала, что скупость европейцев, на которую часто жалуются русскоязычные девчонки в Дубае, оказалась мифом. «Да, французы не заваливают тебя подарками с первой встречи, как это делают арабы, они не привыкли сорить деньгами направо и налево и разумно планируют свои расходы. Но, поверьте мне и моим подругам, которые замужем за французами, они готовы баловать любимую женщину и исполнять ее капризы не меньше, чем мужчины восточные, ведь умение ухаживать у них в крови. Сначала француз узнает девушку, спрашивая, что она любит, терпеть не может, почему боится темноты, какой кофе пьет. И, только познакомившись поближе, начинает действовать – красиво и со вкусом».

Через полтора года после знакомства Марсель и Наташка поженились. Предложение сделала Наталья. «Это не было “привычкой жениться”, я понимала, что Марсель – человек, с которым я хочу провести оставшуюся жизнь. Он явно не ожидал такого поворота, ведь редкие европейцы женятся до тридцати лет. Но тем не менее ответил “да”».

Регистрировались они не в Дубае, здесь гражданам разных стран пожениться сложнее. Они решили убить двух зайцев, совместив регистрацию с медовым месяцем на Кипре. «Свадебная церемония проходила в маленькой кипрской деревушке в традиционном доме-музее среди национальной утвари. Приехали мы туда на скутере, шел дождь, и мы были самыми счастливыми молодоженами на свете! Регистрировал нас местный мэр, а свидетелем был старенький служитель музея. Нам подарили корзину вкуснейшей клубники, которой славится эта деревня. Теперь я знаю, какое счастье на вкус – клубничное…»

Спустя два года после приезда в Дубай Наташин муж устроился в крупную компанию, они переехали в двухкомнатную квартиру, и Наталья наконец уволилась с ненавистной работы. В ближайшие годы она планирует вернуться в рекрутинг и заниматься любимым делом. А недавно у них родился сын.

«Мое мнение о Дубае изменилось кардинально. Я поняла, что этот город, как мудрый наставник, преподносит болезненные уроки сначала, а после либо награждает тебя с лихвой за выученное, либо жестоко наказывает. Я называю Дубай “городом-рентгеном”, от которого невозможно что-то скрыть, он обнажает все твои слабые и сильные стороны. Благодаря встрече с Марселем и моей настойчивости мне удалось вернуть себя настоящую, вновь обрести веру. Мой Дубай – город, где сбываются мечты!»

I Love UAE

Работа в журнале открыла мне новые горизонты. Однажды на нашу рабочую почту пришло объявление, что некое печатное издание в Абу-Даби проводит конкурс видеороликов на тему «Я люблю ОАЭ». Призом было бесплатное обучение на трехмесячных режиссерских курсах в New York Film Academy в Абу-Даби. Узнав о награде, я решила рискнуть – меня всегда интересовало кино.

Идея моего ролика была простой в осуществлении. Я попросила друзей и знакомых разных национальностей сложить руки в форме сердца и сняла это на камеру, наложив регги Боба Марли – «One love, one heart». В кадре были торговец рыбой на базаре, таксист у авто, шеф-повар у плиты, люди в моллах, у знаменитых фонтанов, отелей и даже на автотрассе: арабы, китайцы, индийцы, русские, европейцы, взрослые и дети. В конце видео двухлетний малыш рисовал сердце на песке между словами «I» и «UAE».

Конкуренты пошли другим путем. Большинство из них сделали ролики с достопримечательностями Дубая и Абу-Даби под арабскую музыку. Некоторые признались в любви Эмиратам на фоне белой стены у себя дома.

Мой ролик вошел в список финалистов, и меня пригласили в Абу-Даби на церемонию объявления победителя. Идея видео вовсе не была революционной, да и сняла я его трясущимися руками. Ролики пары конкурентов явно выигрывали в качестве, но мы с Эмре и друзьями изо всех сил сжимали кулачки. И-и-и… члены жюри – эмиратские продюсеры и режиссеры – оценили наличие фантазии выше, чем качество съемки, монтажа и цветокоррекции! Уже через неделю я начала учебу в известной академии кино.

