Кровавый век Попович Мирослав

Выбор стратегических решений

Пятилетие 1928–1933 гг. готовит то радикальное изменение европейского равновесия, которое наступило после краха немецкой демократии. В СССР в это время в оценках международной ситуации главенствует чрезвычайно агрессивная, можно сказать, параноидальная риторика, создаваемая Коминтерном и ОГПУ – главным организатором разных «вредительских» процессов.

Д. З. Мануильский

В Советском Союзе 1920-х гг. вообще господствовала атмосфера ожидания близкой вооруженной интервенции Запада. Во время дискуссии 1925 г. пессимисты Радек и Преображенский, которые отрицали факт стабилизации Европы, предрекали антисоветскую интервенцию не позже 1926-го или 1928 г., им возражал оптимист Лозовский, который ожидал войны где-то в 1930 г. Конец периода стабилизации провозглашен Коминтерном в 1927 г. Через полтора года Д. З. Мануильский писал: «Мир идет к таким социальным конфликтам и потрясениям, в сравнении с которыми первая революционная волна… будет казаться лишь эпизодом».[510] О непосредственной угрозе интервенции говорилось на всех процессах над интеллигентами; англо-франко-румынско-польское вторжение вот-вот должно было прервать мирный творческий труд советских людей.

Официальный эксперт Коминтерна и ЦК ВКП(б), автор материалов к докладам Сталина на партийных съездах в части, где шла речь о мировом экономическом развитии, венгерский марксист-эмигрант Эне Варга писал: «Характерного для прогрессирующего капитализма изменения кризиса, депрессии, подъема, высокой конъюнктуры и опять кризиса, в настоящее время относительно значительных частей мирового хозяйства уже более не существует: теперь периоды хронической депрессии и более острые хронические фазисы сменяют друг друга».[511] Тезис Варги относительно окончательного «загнивания» и непрестанной депрессии вошел в доклад Сталина на XVI съезде партии, и теперь его невозможно было подвергать сомнению. С этого времени и до смерти Сталина тезис о «депрессии особого рода», которая не имела шансов закончиться, становится догмой, невзирая на очевидное противоречие с фактами – уже в середине 1930-х гг. западный мир оправился от Великой депрессии.

В конечном итоге, Варга прогнозировал наступление последнего и решающего экономического кризиса каждый год, кроме того 1929-го, когда действительно наступила Великая депрессия. Но независимо от экономических прогнозов, после устранения Бухарина в 1928 г. провозглашено начало «второго тура войн и революций» и соответственно тактики «класс против класса». Главной задачей коммунистов признана изоляция «соглашателей» – социал-демократов. Отсюда отношение к фашизму как заурядному явлению в политической жизни, который ничем в принципе не отличается от «социал-фашизма». Правда, весной 1931 г. XI пленум Исполкома Коминтерна критиковал Эрнста Тельмана, рассматривавшего фашизм как побочный продукт коммунистического движения, как ступень, что проходит мелкая буржуазия на пути к коммунизму.[512] Но в целом с ультралевыми Коминтерн соглашался в том, что успешная борьба против фашизма «требует быстрого и решительного исправления ошибок, которые в основном сводятся к либеральному противопоставлению фашизма буржуазной демократии и парламентских форм диктатуры ее открыто фашистским формам, что было отображением социал-демократических влияний в коммунистических рядах».[513] Отсюда и решительная враждебность ко всем коалициям с демократами. Комментируя слухи, будто коммунисты готовы на блок с руководителями социал-демократии, немецкий коммунистический лидер Вильгельм Флорин иронически спрашивал: «Может, к тому же принять условия социал-демократии и распространить коалицию: в Германии – на партию Центра, во Франции – на партию Эррио, в Австрии – на партию социалистов, в Чехословакии – на партию Бенеша?»[514] Именно это и сделал Сталин через два года.

Однако все эти крайне левые демонстрации революционной бдительности служили дымовой завесой для замыслов Сталина, которые он осуществлял во внутренней политике. В действительности ультралевая риторика партии и Коминтерна прикрывала глубокий изоляционизм, наступивший с разгромом Троцкого и Бухарина. Сталин уже не думал о мировой революции – он думал о Великом Государстве.

Все помыслы Сталина направлены на то, чтобы руками своих агрессивных выдвиженцев быстро и жестоко сломать сопротивление крестьянского «среднего класса», под предлогом борьбы с агентурой интервентов развернуть террор, который должен был поглотить в первую очередь его политических противников в партии, а затем свалить вину за жестокости «первоначального социалистического нагромождения» на подчиненных и кардинально «обновить кадры». В это время должна была быть заложена индустриально-техническая основа для новой цивилизации, создан военно-промышленный комплекс и перевооружены армия и флот.

Верил ли Сталин в возможность осуществить революцию в Германии, которая с 1918 г. была, казалось, так близка? Возможно, он серьезно рассчитывал и на такой вариант событий. По крайней мере, максимальная дестабилизация обстановки в Германии могла отвлечь внимание западных демократий от СССР. А западные демократии действительно заняты в эти годы внутренними проблемами, которые заострились в связи с экономическим кризисом, и особенно – немецкими проблемами, поскольку Германия в наибольшей степени подверглась ударам Великой депрессии.

Адольф Гитлер – автор «Mein Kampf»

Падение демократии в Германии и установления диктатуры нацистов полностью изменило ситуацию в Европе. С этого момента мир движется к войне.

Нацистское руководство постоянно утверждало, что его цель – уничтожение коммунизма, а не территориальные завоевания. Но действия Гитлера были непредсказуемы. Уже 14 октября 1933 г. Германия вслед за Японией вышла из Лиги Наций, показав миру, что не намерена считаться с международными обязательствами. Гитлер открыто говорил о ликвидации ограничений, установленных Версальским договором, и воссоединении немцев в едином государстве. Неофициально он много болтал с разными людьми на темы будущей великой германской империи, очерчивал ее поражающие географические контуры, рисовал страшные и кровавые картины будущего господства «германской расы». Взгляды Гитлера были откровенно изложены в его книге «Моя борьба» (“Mein Kampf”), опубликованной в 1924 г. Гитлер запретил ее переводить на французский язык, и интеллигентный министр иностранных дел Барту говорил полушутя, что он один во Франции прочитал ее. Знакомы с расистскими проектами Гитлера были, конечно, многочисленные политики Запада, но большинство из них считали все это легкомысленным и безответственным бредом. Среди консерваторов преобладала уверенность в том, что серьезные люди из окружения Гитлера, такие как Папен или Шахт, сумеют сдержать неуравновешенного правого радикала.

Сталин реагировал немедленно. Уже в мае 1933 г. было прекращено тайное сотрудничество между вооруженными силами Германии и России. В этом же году начались разговоры Литвинова с французскими дипломатами о возможности присоединения СССР к европейской демократии. На основе признания пакта Бриана – Келлога о запрещении агрессии 3 июля 1933 г. в Лондоне подписано многостороннее соглашение СССР с соседями от Финляндии до Афганистана. В феврале 1934 г. после ужина в советском посольстве в Париже посол Довгалевский попросил остаться министра Эррио. Лично и конфиденциально Довгалевский передал через него предложение Кремля: СССР подписывает пакты о взаимопомощи с Францией, Чехословакией, государствами Балтии, а также вступает в Лигу Наций. Эррио спрашивал себя после этого разговора: «Будет ли понято, когда это станет известно, значение того факта, что огромная страна, которая долгое время находилась в состоянии революционной изоляции, соглашается теперь сотрудничать с другими странами?»

Действительно, поворот, осуществленный Сталиным после прихода Гитлера к власти, имел стратегическое значение. Он был следствием осуществления им термидорианского государственного переворота, но антифашистский политический характер приобрел под давлением рождающегося международного левого движения, которое было зародышем более позднего «еврокоммунизма».

Еще осенью 1934 г. Варга утверждал: «Будущий историк, возможно, придет к выводу, что китайская революция, испанская революция и бои в Вене означают уже начало второго тура революций».[515] Но испанцы, китайцы и австрийцы думали совсем о другом.

В ноябре 1933 г. испанские коммунисты без санкции Коминтерна и вопреки его установкам заключили избирательный блок в Малаге с социалистами и республиканцами – «Народный фронт». Руководитель КП Испании Хосе Диас был подвергнут суровой критике в Москве, но продолжал настаивать на еще более широких соглашениях с левым центром.

В феврале 1934 г. французские коммунисты выступили совместно с социалистами и радикалами против угрозы фашистского путча во Франции. Москва молчала. 27 июля этого же года Компартия Франции заключила пакт о единстве действий с социалистами Леона Блюма, а компартия Испании предложила создать Народный фронт по всей стране и в октябре дружно принимала участие в общей забастовке вместе с «социал-фашистами». Наконец, 24 октября лидер Компартии Франции Морис Торез предложил всем левоцентристам организовать Народный фронт. Исполком Коминтерна попросил Тореза отказаться от этого предложения, но Торез ослушался.

Когда из Берлина в Москву приехал освобожденный из нацистского заключения Георгий Димитров, он начал с критики «сектантских ошибок» руководства Коминтерна относительно борьбы с «социал-фашизмом» и «недооценки буржуазного парламентаризма». Умный и самостоятельный болгарский коммунист, вырвавшийся из лап наци, имел моральное право громко говорить о том, что думали тысячи коммунистов Европы, которых в случае фашистских переворотов первыми вели на расстрел. Руководство Коминтерна раскололось. Бела Кун, Варга, Кнорин, Лозовский отстаивали старые позиции. Димитрова поддержали Тольятти, Мануильский, Куусинен. Споры в июне – августе 1934 г. ни к чему не привели, но термин «социал-фашизм» исчез. Во второй половине 1934 г. должен был состояться VII конгресс Коминтерна, но 5 сентября его перенесли на следующий год. Сталин пригласил в Москву на беседу об антифашистском писательском движении во Франции Илью Эренбурга, который был парижским корреспондентом газеты «Известия». Правда, разговор так и не произошел в связи с убийством Кирова.

Георгий Димитров на «судебном процессе» по поводу поджога Рейхстага

Конгресс Коминтерна состоялся 25 июля – 21 августа 1935 г. и поддержал – с санкции Сталина, естественно – линию Димитрова, Тореза, Тольятти, Диаса, Мануильского.

В 1938 г., когда пришла пора «разбираться» с руководством Коминтерна, Мануильский отчитывался на политбюро. Как он потом рассказывал, после погромного выступления Кагановича Сталин встал, прошелся по кабинету, пососал погасшую трубку и сказал: «У вас там, в Коминтерне, все предатели». Мануильский попрощался с жизнью. Помолчав и глянув на Мануильского, Сталин прибавил: «Кроме тебя». На второй день старое руководство было арестовано и потом, «сознавшись», расстреляно. Сталин высоко ценил ум и опыт Мануильского и особенно Димитрова, но дело было не в этом: левые энтузиасты, которые выполняли его волю во время «решительных атак на капитал», стали козлами отпущения.

В действительности Сталин не так уже и бесповоротно принял антифашистскую стратегию. 2 сентября 1933 г. был заключен советско-итальянский договор о дружбе, взаимопомощи и нейтралитете. Сталин будто демонстрировал свою готовность к союзу с тоталитарными государствами на определенных условиях. Отдельные намеки нацистам на то, что двери остаются открытыми, встречаем в советской дипломатии и в дальнейшем. Но в целом выбор был сделан Сталиным достаточно радикальный.

Речь шла не совсем о том, о чем писал Эррио, – не об отказе от изоляции. Изоляционизм революционной России касался только «буржуазных правительств», потому что вся внешняя политика красной России была нащупыванием оптимальных маршрутов «мировой пролетарской революции». В ленинско-бухаринской стратегии такие маршруты пролегали через Восток, то есть Китай, Индию и Турцию. Удивительным образом это имеет аналогии с дальневосточными ориентациями российского царизма, только теперь шла речь не о Желтороссии в Маньчжурии, а о красном Китае. Столкновение с Японией стало повторением старых колониальных противоречий.

Внешнеполитическая переориентация Сталина завершала его термидорианский переворот: для него теперь не существует интересов мирового пролетариата и пролетарской революции – есть только государственный интерес СССР, он же – геополитический интерес России, и диктатору придется избирать между двумя ориентациями – или с Германией против «антантовской» демократии, или с демократиями против Германии. Первый проект скорее глобалистский, второй континентальный и скорее европейский. Все как раньше.

Какой же была реакция Запада на протянутую руку Сталина?

15 сентября 1934 г. по инициативе правительства Франции к правительству СССР обратились 30 держав – членов Лиги Наций – с приглашением вступить в Лигу. СССР согласился и через три дня был принят в Лигу Наций. Но это еще не было реальным ответом.

Предложение Муссолини было встречено положительно правительством Макдональда, то есть в конечном счете консерваторами, и сам английский премьер поехал в Рим для согласования позиций. Здесь впервые резко осудил угодливость своего правительства Черчилль, с плохо скрытым презрением посоветовав бывшему рабочему лидеру доверить внешнюю политику опытным дипломатам. Отсюда начинается история многочисленных попыток английской дипломатии не «уговорить агрессора», как это не раз говорилось политиками и историками, а использовать нацистскую Германию как буфер против сталинского государственного коммунизма, нейтрализовав нереалистичный нацистский «футуризм».

Ответ Англии совпадал с первой реакцией Муссолини. Дуче почувствовал в Гитлере соперника в будущей борьбе за консервативные режимы Балкан и Придунайского региона и в первую очередь за Австрию. Личная встреча с Гитлером в 1934 г., устроенная фон Папеном, не принесла понимания. Нужно сказать, что Гитлер относился к Муссолини с искренним пиететом как к предсказателю мирового фашизма, но это не меняло его безумных великонемецких планов, которые отводили Италии второстепенную роль. По инициативе Муссолини в 1933 г. начались переговоры о заключении пакта четырех держав; Германия, Италия, Франция и Англия, должны были образовать директорию, которая правила бы Европой.

Правда, итало-английское предложение не имело шансов – и из-за сопротивления французской стороны, и из-за того, что Гитлер не собирался связывать себя никакими обязательствами.

Когда Гитлер пришел к власти, во Франции как раз менялись друг за другом правительства левой или центристской ориентации. Сразу после получения вести о назначении нового рейхсканцлера тогдашний премьер-министр Эдуард Даладье вызвал к себе начальника Генерального штаба, заместителя главы Высшего совета обороны Франции генерала Вейгана. Вейган развеял сомнения премьера. По его мнению, немецкая армия сможет достичь уровня кайзеровской не ранее чем через 10 лет, а уже в 1934 г. должна быть готова «линия Мажино» – оборонная надежда Франции. У Франции слабые в военном отношении союзники, кроме достаточно сильной армии Чехословакии. Решающую роль в войне играет самый сильный в мире английский флот.

Вейган склонялся к военному союзу с СССР, но после 1934 г. изменил свое отношение. Его, человека глубоко консервативного, испугало усиление левых элементов во Франции. Тем не менее, франко-советский договор о взаимопомощи был подписан 2 мая, а аналогичный советско-чехословацкий договор – 16 мая 1935 года.

На протяжении 1934–1935 гг. сложилась европейская расстановка сил, которая могла бы найти последующее развитие и предупредить военную катастрофу. Однако европейская демократия теряла одну позицию за другой и в конечном итоге отдала инициативу Гитлеру и Сталину.

За три-четыре года своей диктатуры Гитлер сумел с помощью государственного вмешательства в экономику остановить ее развал, практически ликвидировать безработицу и добиться внешнеполитических успехов, которые укрепили внутреннее и внешнее положение его режима. Ремилитаризация Рейнской области, возвращения Саара в результате успеха наци на плебисците, открытый отказ Германии от военных статей Версальского соглашения, провозглашенный 16 марта 1935 г., и огромные успехи в реальном, не рекламируемом перевооружении вермахта, как отныне назывались вооруженные силы Германии, изменили не только позиции Германии в Европе, но и соотношения сил в лагере тоталитарных государств. Отныне Гитлер, а не Муссолини, был ведущей силой фашизма.