Образование по-эмиратски, NYFA

New York Film Academy я помню еще со съемок City of Life. Там обучалась актерскому мастерству Джамиля, моя алматинская партнерша по эпизоду. Филиалы NYFA есть в разных городах мира, поэтому после года учебы в Абу-Даби Джамиля перевелась в Париж, а потом и в Лос-Анджелес. В ОАЭ филиал киношколы существует c 2008 года. Здесь учатся не только локалы и эмиратские резиденты, но и международные студенты: африканцы, европейцы и даже сами американцы. К примеру, на моем курсе был итальянец из Нью-Йорка Крис. Чтобы набраться международного опыта, он решил окончить курсы подальше от США.

В американской NYFA когда-то учились Стивен Спилберг, Мартин Скорсезе, Аль Пачино, Роберт Дауни-младший, Джоди Фостер и много других известных режиссеров, актеров, операторов, видеоинженеров и фотографов. Естественно, самый сильный филиал академии находится в Штатах, там проходят встречи с работающими в Голливуде профессионалами, которых знает весь мир. Но я была бесконечно счастлива возможности учиться и в эмиратском филиале. Для меня курсы были бесплатными, но если сравнивать с другими международными киношколами, обучение в NYFA – одно из самых дорогих. Цены в филиалах по всему миру одинаковые. Трехмесячный вводный режиссерский курс, который я выиграла, был самым дешевым и стоил около трех тысяч долларов. Годовой курс тогда обходился в 34 тысячи долларов, а трехлетний – в 75 тысяч.

Мне пришлось совмещать учебу и работу. Хорошо, что лекции были вечерние, и я все успевала. Правда, домой я возвращалась за полночь. Но после работы в Dubai Duty Free мне это было нетрудно. Коллеги искренне радовались моей победе и жали руки. Больше всех ликовала Лави: она была моим ярым болельщиком и всячески рекламировала мой ролик в социальных сетях.

Самым тяжелым в учебе были не лекции, не съемки по выходным до поздней ночи, а дорога из Дубая в Абу-Даби и обратно. В обе стороны это занимало чуть больше двух часов. Хорошо было бы при этом сидеть в электричке или в такси, но за неимением первой и по причине дороговизны второго приходилось водить машину на скорости 140 км/ч после рабочего дня. Благо, что на нашем курсе, кроме жителей Абу-Даби, было четверо дубайских резидентов, включая меня, у каждого был автомобиль, и мы договорились подвозить друг друга по очереди.

Учили нас американцы, в свое время преподававшие в NYFA в Штатах. Каждый из них – любопытный персонаж. К примеру, преподавателем по режиссуре был Норман Шварц. Ему тогда было около 80 лет, в молодости он работал звукорежиссером и тренером по диалогам у Марлона Брандо и Арнольда Шварценеггера. Среди его самых известных проектов – оскароносные «Изгоняющий дьявола» и «Инопланетянин». В 60-х Норман режиссировал пьесы в театре и преподавал актерское мастерство в Калифорнии, а после работал в филиалах Нью-Йоркской академии кино по всему миру. Норман крайне редко хвалил наши работы, зато критиковал громко и эмоционально… Всем доставалось. После его разносов мы возвращались домой молчаливые и угрюмые, каждый думал, что бы изменить в своем сценарии или на монтаже.

Еще был профессор Савас – он преподавал искусство видеосъемки и фотографии. Савас снял около 15 картин, играл в кино, продюсировал и писал сценарии. У него была коронная фраза: «Если бы кинематограф был так прост, все бы делали кино. Не было бы ни сантехников, ни врачей, ни математиков…» Это нам предстояло понять на собственном опыте.