Уличные бои в Вене в 1934 г., которые старым коминтерновцам казались предвестником мировой революции, были результатом конфликта остатка империи – величественного европейского города, где жила четверть Австрии, где было сосредоточено большинство австрийских рабочих, буржуазии и интеллигенции и где наибольшее влияние имела социал-демократия, – и католической крестьянской Австрии, преимущественно тогда очень бедной горной страны. Консервативная Австрия в 1934 г. поддержала Дольфуса, союзника Муссолини, но в том же году канцлер был убит местными нацистами. С того времени австро-немецкие националистические силы контролируются Берлином; Австрия была захвачена Гитлером в 1938 г., но демократии пришел конец раньше.

Катастрофа в Испании означала потерю последнего в латинском мире плацдарма демократии. По иронии судьбы, удушение испанской демократии путем политики невмешательства выпало на правительство Народного фронта.

Народный фронт триумфально победил на выборах 1936 г. и сформировал правительство из социалистов и радикалов во главе с Леоном Блюмом. Страх перед коммунистической угрозой не имел оснований – коммунисты получили всего 72 мандата из 381, завоеванных Народным фронтом. Социалисты имели вдвое больше – 146 мандатов. Франция, как отмечал Рузвельт, оказалась перед необходимостью решить все старые социальные проблемы, к тому же при крайне неблагоприятных экономических условиях. Правительство Леона Блюма провело законы о коллективных договорах, которые гарантировали определенные нормы заработной платы, о признании свободных профсоюзов, об институте уполномоченных, наконец, об оплачиваемом отпуске (до Народного фронта Франция знала только отпуска за собственный счет!) и 40-часовой рабочей неделе, а также о регулировании цен на зерно, реорганизации государственного банка, национализации военных заводов и повышении вчетверо платы солдатам. Это было все, что государство было в состоянии сделать. Для поддержания бюджета нужны были мероприятия строгой экономии, против которых, конечно, выступили коммунисты. Фактически это и развалило Народный фронт, и вызвало отставку левого правительства. О серьезной реорганизации вооруженных сил, в необходимости которой де Голль убедил Леона Блюма и лидера радикалов Поля Рейно, не могло быть и речи.

В результате разных правительственных комбинаций решающие шаги накануне войны выпало делать правому лидеру радикальной партии Даладье. Он не имел других союзников, кроме консервативного правительства Англии, и не выдерживал давления своих и английских правых.

При таких условиях летом 1938 г. разгорелся конфликт вокруг судетских немцев, якобы преследуемых властями Чехословакии. Европа оказалась перед угрозой войны.

«Если Великобритания, Франция и Россия совместно обратятся к Гитлеру с нотой, – писал тогда Черчилль, – давая ему понять, что нападение на Чехословакию повлечет за собой их немедленное общее выступление; если в то же время и Рузвельт заявит, что эта нота имеет за собой моральную поддержку США… то можно надеяться, что цивилизованный мир не будет втянут в катастрофу».[516] Черчилль знал больше, чем говорил: к англичанам обращались руководители вермахта, перепуганные перспективой войны и готовые на военный переворот. В заговоре принимали участие генерал-полковник Бек и полковник Остер – личный друг Канариса, а также командующий III военным округом (Берлин – Бранденбург), его помощник, командир расположенной там танковой дивизии… 18 августа участник заговора Эвальд Кляйст-Шменцин приехал в Лондон и имел разговор с Ванситтартом из министерства иностранных дел и Черчиллем. В ночь на 7 сентября лорд Галифакс тайно принял другого заговорщика – советника посольства Тео Кордта. Кордт изложил позиции заговорщиков: если Англия поддержит Чехословакию, войны не будет, а если и будет, оппозиция сбросит Гитлера.

В ответ Чемберлен взял свой зонтик и впервые в жизни сел в самолет, чтобы полететь к Гитлеру в Берхтесгаден. В результате родилось Мюнхенское соглашение.

Нужно сказать, что Сталин был тогда серьезно преисполнен решительности пойти на риск военного конфликта. Об этом свидетельствуют мероприятия по приведению армии в состояние боевой готовности, осуществленные осенью 1938 г. Возможно, в достаточно большей мере эта решительность поддерживалась тем, что ненавистный ему польский режим принимал участие в разделе Чехословакии на стороне «государств оси», и возникала возможность отомстить Польше за поражение 1920 г. Так или иначе проблема заключалась в том, верно ли угадали демократические правительства настоящие цели нацистов. Если Гитлер удовлетворится воссоединением немцев в едином государстве и оставит Чехословакию в покое после территориальных уступок, значит, консервативная стратегия верна. Измененная реальная ситуация приведена в соответствие с правовыми международными соглашениями, и с нацизмом можно сотрудничать против коммунизма. Если же окажется, что Гитлер проглотит и остатки Чехословакии, – значит, совершены фатальные ошибки.

После подписания Мюнхенского соглашения. Слева направо: Чемберлен, Даладье, Гитлер, Муссолини, Чиано. 1938

В марте 1939 г. оказалось, что совершены фатальные ошибки. Чехословакия была оккупирована.

История переговоров между англо-французами и СССР, подготовки и реализации альтернативного варианта – заговора, между Гитлером и Сталиным хорошо известна. Следует отметить только общеполитический характер этого стратегического поворота.

Публикации того периода свидетельствуют о том, что Сталин серьезно избрал союз с Германией против европейских демократий как средство достижения собственных стратегических целей.

Председатель Коминтерна Георгий Димитров писал теперь: «если раньше указанные европейские государства делились на агрессивных и неагрессивных… то теперь это деление уже не отвечает действительности. Эта разница исчезла. Более того – как раз английские и французские империалисты выступают в роли самых ревностных сторонников продолжения и дальнейшего разжигания войны».[517]

С разъяснениями выступил наконец и сам Сталин.

«Но как бы не врали господа из агентства Гавас, они не могут отрицать, что:

а) не Германия напала на Францию и Англию, а Франция и Англия напали на Германию, взяв на себя ответственность за нынешнюю войну;

б) после открытия военных действий Германия обратилась к Франции и Англии с мирными предложениями, и Советский Союз открыто поддержал мирные предложения Германии, потому что он считал и продолжает считать, что самое быстрое окончание войны коренным образом облегчило бы положение всех стран и народов;

в) правящие круги Англии и Франции грубо отклонили как мирное предложение Германии, так и попытки Советского Союза добиться быстрейшего окончания войны».[518]

Конечно, политический переход на сторону тоталитарных государств исключал тактику Народного фронта. В обращении Коминтерна к рабочим мира говорилось: «Больше чем когда-либо вам нужно теперь единство сил для борьбы против войны, реакции, наступления капитала. Но это единство возможно в настоящее время, помимо всего прочего, и против лидеров социал-демократии, которые целиком и полностью перешли на службу к империалистам. С ними, равно как и с лидерами других мелкобуржуазных партий, не может быть никакого рабочего, ни народного фронта».[519]

Немецкие войска входят в Прагу

Подобные оценки значили, по-видимому, больше, чем раздел территорий Востока Европы между Германией и СССР, чем сам факт подписания соглашения, которое открыло нацистам путь на Польшу и на запад, и экономическая поддержка военной машины Германии в канун ее нападения на СССР.

Левая общественность Европы восприняла соглашение СССР с Германией как измену и коммунизму, и демократии. Можно ли считать политическую линию, избранную Сталиным в августе 1939 г., изменой или хотя бы ошибкой? С точки зрения интересов сталинского тоталитаризма, сталинского Великого Государства, она была просто другой линией, альтернативной антифашистскому курсу 1933–1938 гг. Оба варианта политики уже следует расценивать не с позиций международного коммунизма или идеалов социализма, – для Сталина всего этого не существовало, все идеалы сами расценивались с точки зрения национальных, великодержавных интересов империи – СССР. Можно спрашивать только, допустил ли Сталин просчеты, не слишком ли он рассчитывал на лояльность фашизма. Используя классические образцы, можно сказать, что это было хуже, чем подлость, – это была ошибка.

Существенно другое обстоятельство: выбор стратегии союза с Германией – Сталину было безразлично, нацистская она или социал-демократическая – означал возвращение к глобальной стратегии, а, значит, и к словарю мировой революции! Вся эволюция в направлении к европеизму, якобы проделанная коммунистами России, оказалась парой фраз перед заманчивой перспективой роста влияния Великого Государства на планете. Сталин пытался использовать конфликт между демократиями и тоталитаризмом для того, чтобы набрать вес и выступить судьей тогда, когда обе стороны будут обессилены. Ту задачу, которую раньше возлагали на мировую пролетарскую революцию, теперь должны были выполнить танки.

История, казалось, сделала все, чтобы объединить в одном лагере фашистский и коммунистический тоталитаризм. И все-таки этот вариант оказался невозможным. Коммунистической России суждено было войти в войну в союзе с западными демократиями.

Германия против мира

Феномен массовой поддержки гитлеровского режима многократно обсуждался в литературе, особенно остро – в связи с ответственностью немцев за истребление евреев. Немецкое государство выплачивает компенсации, ее лидеры – как консерватор Аденауэр, проживший годы нацизма в Германии, так и социал-демократ Вилли Брандт, который боролся против нацистов в эмиграции, – от имени Германии просили прощения у евреев у Стены Плача в Иерусалиме.

В объяснениях феномена нацизма поначалу господствовала ссылка на такую якобы характерную черту немцев, как авторитарная личность. Исходя из этого, анализировали ситуацию в Германии Фромм, Адорно и другие.[520] Позже преобладает анализ немецкого тоталитаризма как культурного явления.[521] В этом же направлении анализирует особенности немецкой культуры средствами теории «культурных универсалий» Анна Вежбицкая.

В конечном счете, в массовой литературе перевесила концепция «тонкой патины цивилизации», по выражению современного историка Ганса Моммзена, согласно которой зверя можно найти, если слегка поскрести рядового человека каждой национальной культуры. До этого были близкие рассуждения Анны Арендт относительно «банальности зла», изложенные в ее отчете о процессе Эйхмана в Иерусалиме. Согласно Анне Арендт, носителями зла являются не какие-то особенные палачи, а простые рядовые люди, которые, не задумываясь, делают свою маленькую работу в серой рутине бюрократической будничности. Зло банально – не банальна идеология, которая концентрирует зло в людях и использует его.

Такой компромисс продолжался до 1980-х гг.; в 1980-м вышла книга консервативного немецкого историка Эрнста Нольте, который пытался частично оправдать гитлеровское «окончательное решение еврейского вопроса».

Но время от времени возникают новые дискуссии вокруг неугасимо болезненной проблемы ответственности за фашизм. Новые споры вызывала книга американского историка Дениэля Гольдхагена «Добровольные палачи Гитлера». Гольдхаген на материалах одного полицейского батальона доказывал, что преступления творили не какие-то особенные нацисты и фанатики, а нормальные резервисты, мобилизованные в общем порядке.[522]

Согласно Нольте, фактически после 1938 г. евреи и немцы как сообщества были в состоянии войны – ведь председатель Еврейского агентства Хаим Вейцман после погрома в 1938 г. («хрустальной ночи») призывал к бойкоту немецких товаров, то есть, по Нольте, фактически от имени евреев немцам была объявлена война. Дискуссии среди историков закончились осуждением позиции Нольте, который, в конечном итоге, заново выдвинул подобные концепции после краха СССР.

Стоит подчеркнуть, что проблема заключается не только в Холокосте. С особенной, неслыханной жестокостью нацизм относился к большинству своих соседей. Холокост евреев и истребление цыган в 1943 г. занимают чрезвычайное место, потому что шла речь о массовом убийстве всех, от немощных стариков до маленьких детей, «виновных» лишь в одном, – в принадлежности к определенной нации. Но преступность нацистского режима не исчерпывается этими самыми страшными его действиями. Достаточно вспомнить, что в Германии работало 2,7 млн рабов, набранных из населения прежнего СССР, в частности из украинцев. К ним следовало относиться, как к рабочему скоту. Так же, как к скотине, относились к славянам на оккупированных территориях; в рейхскомиссариате «Украина» не разрешено было никакого образования для местного населения, расстреливали польских детей в генерал-губернаторстве, если разоблачали занятия в подпольных школах. В целом нацизм в Германии был такой пропастью в ее цивилизационном развитии, что его следует считать социально-психологической аномалией типа массовой паранойи. Это не только не снимает ответственности тех, кто эту паранойю поддерживал, но и повышает ее, потому что массовые психозы творятся здоровыми и умными людьми.

Можно ли в свете каких бы ни было ужасающих фактов возобновлять коллективную ответственность, в частности, целых наций? Констатируем разницу в этом вопросе: с либеральной точки зрения, с точки зрения европейских правовых принципов, отвечать может только личность, которая совершила преступление или к нему причастная. С консервативной точки зрения, можно говорить о целостности нации-Gemeinschaft как субъекта исторического действия, а следовательно, и об исторической ответственности народа, но последняя так же неопределенна, как и то деяние, которое приписывается нации как целому.

Наказаны участники полицейских акций или нет, были ли они энтузиастами истязаний и убийств, просто ли боялись репрессий за непослушание, они – каждый лично – являются военными преступниками, и какие-то взаимные прощения или понимание их с бывшими жертвами были бы проявлениями болезненной фантазии.

Иначе обстоит дело с моральной ответственностью человека, принадлежавшего к определенному сообществу и принимавшего ее историю, в которой есть кровавые пятна. Здесь остается преемственность – в первую очередь политическая, поскольку гражданин данной «нации-государства» сегодня свободно и ответственно выбирает свои политические ориентации.

Когда речь идет о таких больших вещах, как историческая судьба нации, в расчет принимаются так называемые культурные архетипы. А в их выборе, возможно, человек не свободен: архетип как раз и является тем бытием, тем культурным а priori, которое не осмысливается – или осмысливается лишь задним числом.

Существуют немало культурных фактов, которые могут быть истолкованы как свидетельства особенного повиновения немцев приказам и предписаниям.[523] Так, Анна Вежбицкая исследовала немецкие надписи-запрещения и показала их командный, императивный характер в сравнении не только с английскими, но и с австрийскими аналогами. В культурологических исследованиях Дарендорфа, Нусса, Везерфорда, Вежбицкой порядок, die Ordnung рассматривается как ключевое понятие немецкой национальной культуры. Однако это не то же, что стандарт авторитарной личности. Уже Фромм рассматривал склонность к Ordnung’у как следствие «страха перед свободой». Вежбицкая подводит к более широкому взгляду: к концепции неосознанного страха (Angst) как источника стремления к порядку.

Насколько убедительна такая онтология зла?

Жертвы концлагеря

Прежде всего, можно указать на более прозаичные мотивы немецкого стремления к порядку, чем мистические страхи. Аккуратность и порядок в германской культуре появляются раньше, чем протестантская этика; можно сослаться уже на материалы германской археологии. Возможно, протестантская этика потому и легла так удобно на немецкий быт, что уже имела исторические предпосылки. Преодоление хаоса немецкая культурная традиция начинала с ячейки порядка – с собственного дома, Heim, понятия которое расширялось до Heimat – родины. Родина, или «родная сторона», рассматривалась как место, где человек вырос и где он мог чувствовать себя в безопасности.[524] «Хуже всего, что может произойти с немцем, – это потеря родины».[525] Родина мыслится здесь как привычный порядок вещей, в котором каждый человек легко находит свое место.