После нескольких вводных уроков нас разделили на группы по пять человек, выдали базовое оборудование и отправили снимать по три видеоработы, велев каждому попробовать себя в разных ролях на съемочной площадке (за кадром, разумеется) во время съемок проектов однокурсников. Драматургии и сценарному мастерству нас никто не научил, так что фильмы мы сочиняли и снимали абы как. Профессиональных актеров не было, играли в наших проектах друзья или мы сами. Кроме оператора и его помощника, остальные должности были у нас лишь номинальными. Как правило, каждый делал то, что считал нужным, исполнял просьбы режиссера или вообще ничего не делал и лениво наблюдал за тем, как одноклассник снимает «странный» фильм. Учеба больше напоминала художественную самодеятельность, на съемочной площадке царил бардак… Моя пелена представлений о «лучшей школе мира» спала, и я была рада, что мне не пришлось платить из своего кармана. Но, с другой стороны, это были всего лишь краткосрочные курсы, многого преподаватели просто не успели рассказать.

Времени на качественные съемки не было совершенно. По программе за два выходных дня группам нужно было успеть снять пять одноминутных короткометражных фильмов! То есть на каждого было всего по четыре часа. Мы собирались в назначенном месте и часа два только разматывали провода, расставляли свет и разбирались в настройках камеры. Когда один режиссер задерживался, снимая свою короткометражку, нервничал следующий в очереди и так далее. Готовиться к съемкам, рисовать положение актеров и камер, репетировать и как следует разделять обязанности для продуктивной работы нас не научили. На второй проект нам выделили по дню на каждого, а третий дипломный фильм все решили снимать на свои камеры (фотоаппараты), зато не торопясь, целую неделю.

Перед съемками Норман должен был утвердить сценарий. Он указывал на наши ошибки и после их устранения давал добро. Времени на написание сценария было всего несколько дней. Неудивительно, что сюжеты у всех были слабые. Большинство работ на курсе были полны клише и нелогичных совпадений. Любимые темы студентов – неразделенная любовь, расставание или смерть близких в худших традициях Болливуда (многие студенты были из Индии и Пакистана). Благодаря учебе я ближе познакомилась с творчеством болливудских режиссеров, которых обсуждали мои попутчики по дороге домой. Некоторые студенты, несмотря на критику Нормана, упрямо следовали болливудской манере излишней драматизации и глупых случайностей. Взять, к примеру, моего однокурсника Шихава. Его музыкальный клип был о женщине, потерявшей сына, и мальчике, недавно похоронившем мать. Вдобавок ко всей трагичности сюжета героиня больше не может иметь детей. И вот идет она на могилу сына и, о чудо, у соседнего надгробия видит мальчика, пришедшего почтить память матери (восьмилетний ребенок гуляет один по кладбищу). Их взгляды встречаются, они берут друг друга за руки и уходят вместе в рыданиях. Действие происходит под душераздирающую индийскую музыку.

Я, как и многие новички, тоже грешила клише, зато последний проект умудрилась снять в Африке! Случилось это благодаря работе в журнале. Лави нашла в местных газетах заметку про канадского мальчика, который собрал больше двухсот комплектов футбольной формы и мячей, чтобы раздать их бедным ребятишкам в Уганде. Его отец – футбольный тренер – решил провести с африканскими детьми тренировочные матчи. Я напросилась с семьей великодушного мальчишки в Уганду и сняла документальный фильм, где одиннадцатилетний главный герой рассуждал о богатстве и бедности, футболе и взаимопомощи. На вручении дипломов и премьере наших работ учителя и одноклассники жали мне руки, некоторые даже всплакнули, чем я тогда очень гордилась…

Вводный краткий курс в дубайском филиале NYFА, конечно, не сделал кого-то из нас режиссером. Справедливости ради стоит отметить, что большинство учителей были настоящими профессионалами, техническая база школы была удовлетворительной, но за те же деньги я предпочла бы американский филиал академии.

Есть у меня знакомые, окончившие такие же краткосрочные курсы в Лос-Анджелесе. У многих по окончании были вполне достойные работы, которые даже на кинофестивалях показать не стыдно. Тот же итальянец Крис из Нью-Йорка пожалел, что выбрал эмиратский филиал. Сенегалке Дельфин посоветовали приехать по визит-визе, которая действует только три месяца, а обучение затянулось на четыре. Пришлось ей оканчивать академию дистанционно. Я, несмотря на эйфорию бесплатного образования, поняла, что с креативом в Эмиратах туго. Половина моих одноклассников снимали работы для галочки.