В конечном итоге, у всех народов деление мира на «свой» и «чужой» базируется на представлении о собственном доме как максимально «своем» мире. В немецком варианте, возможно, повторяется варварская военно-демократическая давность, времена, когда немцы колонизовали пространства Центральной Европы и жили как полувоенное общество, способное по любому сигналу привести себя в готовность к действию в общей военной организации. Каждый знает свое место и находит его сам – это и есть модель немецкого Ordnung’а, которая происходит из боевых порядков. И здесь не такое уж большое расстояние до англосаксонского индивидуализма: ведь индивидуальное решение и индивидуальная ответственность лежали в основе также и английского порядка и общественного быта, который всегда был бытом колонизаторов чужих, кельтских островов. Четкость, с которой этот давний морской народ реагирует на катастрофу, проявляя глубоко укоренившуюся способность спокойно спасать сначала более слабых, потом более сильных, менее всего шансов оставляя капитану и руководителям, является проявлением не просто альтруистичной преданности, а прекрасно организованного и упорядоченного индивидуализма. Индивидуализм эсквайров спускается в городскую английскую культуру, но сначала индивидуализм утверждается в быту феодалов – организаторов внутренней колонизации Британских островов, которые добились равновесия с королем и создали парламент на базе давних институтов. Ordnung по-немецки тоже значит не только послушание, но и распределение обязанностей и ответственности; характерно, что немецкое общество грубовато-эгалитарно в сравнении, скажем, с более аристократическим австро-немецьким. Завоевание новых земель было превращением их в Heimat и насаждением Ordnung’а. Напомним, что в немецком феодализме всегда были четко распределены права и взаимные обязанности феодала, его суверена и его подчиненных.

Слово Angst означает «страх», но не четко определенный страх перед чем-то конкретным (нем. Furcht), а безадресный страх как чувство вообще. Начальное латинское (литературное!) angustia означало «горе», «расстройство» – то есть депрессию. В современном понимании «неосознанного страха» это слово начал употреблять Мартин Лютер, который сыграл огромную роль в становлении современного литературного немецкого языка.[526] Можно было бы говорить о «революции страха», осуществленной Лютером, как у нас говорят, о «революции смеха» Петра Первого (А. М. Панченко). И, что существенно, это дает возможность по-новому рассматривать фаустовскую проблему.

И все же несознательный страх, безадресная тревога Angst – чисто немецкая культурная, литературная, языковая особенность. И не исключено, что здесь мы имеем остатки трагического и «некрофильского» мировоззрения, свойственного германской мифологии.

Ведь Фауст у Гете спасается от дьявола и побеждает его не порядком-Ordnung’ом, а безграничной и бесконечной силой личности! Оптимистичный прогрессизм Гете побеждает дьявола как двойника и человеческую тень, как вечную угрозу нормальному жизнеутверждению и как страдания-Angst. Это – полумистический порыв. Немецкая мистика вообще предстает как средство борьбы с дьяволом через сожительство с ним, это христианская тень дьявола, который выражает лютеровское беспокойство духа. Демонизация беспокойства – способ преодолеть метафизический Страх – чернильница, брошенная Лютером в угол его кельи, где он увидел сатану. И нет потребности в каких-то очень сложных и впечатляющих аналогиях: ведь Шопенгауэр – это тень Гете, его Мефистофель, а то, как из Шопенгауэра вырастает пессимистическая и трагическая культура немецкого индивидуализма от Вагнера до Ницше, нет потребности расписывать в деталях. Такие культурологические построения прекрасно согласовываются с наблюдениями о демонизации еврея, который приобретает черты Мефистофеля и на деле выступает как двойник и дополнение немецкой сущности.

Подобные конструкции можно подтвердить материалами истории культуры, но они недостаточно убедительно обосновывают конкретные исторические ответы. Ведь упомянутый Дениэль Гольдхаген свою концепцию особенного немецкого антисемитизма, якобы в отличие от других антисемитизмов – уничтожающего, легко – и абсолютно неубедительно – аргументирует многочисленными ссылками на немецкие и австрийские радикальные антисемитские книжки и организации. И что с того? В Германии век ассимиляции евреев – XIX век – не знал массовых агрессивно антисемитских движений с погромами, кровавыми наветами и тому подобным, а в России это было. И в империи кайзера, и в Австро-Венгрии положение евреев было более защищено, чем во Франции. Да и дело не только в антисемитизме – объяснения требует вообще факт достаточно массовой поддержки безгранично жестокого режима.

В конечном итоге, была ли такая поддержка? С того времени, когда на выборах в 1932 г. наци получили свою треть голосов, никаким результатам «волеизъявления» верить нельзя, а социологических опросов, естественно, нацистская Германия не знала. Анализ социального состава и массового поведения полицейских батальонов не может быть заменой хорошей социологической выборки – мы не знаем точно, как формировались эти части и была ли возможность свободно их покинуть. Относительно отсутствия массовых протестов, то нужно быть очень заангажированным, чтобы ожидать при условиях тоталитарного режима любых демонстраций неповиновения. Ссылка Гольдхагена на «массовое движение» протеста против ликвидации психически больных немцев просто несерьезна: речь шла об отказах от участия в «эвтаназии» части порядочных врачей, и «массовое движение» это не имело выразительно политически оппозиционного характера и не выходило за пределы больниц.

Реальность заключалась в том, что либеральная часть немецкого политикума была разгромлена, интеллигентная элита нации или находилась в эмиграции, или была под жестким контролем, радикальная антифашистская левая оппозиция была физически истреблена или сидела в лагерях. Для того чтобы парализовать волю нации к сопротивлению, достаточно было – при хорошо поставленном репрессивном аппарате – по одному активному доносчику на сотню граждан. А общее настроение энтузиазма может создать и треть народа, если она хорошо организована и пользуется полной поддержкой тоталитарного государства.

Можно говорить об активной поддержке гитлеровского режима большой частью средних слоев, охваченных национальным энтузиазмом и слепо преданных харизматичному лидеру, и военно-бюрократических кругов, которые были лишены бездумного энтузиазма и относились к наци и их фюреру скорее иронически, но действовали как право-консервативные союзники нацизма. В условиях войны и ее кануна эти круги представляла армия. Финансовая и промышленная элита Германии скорее разделяла настроения осторожного союзника нацистов, свойственные высшему генералитету и офицерству, – но, нужно сказать, в силу своего «профессионального» собственнического эгоизма максимально пользовалась возможностями, которые им предоставляли победы нацистского государства, не останавливаясь перед участием в военных преступлениях.

Обувь убитых в Освенциме

Позиция армии заслуживает наибольшего внимания.

В первую очередь можно утверждать, что немецкая армия во Второй мировой войне проявила высокие профессиональные качества. Это стоит еще и еще раз подчеркнуть потому, что противники всячески пытались ее профессиональный уровень приуменьшить, руководствуясь благородными мотивами подъема собственного боевого духа. О немецкой армии говорили, что она является бездумным механизмом, основанным на слепом повиновении, что она душит инициативу подчиненных штабным педантизмом, что в ней господствует сословная исключительность прусской военщины с ее палочной дисциплиной. Невзирая на очевидные факты, отрицалось даже то обстоятельство, что немецкая армия вопреки естественному консерватизму своей аристократической элиты сумела лучше всего использовать возможности новейшей техники и показывала образцы высокой организации операций в сложной маневренной войне. Не приходится говорить о том, что агрессивность вермахта отождествлялась с нацизмом и армия рассматривалась как сила сугубо нацистская.

В первую очередь вермахт не был системой, которая основывалась на бездумном послушании. Вполне правильно отмечал фон Манштейн, что характерной чертой вермахта была «самостоятельность, которая в такой мере не предоставлялась командирам ни одной другой армии».[527] Профессиональная автократичная иерархия строилась так, чтобы как можно эффективнее обеспечить ответственность каждого за свой круг обязанностей и чтобы начальник не вмешивался в детали выполнения приказов своими подчиненными. Эта установка приобрела и сугубо политический характер, поскольку армия все время боролась за автономию в нацистском государстве, а следовательно, добивалась невмешательства партийной верхушки с Гитлером во главе в оперативную деятельность главного командования. Как складывалась судьба этой борьбы – это другое дело.