Одна пакистанская девочка 17 лет ходила на курсы с папой. Тот говорил, что это вовсе не «за компанию», просто он всегда мечтал снимать кино. Мечту свою отец осуществил довольно просто: поставил камеру на штатив, посадил перед ней индийского рыбака из Шарджи и попросил ответить на банальные вопросы о житье-бытье. Другой мой одноклассник – иорданец – недоумевал: «А чего вы вообще так переживаете за свои проекты? Снимайте хоть что-нибудь, да полегче, диплом-то все равно получат все. Зачем стараться?» Думаю, такова ментальность многих студентов в Дубае (амбициозные одноклассники Лави не в счет): «Если все равно получишь степень/диплом/сертификат, зачем стараться и выкладываться, ведь и на “удовлетворительно” сойдет». Зато уверенность в собственной состоятельности у большинства дубайцев зашкаливает. Тот же Шихав с клипом о судьбоносной встрече на кладбище собрал из подобных проектов портфолио и периодически умудряется находить себе подработки в качестве оператора-постановщика и режиссера, даже деньги неплохие зарабатывает. В этом, я думаю, весь Дубай. Не важно, что ты из себя представляешь на самом деле, главное, что ты о себе думаешь и как себя подаешь.

ДРУГИЕ ВУЗЫ

Эмираты – это не Англия, Америка и Россия с ее знаменитыми университетами. Пусть здесь и находятся филиалы ведущих канадских, американских, английских, австралийских, индийских, французских и российских университетов, с оригиналами у них мало общего. Работают со студентами тут не самые лучшие преподаватели. Большинство из них, как правило, выходцы из Азии. Мои друзья, учившиеся в Дубае, рассказывали, что лекции некоторых учителей они пропускали, потому что понять лектора из-за сильного акцента было невозможно. Так что улучшить свое английское произношение в здешних вузах вряд ли получится. Кроме того, многие преподаватели приводят примеры, основываясь лишь на опыте своей страны (как правило, Индии), и неиндо/пакистано/бангладешская часть студентов совершенно не понимает, о чем речь. Как-то моя подруга привела на экзамене примеры из воздуха, ссылаясь на Россию и США, и получила «отлично».

Еще один минус обучения в Эмиратах – отсутствие международной аккредитации у большинства учебных заведений. Это значит, что после окончания университета диплом в местном министерстве иностранных дел легализовать не станут. Так что при выборе вуза необходимо поинтересоваться, есть ли у него аккредитация. В дипломах многих вузов не сообщается, где проходило обучение, – при устройстве на работу можно сослаться на головной университет, а не филиал. Но в таком случае в Эмиратах могут попросить заверит диплом в стране обучения.

Цены на учебу в ОАЭ колеблются от пяти до 30 тысяч долларов в год. Подавляющее большинство резидентов за те же деньги предпочитают отправлять детей в Европу, Штаты, Австралию или Канаду. И правильно делают.

В здешнюю магистратуру обычно поступают уже работающие в ОАЭ резиденты или те, кто собирается тут остаться. Степень магистра – частое требование эмиратских работодателей при поиске сотрудников. У меня было немало знакомых, которые нашли себе неплохую работу после получения местного диплома магистра. У некоторых даже не было соответствующего опыта. Взять, к примеру, продавца Анну из Dubai Duty Free: до дубайской магистратуры она могла рассчитывать только на должность консультанта. Но стоило ей получить диплом магистра по маркетингу, через два месяца она уже работала маркетологом в английской компании с зарплатой, в три раза превышающей ее предыдущую. А бывают и другие истории: знакомая из Кыргызстана после окончания магистратуры по экономике искала работу четыре месяца, но так и уехала домой ни с чем. Многим работодателям дешевле и выгодней взять индийца или филиппинца без master degree, зато с опытом.

Благодаря вечерней форме обучения магистранты могут параллельно работать и оплачивать учебу самостоятельно. На бакалавра же в Эмиратах, как правило, учатся те, чьи родители живут в ОАЭ, имеют тут недвижимость или бизнес. Приезжие россияне, казахстанцы, армяне, азербайджанцы и другие русскоязычные, а также иранцы и ливанцы – в основном так называемая золотая молодежь. Как я уже писала ранее, в Дубай их отправляют мамы и папы, чтобы детки не баловались наркотиками и не погрязли в европейском разврате. Вот и остается многим из них развлекаться курением кальяна и распивать алкоголь в барах и клубах. Так и тусуются они до последнего, вспоминая про учебу только перед сессией. Для большинства – знания не самоцель, зато Дубайский университет займет достойное место в их резюме, да и родители будут довольны. Такие студенты очень общительны, они активно строят отношения и налаживают связи для будущего. Некоторые быстро находят работу в Дубае или же устраиваются в эмиратской компании своих родителей.

Как и везде, в местных вузах есть прилежные ученики, кто старается получить диплом с отличием, – часто это русскоязычные девушки с синдромом отличницы – а есть и раздолбаи. Вторые либо дружат с учителями, либо пристраиваются к группе работящих студентов и при сдаче групповых заданий получают высокие оценки «за так». Взяток в англоязычных университетах не берут, с выражением «развести сессию» ни преподаватели, ни ректорат незнакомы. Но двоечникам придется раскошелиться за несданные экзамены. За каждый провал необходимо платить и снова учить предмет, а после определенного количества неудачных попыток студенту грозит отчисление.

ПРИМЕЧАНИЕ

ЗА ВЫСШИМ ОБРАЗОВАНИЕМ ЕХАТЬ В ЭМИРАТЫ НЕ СОВЕТУЮ. НО ЕСЛИ ВЫ УЖЕ ЗДЕСЬ ИЛИ СОБИРАЕТЕСЬ ТУТ ОБОСНОВАТЬСЯ – ДРУГОЕ ДЕЛО. ОБУЧЕНИЕ, НОВЫЕ ЗНАКОМСТВА, ЗНАНИЕ РЕГИОНА ПОМОГУТ В ПОИСКАХ РАБОТЫ. НО, С ДРУГОЙ СТОРОНЫ, С ТАКИМ ЖЕ УСПЕХОМ МОЖНО ОТУЧИТЬСЯ В ГОЛОВНЫХ УНИВЕРСИТЕТАХ И, ЕСЛИ ЕСТЬ ЖЕЛАНИЕ, ПРИЕХАТЬ В ДУБАЙ И НАЙТИ ЗДЕСЬ РАБОТУ. ПРАВДА, ПОСТУПИТЬ В ЭМИРАТСКИЕ ВУЗЫ ПРОЩЕ: ПРОХОДНЫЕ БАЛЛЫ ПО ЯЗЫКОВЫМ ЭКЗАМЕНАМ НЕ ОЧЕНЬ ВЫСОКИЕ, ДАЛЕКО НЕ ВЕЗДЕ НЕОБХОДИМА СДАЧА GMAT.

Goodbye, Дубай

Дубайские резиденты много путешествуют. Летом – чтобы сбежать от дубайской жары в 50 градусов, зимой – посмотреть на настоящий снег, осенью и весной – провести время где-нибудь вдали от пустыни. Благо, что географическое положение Дубая и наличие огромного международного аэропорта делают город удобным для путешествий практически в любую точку планеты. Вот мы с Эмре и старались как минимум два раза в год открывать города Азии и Европы: покоряли Гималаи, смотрели на китов в Индийском океане, бродили по малайзийским джунглям, катались на сноубордах в европейских Альпах. Отправились мы как-то в готическую Прагу. Это было еще до работы в журнале и учебы в New York Film Academy…