В немецкой армии поддерживались высокая культура штабной работы и высокий престиж штабного офицера, что находило проявление в переходах офицеров и генералов из штабной работы на командную и наоборот. С армией политическое руководство считалось как с целым – именно поэтому в армии существовали неформальные авторитеты, к которым Гитлер обращался независимо от их официальной позиции. Прусский элемент был в немецкой армии действительно очень сильным – и, между прочим, именно прусскою традицией была резкая отделенность офицеров от нижних чинов, сухость и официальность поведения относительно подчиненных. Но уже в кайзерской Германии офицерство в массе своей не было прусским. Позиции офицерской элиты сильно менялись в ходе войны. Генерал выкуривал сигаретку с танковым экипажем, и это было демонстрацией солдатского единства. Все больше преобладала идеология фронтовой солидарности (Kameradenschaft) вплоть до появления категории, которую старые офицеры презрительно называли VOMAK – Volksoffizier mit Arbeiterkopf, «народный офицер с головою рабочего». В немецкой армии был надежный и жестокий унтер-офицерский состав, в училищах господствовала «дедовщина», но офицер оставался офицером, военным аристократом; он мог пренебрежительно оскорбить и даже расстрелять, но ему не подобало хамить и рукоприкладствовать.

«Чистка» населения от «коммунистических и еврейских элементов»

Нельзя не отметить и другую сторону дела: командование армии совсем не обязательно было способно преодолеть консервативные предрассудки и уже совсем не было в состоянии на самостоятельные политические решения, особенно такие, которые требовали решительности вплоть до авантюризма. В канун больших событий, во время, когда Гитлер решал, осмелиться ли на ремилитаризацию Рейнской области, армия не поддержала его – министр, генерал Бломберг, посоветовал после провозглашения Францией мобилизации отступить и отвести войска, и Гитлер отвел бы их, если бы не настойчивость дипломатов (фон Нейрата). С того времени Гитлер постоянно сваливал вину на нерешительность вермахта и упрекал «генералов, которые вечно сомневаются».[528] Как говорилось, кризис в связи с Чехословакией в сентябре 1938 г. едва не привел к военному перевороту, но потрясающий дипломатический успех Гитлера окончательно примирил армию с нацистами. Стабильность режима наци и поддержку его со стороны генеральских кругов обеспечила политика уступок нацизму, упрямо осуществлявшаяся европейской политикой. «Мы были все вместе поражены тем, какое невероятное везение сопровождало до сих пор Гитлера при достижении им достаточно прозрачных и скрытых целей без применения оружия, – писал генерал фон Манштейн. – Казалось, что этот человек действует с почти безошибочным инстинктом».[529]

Поддержка Гитлера значительной частью населения была предопределена подобными мотивами. Для среднего немца, который еще помнил времена кайзера, довоенная Германия была лучше, чем республика. Он не чувствовал вину за Первую мировую войну – солдаты первой войны пошли на фронт по мобилизации, так же, как французы или россияне, – и не видел в своей культуре ничего низкого и агрессивного. Поражение и все, что было после нее, толкало его к ощущению национальной солидарности, и этот рядовой немец презирал поляков и россиян и не любил французов и евреев. «Средний немец» конца 1930-х не хотел воевать, но он не хотел и мириться с национальным унижением – благодаря чувству достоинства, присущему бюргеру. Такой средний немец не одобрял «крайностей» нацизма и, возможно, ему были противны наци, но он признавал, что они много получали. К нацистским политзанятиям и нацистской демагогии солдат или офицер с такой ментальностью относился с насмешкой, но воевал он так же старательно и дисциплинированно, как работал.

Именно такая Германия, оппортунистическая и как будто приличная, воевала и массово сформировала дисциплинированного воина. А не нацистская, фанатичная и агрессивная.

Эта рядовая Германия была националистической по крайней мере в одном понимании: она верна традиции и национальным институтам. Для этой Германии много значит присяга. В отношении к присяге четко сказывается разница между либерализмом и консерватизмом: согласно либерально-демократическим принципам, гражданин имеет право на протест против деспотизма вплоть до вооруженного сопротивления власти; согласно неписаной традиции консерваторов верность присяге (то есть верность государству и национальному духу) выше любой критики относительно власти. Ссылка немецких генералов на то, что они давали присягу, говорит только об их антидемократическом самосознании. Нацизм своей бесчеловечностью освобождал немцев от всякой присяги. Но люди демократической традиции и просто люди интеллигентные были приравнены в Германии Гитлера чуть ли не к статусу евреев.

Огромное деструктивное влияние на общество оказывала и нацистская «элита», которой принадлежала бесконтрольная власть. Принадлежала не везде, не в каждой области – наци не контролировали работу промышленности так же, как и оперативную деятельность армии, которая молча признавала политическую власть людей Гитлера, но сама решала свои проблемы. Наци бесконтрольно правили в системе государственной безопасности, контролировали всю духовную жизнь и государственную бюрократию, в частности региональную. Смешно говорить, как это делали сторонники Гольдхагена, о прогитлеровских немецких элитах; интеллектуальной элиты во времена гитлеризма просто не существовало. Она была задушена и разгромлена, нацизм вообще заменил элиты псевдоэлитами. Лидерами нацистов были, как правило, очень молодые люди, выскочки, без хорошего образования, грубые и примитивные выходцы из самых разнообразных слоев населения. Нацизм, как и итальянский фашизм, вырос на идеологии элитаризма и иерархии. Однако в действительности ничего элитарного в ядре нацистской партии не было.

Движение Гитлера и Муссолини ориентировалось на маленького человека, на того же человечка в кургузом пиджачке и широких штанах, украшенного бессмысленными усиками, которого так жалел и так удачно изображал Чарли Чаплин. Фашизм в широком смысле слова предложил маленькому человеку века самый простой путь к возвышению: путь присоединения к величию Нации, принадлежность к которой не требует усилий, потому что дана ему с рождения. Гитлер прекрасно чувствовал эту потребность в возвеличивании маленького человека: он постоянно вынашивал гигантские архитектурные проекты для будущего Берлина и будущей Германии, где огромные размеры сооружений так умышленно контрастировали с ничтожностью человека, но не давили на него, а создавали иллюзию причастности пигмея к чему-то гигантскому.

Партийный съезд наци в Нюрнберге – очередная театральная процедура

Нацизм принес «Новый порядок», но это был все же порядок, Ordnung. Этот порядок основывался на самой простой личностной иерархии и противостоял старому порядку, порядку консервативного авторитаризма, основанному не на личностной, а на твердой социальной, почти сословной структуре взаимозависимости. Личная власть маленьких фюреров над подчиненными – согласно «принципу фюрерства», Frersprinzip – создавала предпосылки новой социальной мобильности. Базой «Нового порядка» стала иерархия, которая основывалась на примитивной силе, бесправии и произволе. Примитивность его проявлялась в том, что нацизм насилием намеревался разрубить все гордиевы узлы общественного развития, надстроенную властную иерархию над традиционной бюрократической и экономической структурой. Маленький человек не мог проникнуть в мир большихденег, но он мог получить колоссальную власть – а с ней или деньги – или доступ к их эквиваленту в общественном богатстве – через свою нацистскую иерархию, компенсируя ею бессилие в общественных отношениях. Человек в этой системе одинок и лишен опоры, он есть ничто без жестокой системы взаимозависимостей. «Новый порядок» возобновлял глубоко спрятанный страх-Angst и в то же время реставрировал архаичную некрофильскую жестокость.

В среде примитивных людей, от которых требовалась лишь хитрость и невероятная жестокость, утверждалась мифология и мистика старогерманской языческой религии, соединенная удивительным образом с техническими реалиями настоящего. Да, руководители наци верили, что небо – согласно древнегерманской мифологии – каменное, и потому их ракеты «Фау» будут отражаться от него при налетах на Англию. Здесь можно увидеть и некрофильскую природу германского мифа, поставленного на службу технике и радикальному национализму. Но к чему здесь миф и культурные схемы, к чему здесь вообще любая культура! Это была просто напыщенная воинственная безграмотность, противопоставленная элементарной воспитанности, знаниям, интеллигентности, которые были приравнены к «еврейству» и «масонству». Бред, вымышленный или утвержденный рейхсфюрером СС Гиммлером, в прошлом посредственным, жестоким и педантичным школьным учителем, украшал «черный орден» и противопоставлял его именно культуре, какой бы она ни была! Те здоровые крепкие мужчины с пустыми глазами, одетые в хорошо подогнанные мундиры с претензией на европейскую элегантность, – это же не продолжение германского язычества, а просто ничтожества, которые нехватку интеллекта стремились скрыть героическим видом!