Я хотела получить новую специальность, связанную с моей профессией, но не требующую отличного писательского навыка на неродном мне английском языке. Около года я гадала: «Кем быть?» Даже подала документы в Канаду и в филиал австралийского университета в Дубае. Меня приняли в оба места, но я все колебалась: оставить мужа на год и рвануть в Северную Америку учиться на пиар-специалиста или получить степень магистра маркетинга в Эмиратах… И вот стоим мы с Эмре на пражском Карловом мосту и поддаемся общему намерению загадать желание под фигурой Яна Непомуцкого[25]. Прижались руками к изрядно натертому туристами барельефу и бормочем каждый свое. Я шептала, глядя в бронзовые глаза мученика, что желаю понять, чего хочу на самом деле, и принять лучшее решение. Эмре тоже что-то говорил, периодически поглядывая на небо. А через пару дней как бы между делом заявил:

– Знаешь, я тут пилотом решил стать!

– А я в оперные дивы пойду, – посмеялась я.

Думала, пройдет у него эта блажь: семь лет опыта работы инженером в четырех странах, неплохая зарплата и должность. Но пражское небо окончательно помутило ему рассудок, он, оказывается, посмотрел на него и понял, что хочет летать. Его утомила монотонная и грязная стройка, пусть даже и пятизвездочного отеля на пальмовых островах. В то время как многие дубайские резиденты по утрам пьют кофе, читая новостные ленты и перешучиваясь с коллегами в уютных офисах, инженеры на стройках наматывают километры по периметру, поднимая пыль, и срываются на крик, подзывая прорабов.

Когда я поняла, что он это серьезно, назвала мужа эгоистом и ушла спать на диван, обиженно укрывшись колючим одеялом. У меня были свои девичьи планы на наши накопления: купить жилье, родить детей, в общем, обычный сценарий постсоветской девушки, перед которой маячит тридцатилетие… Помирились мы с Эмре дня через три, когда он спросил меня в лоб: «Хочешь мужа, который ненавидит свою работу, пусть даже и получая за нее неплохие деньги? Или тебе больше по душе супруг, который будет любить свое дело, но зарабатывать начнет не сразу, а, скажем, года через три? Правда, придется снова пожить по-студенчески, снимать комнаты, делить ванную и кухню с другими людьми, забыть про рестораны, бутики, маникюры и эпиляцию в салонах…» Несмотря на все эти пугающие подробности, ответ был для меня очевиден – несчастный муж не сделает меня счастливой. И я покорилась.

Еще год мы копили деньги, лелея мечту о мечте. Я устроилась в журнал и тоже смогла вносить скромный вклад в бюджет нашего проекта, кроме того, у меня на счету уже лежала внушительная сумма, накопленная на промоушенах в Dubai Duty Free.

Возникали у Эмре и мысли о капитуляции: «Слушай, может, я погорячился?» Но тогда я возвращала его с земли на небеса. Кстати, я и сама за это время поняла, чего хочу (Ян Непомуцкий исполнял и мое желание): выучиться на режиссера. Я давно об этом думала, но страхи «А как я работу найду?», «В режиссеры идут только гении», «У меня уже есть профессия, раньше надо было думать» меня останавливали. Муж вдохновил своим примером, а учеба в NYFA помогла убедиться в правильности моего решения. Я приняла эти «знаки судьбы» и принялась за поиски киношного учебного заведения.

Как я уже писала, Дубай – это шанс, лотерея, в которой может попасться либо счастливый билетик, либо пустой. Считаю, что нам повезло, билет был выигрышным. Прожив в Дубае почти четыре года, мы с мужем взяли накопленное и отправились за мечтой, на которую всегда не хватало времени, денег и веры в себя. Мне было чуть больше 27 лет, Эмре 31, мы решили: сейчас или никогда, – и не дали зыбучим дубайским пескам засосать нас в рутину зарабатывания и накопления денег. Друзья, знакомые, родственники крутили пальцем у виска: «Бросать работу в кризис? Потратить все деньги? А не поздно ли в вашем возрасте?» Правда, были и единомышленники, которые, как и мы, были убеждены, что, кроме денег, мы ничего не теряем, а их всегда можно заработать.

Мы долго выбирали страну, чтобы в ней были недорогая летная школа и бюджетная киноакадемия. В качестве вариантов рассматривали Америку, Италию, Турцию, Чехию и… Испанию. На последней мы и остановились, чтобы не только получить образование, но и выучить испанский язык, более востребованный, чем итальянский или чешский. Мы выбрали небольшой городок в испанской Каталонии, именно там оказалась одна из самых недорогих летных школ в Европе. Хорошая киноакадемия была от нее в полутора часах езды на электричке в Барселоне. Правда, киношкол на английском языке не нашлось, пришлось мне овладеть испанским за… полгода. С утра до поздней ночи я корпела над упражнениями, смотрела мексиканский сериал про наркобароншу на языке оригинала, искала испанцев, желающих практиковать английский взамен кастильского, и нагло напрашивалась им в друзья. Думала, если смогу окончить магистратуру, понимать и объясняться с преподавателями и одноклассниками, то совершу личный подвиг. В успех верилось с большим трудом, но каким-то волшебным образом все получилось.

Живя в Барселоне, мы иногда путешествовали по Испании, по-студенчески останавливаясь у незнакомых людей благодаря каучсерфингу, снимали комнаты в коммуналках, передвигались на велосипеде, метро и экономили на всем, на чем могли. Наша новая жизнь кардинально отличалась от дубайской, мы забыли о ресторанах, удобных автомобилях, обнаружили, что McDonald’s – это дорого, а кофе в Starbucks – очень дорого. Конечно, мы скучали по чувству уверенности в завтрашнем дне, ежемесячной зарплате, путешествиям с комфортом и шопингу, потому что «захотелось», а не «носить нечего». Но зато у нас появились другие увлечения, друзья, ценности и знания.

Каждая из этих наших жизней (эмиратская и европейская) была по-своему удивительной и яркой. Во время публикации первого издания книги мы жили в Турции, в городе, где Европа встречается с Азией, растили двоих сыновей, одного из которых я привезла под сердцем из Испании, Эмре устроился пилотом в Турецкие Авиалинии, а я сняла наконец свой первый нестуденческий короткометражный фильм. Проект «Мечты сбываются» занял у нас три года (два года – обучение, год – поиски работы). Редактирую это издание книги я из столицы другой ближневосточной страны – Катара, города Доха, куда мы переехали после пяти лет турецкой жизни. Сейчас мы всего в семи часах езды от города, где все начиналось, – Дубая.

Эмре летает по всему миру в Qatar Airways и иногда берет меня с детьми на борт. Периодически мы навещаем друзей в Эмиратах и вспоминаем, как все начиналось. Со всеми героями книги я на связи, так что всегда в курсе их новостей. Где бы мы ни были, Дубай останется с нами навсегда. Ведь именно благодаря этому городу мы смогли понять, чего хотим, поверить в свои силы и добиться этого. Дубай помог нам вырасти, созреть и рискнуть, и мы никогда не жалели о сделанном выборе. Возможно, когда-нибудь мы туда вернемся. Поживем – увидим.

Я скучаю по себе дубайской – впервые начинающей новую жизнь за границей, открывающей мир, людей и себя. Тоскую по друзьям со всего мира, по самому теплому и ласковому, как парное молоко, Персидскому заливу, мягкому белому песку, смешавшемуся с крошкой из ракушек, frapuccino с карамельным сиропом и ледяной стружкой на пляже с видом на отель, который построил Эмре.

Периодически мне снится любопытная безделица, которую я впервые заметила в метро. Рядом с отелем-парусом Burj Al Arab есть гостиница-волна Jumeirah. Когда едешь на метро мимо них, при движении кажется, что парусник плывет по волне, а потом она его накрывает. Вот и меня «накрыло» с головой, когда я впервые увидела это чудо, так же как и «накрыло» при первой встрече с Дубаем – солнечным, ярким, роскошным городом песочного цвета, который покоряет с первой прогулки по ракушечному берегу, с первой open air вечеринки босиком и с первого кальяна в яблоке на мягких подушках.