Мощный аппарат насилия, созданный нацистами, стал организатором пространства смерти в самом сердце цивилизованной Европы. Ужас заключался не только в том, что наци перестроили систему лагерей для экономного и производительного уничтожения миллионов людей, хотя и эти структуры не могли находиться в информационной «черной дыре» и не отравлять немецкую общественную атмосферу. Может, еще страшнее было втягивание тысяч и тысяч рядовых немцев в кровавые преступления нацизма, в частности, через упомянутые полицейские батальоны. В этих батальонах служило 131 тысяч человек перед войной и 310 тысяч в 1943 г. Солдаты и офицеры полицейских батальонов принимали участие в уничтожении евреев, в карательных операциях, во всех тех садистских жестоких акциях, которые осуществлял режим наци, – и стали военными преступниками. Кое-кому из них постоянный контакт со страданиями смертников пришелся по душе, здесь расцвели настоящие садистские таланты многих незаметных в гражданской жизни людей. А были и такие, которые приспособились к «пространству смерти» с его отсутствием критериев добра и зла, жили в нем так, будто эта жизнь – совсем отдельное, какое-то ненастоящее, нереальное бытие, отделенное от нормального, где бы они не могли и помыслить чего-либо подобного. Совсем как мирные обыватели на службе палачей в джунглях Амазонки или Конго в начале века.

СС – «черные рыцари» Гитлера

Это – не банальность зла, а сознательная банализация зла. Банализация, то есть привыкание эгоистичных натур ко злу, как способ выжить и приспособиться к такому ужасу, который они раньше и представить не могли, а теперь делали словно будничную работу, ужас этот и забывается так же легко, как другая банальность. Мы знаем такие каверны в других цивилизациях, и культурные немцы в этом отношении, к сожалению, не составляли исключения.

Чтобы нация впала в состояние варварства и отупения, погрузилась в пространство смерти, совсем не обязательно, чтобы потеряли человеческое подобие все и даже большинство.

22 июня 1941 года – упреждающий удар?

Проблема возможной агрессии СССР против Германии и нападения Германии на СССР как оборонительного мероприятия или упреждающего удара возникла в литературе после публикаций В. Суворова-Резуна. Невзирая не отсутствие каких-то убедительных документов, предположение о том, что Сталин собирался напасть на Германию через несколько месяцев или недель после 22 июня, сразу получило чрезвычайное распространение. При этом сохраняется отношение к договору Сталина с Гитлером 1939 г. как заговору двух тоталитарных режимов, и возможное нападение Красной армии на Германию просто усиливает негативное отношение к коммунистической диктатуре, которая готовилась поработить Европу, а оказалась, ко всему еще, и предательской и вероломной.

Пикантность проблемы заключается в том, что решение ее в духе Суворова совпадало бы с утверждением Гитлера об оборонительном характере войны против России, якобы вызванной интересами защиты Европы от большевизма. Таким образом, неявно принимается тезис об охранительной роли нацистской Германии в отношении европейской цивилизации или, по крайней мере, о равноценности обеих угроз – нацистской и коммунистической. Но если в изложении нацистов тезис о защите вермахтом европейской цивилизации от большевиков не получил поддержки, то в новом варианте утверждение об опережении большевистской агрессии якобы не имеет тех же неприятных коннотаций.

Здесь есть проблема собственно для историков – проблема поиска и анализа соответствующих документов. Возможно, проблема эта неразрешима, потому что о советских планах войны можно сказать то, что сказал генерал Гот о планах немецкой стороны: «Как это почти всегда бывает (насколько мы могли установить), план войны не был зафиксирован в письменном виде. Он обсуждался у Гитлера при участии высших военных руководителей».[530] Планы складываются генеральными штабами на случай конфликта, но принятие решения о введении их в действие имеет политический характер, и в таких режимах, как у Гитлера и Сталина, оно могло быть тайным и личным.

Однако споры вокруг темы «нападение или опережающий удар» имеют и принципиальный, правовой и морально-политический характер, с точки зрения которого исторические детали несущественны.

Рассмотрим две разные стороны дела: (1) какой исторический смысл имело вступление СССР в войну независимо от того, кто был инициатором советско-немецкого вооруженного конфликта, и (2) был ли удар вермахта 22 июня опережающим, а поворот в мировой войне – следствием выбора Сталиным курса на вторжение в Европу.

Что касается первого вопроса, то ответ на него достаточно прост. Очевидно, что демократия – несущественно, консервативной или либеральной ориентации – первую стадию войны с нацизмом на континенте Европы летом 1940 г. проиграла, и у нее не было другого выбора, кроме ставки на российско-немецкий конфликт. Соединенные Штаты были далеко, Рузвельта связывал закон о нейтралитете 1936 г.; кто знает, как бы развивались события, если бы не нападение Японии на Пёрл-Харбор. Нейтралитет России не мог быть длительным. Вступление СССР в войну на стороне Германии было бы трагедией для Европы как цивилизации. Участие СССР в войне на стороне демократических государств таило в себе определенные опасности – сравнительно легкая и решительная победа Красной армии над вермахтом могла привести к торжеству коммунистического режима во всей Европе. Это представляло бы определенный риск, но это не был бы конец. В итоге именно при таких условиях война закончилась победой демократии.

Целесообразна аналогия с Первой мировой войной. Опять Россия оказалась необходимым компонентом либерально-демократического союза против возглавляемого Германией блока государств. Опять Россия стояла перед выбором – только теперь, казалось, путь Бьерке, путь антианглийского союза с Германией открывал более определенные и заманчивые перспективы. Германия уже увязла в войне с Англией, а Россия оставалась нейтральной и имела развязанные руки. Геополитические интересы России как великого государства – а других интересов после термидора 1928–1938 гг. Сталин уже не имел – открывали перед ним две, казалось бы, равноценные альтернативы. Если Николай II неохотно шел на военный союз с демократиями, то Сталин еще охотнее избежал бы этого союза, чтобы диктовать свою волю всем участникам конфликта.

Как реализовались указанные возможности?

Инициатива в 1939–1941 гг. принадлежала Гитлеру. В августе он избрал тайный союз со Сталиным, разделив с ним Восточную Европу на сферы влияния, отдав России Финляндию и страны Балтии, договорившись о разделе Польши и общем преследовании польского сопротивления. Это был политический, военный и экономический союз двух тоталитарных государств, сопровождаемого отказом Сталина от идеологии антифашизма. Нейтралитет России позволил Гитлеру пойти на риск мировой войны.

Подписание пакта с Гитлером поставило СССР в положение агрессора и союзника инициаторов европейской войны, что создало опасную для него ситуацию, крайне выгодную правым антикоммунистическим силам. В результате резкий поворот вправо осуществляют те политические силы Франции, которые еще недавно были склонны к союзу с СССР против Гитлера. Когда начались военные действия в Польше, ни Англия, ни Франция не помышляли об активном военном вмешательстве в конфликт, хотя в это время на западном фронте не было ни одного немецкого танка. Зря поляки добивались от Франции хотя бы авиационной активности; даже войсковым снаряжением и боеприпасами союзники Польши не помогли, хотя и обещали. В середине сентября 1939 г. генерал Гамелен записывал в дневнике, что Франция сможет помочь Польше только в 1940 г., а наступать на широком фронте – только в 1942 г. Что Польша падет после двух недель отчаянной обороны, об этом никто не думал.

Зато зимой 1939/40 г. союзники едва не вмешались в военные действия на стороне Финляндии. Серьезно обсуждались планы захвата Петсамо и потом – Мурманска и бомбардировок Баку и Батуми.

Нет сомнения в том, что правые политики англо-французской коалиции рассматривали «La drle de guerre» («странную войну») как демонстрацию, которая имела целью заставить Гитлера «одуматься» и повернуть оружие против общего европейского врага – коммунизма. Во всяком случае, война демократий против нацистско-коммунистического блока представлялась, с политической точки зрения, приемлемее, чем союз демократий с коммунистами. Конец иллюзиям положил май – июнь 1940 г., когда в результате молниеносной кампании немецкие войска вдребезги разгромили французскую армию и Франция капитулировала.

Гитлер на фронте

Какой же была в это время позиция СССР? Все это время Россия была занята реализацией августовского пакта – овладением Западной Украиной и Беларусью, сначала оккупацией, а затем (летом 1940 г.) полным захватом государств Балтии, неудачной войной в Финляндии, походом на Буковину, а также реорганизацией армии в соответствии с теми выводами из опыта военных действий, которые руководство способно было сделать. Кроме общеизвестных акций, красноречива история тайного сотрудничества СССР и нацистской Германии в морских операциях. Сталин в ноябре 1939 г. передал немцам территорию к западу от Мурманска (в бухте Западная Лица), где была построена база “Nord”. С этой базы немцы организовали захват норвежского порта Тронхейм. После оккупации Норвегии база была перенесена к востоку от Мурманска. Отсюда через Северный морской путь в Тихий океан отправлен был немецкий военный транспорт, который потопил за 17 месяцев 9 судов и захватил голландское судно с грузом каучука и олова. Транспорт провели ледоколы «Ленин», «Сталин» и «Каганович».

В то же время Генеральный штаб РККА разрабатывает варианты планов на случай войны против Германии. Первый вариант начат уже 28 сентября, активная работа над ним пошла после финской войны, во второй половине марта 1940 г. Работали над планом заместитель начальника Оперативного управления Генштаба генерал-майор А. М. Василевский и работник управления генерал-майор А. Ф. Анисов. 18 сентября подготовлен новый вариант, 5 октября его доложили Сталину и Молотову, утвержден он с поправками 14 октября. Осенью 1940-го и зимой 1941 г. проводились оперативно-стратегические игры, на которых отрабатывались разные варианты плана войны – «южный» и «северный». Новый начальник Генштаба Г. К. Жуков доводит эту работу до конца, в марте готов новый вариант, 10 апреля 1941 г. подготовлена директива на разработку плана оперативного развертывания войск пограничных округов. А затем – уже в мае – сделаны принципиально новые шаги, которые и стали поводом для выводов о подготовке советского вторжения в Европу.

Таким образом, сталинское руководство отнеслось к перспективе «советско-немецкой дружбы» достаточно трезво и учитывало возможность войны с Германией, хотя о конкретных политических решениях на протяжении 1939–1940 гг. речи и не было.

И. Сталин и министр иностранных дел Германии фон Риббентроп

Между тем, планы Германии менялись.

Еще в конце весенней кампании в 1940 г. Гитлер советовался со своим официальным преемником Герингом, не повернуть ли ему на восток, против России. Геринг не советовал начинать войну с Россией до разгрома Англии.

В этот период одновременно готовился план войны с Россией и осуществлялись мероприятия по плану «Морской лев», от которого немцы отказались только после сентября, констатировав, что воздушную битву с Англией пока еще Германия выиграть не в состоянии. В сентябре проект плана войны с СССР был передан уже в штаб Верховного командования вооруженных сил (Oberkomando der Wehrmacht – OKW, далее ОКВ) начались учения, перегруппировка войск; 5 декабря генерал Гальдер доложил результаты предыдущей работы, а 18 декабря директива № 21 («План Барбаросса») была подписана. В «Плане Барбаросса» ясно было сказано, что его реализация должна предшествовать окончанию войны против Англии. Это уже было и политическим выбором. Теперь от Гитлера зависело определение точной даты и прямая команда на открытие военных действий. 16 июля 1940 г. была подписана директива «Seelwe» («Морской лев»), которая предусматривала высадку десанта в Англии. 19 июля Гитлер предложил Англии мир без каких-либо условий, 22 июля Англия отказалась. В то же время в июне или июле 1940 г. отдел зарубежных армий Востока занялся подготовкой плана войны против СССР. Вторым человеком, с которым советовался Гитлер относительно войны с СССР, был начальник штаба Верховного командования вооруженных сил Вильгельм Кейтель, тогда уже генерал-фельдмаршал. Кейтель был посредственным генералом, но, будучи сторонником нацистов и в то же время – членом военной элиты (еще и свояком бывшего министра Бломберга), устраивал и наци, и генералитет, как посредник между ними. Он не выразил энтузиазма и посоветовал Гитлеру еще подумать и, по крайней мере, начинать войну не осенью, а не ранее весны 1941 года.

Воздушный ас Герман Геринг

В конце июля Гитлер поручил заняться планом войны начальнику штаба одной из армий генерал-майору Э. Марксу, которому он почему-то очень доверял. О вынашиваемых Гитлером планах командующий сухопутными силами (Oberkomando des Heeres – OKH, далее ОКХ) фон Браухич узнал в июле. Он был третьим человеком, с которым Гитлер по этому поводу советовался. 30 июля Гитлер и Браухич договорились о том, что сначала нужно довести до конца войну с Англией, а затем идти на Россию (перспективы этой войны Браухич оценивал достаточно оптимистично).

31 июля Гитлер на совещании наметил начало операции «Морской лев» на 15 сентября, и при этом сформулировал также и такой вариант: «Мы не будем нападать на Англию, а разобьем те иллюзии, которые придают Англии волю к сопротивлению… Надежда Англии – Россия и Америка. Если рухнут надежды на Россию, Америка также откажется от Англии, поскольку разгром России будет означать невероятное усиление Японии в Восточной Азии… Если Россия будет разгромлена, Англия потеряет последнюю надежду. Тогда господствовать в Европе и на Балканах будет Германия. Вывод: в соответствии с этим рассуждением Россия дожна быть ликвидирована. Срок – весна 1941 г.».[531] Все зависело от того, закончится ли победой воздушная война против Англии, начатая в августе.

Мотивы агрессии не имели никакой идеологической почвы.

Долгое время немецкие и советские руководители обсуждали предложение Гитлера о вступлении СССР в пакт фашистских государств. 25 октября 1940 г. Молотов и его заместитель Деканозов приняли немецкого посла Шуленбурга и сообщили ему, что СССР готов вступить в пакт трех держав, если: 1) Германия выведет свои войска из Финляндии; 2) будет подписан пакт СССР – Болгария; 3) район «южнее от Батуми и Баку в общем направлении к Персидскому заливу» будет признан советским; 4) Япония откажется от прав на угольную и нефтяную концессии на северном Сахалине. Кроме того, Сталин просил согласия Гитлера на советские базы на Босфоре и Дарданеллах. Это приблизительно очерчивает сталинские планы территориальных приобретений: контроль над Ближним Востоком через базы на проливах и присоединение к СССР прежней Турецкой Армении и Иранского Азербайджана, выход к Персидскому заливу, проникновение на Балканы через Болгарию и, конечно, Югославию. Советские властные органы поддерживали отношения, между прочим, с той же организацией «Црна рука» (через Симича). Присоединение Балтии и Финляндии не было конечным пунктом – есть свидетельство о планах овладения Швецией и превращения Балтики во внутреннее море СССР.

В оккупированной Варшаве. Гитлер и главнокомандующий сухопутными войсками вермахта фон Браухич

После получения предложений Сталина Гитлер сказал: «Сталин хитер и коварен. Он требует все больше и больше. Он – хладнокровный шантажист. Немецкая победа непереносима для России. Значит, она должна быть поставлена на колени как можно быстрее».[532]

Таким образом, Германия оказалась летом 1940 г. в ситуации, аналогичной 1914–1915 гг., с той существенной разницей, что Франция была разгромлена и на Западе оставалась одна Англия. Так же, как и тридцать пять лет тому назад, Германия должна была решить «русскую проблему», потому что иначе не могла выйти из войны победительницей.

Торжественное прибытие Гитлера в Варшаву

Что касается развязывания советско-немецкой войны, не может быть никаких сомнений, что инициатива принадлежала немецкой стороне и лично Гитлеру и что при этом он абсолютно не руководствовался никакими опасениями относительно возможной агрессии СССР. Разгром СССР был нужен как предпосылка разгрома Англии. Как и в 1914 г., Германия и в 1939-м, и в 1941 г. была ответственной за развязывание вооруженного конфликта и полностью несет за это моральную и политическую ответственность.

На стратегические выборы обеих сторон влияли оценки сил противника.