Кровавый век Попович Мирослав

Военные уроки поражений

Война началась на рассвете в воскресенье, 22 июня, бомбардировкой больших городов и военных объектов и вторжением развернутой на границах немецкой и союзных армий. Многие красноармейцы и командиры встретили войну в постелях.

Сам процесс реакции на агрессию подтверждает предположение о том, что Сталин находился в плену собственных представлений о развитии событий, не ожидал настоящей большой войны и не хотел считаться с реальностью, которая грубо вторгалась в созданную им картину мира и разрушала ощущение собственного преимущества над всеми врагами.

На рассвете 22 июня 1941 г. Немецкий командный пункт

Невзирая на недостоверность и некоторый разнобой в воспоминаниях, необъективность их авторов – действующих лиц 22 июня, состарившихся и несколько напуганных возможностью ответственности, – можно реконструировать основные события субботнего дня и ночи.

Нарком Тимошенко и начальник Генштаба Жуков «вечером», как пишет Жуков, получили сообщение начальника штаба Киевского округа о том, что, по словам немца-перебежчика, война начнется в 4 часа утра, позвонили по телефону Сталину и были вызваны в Кремль. По пути договорились настаивать на приведении войск в полную боевую готовность. Это значило «как можно быстрее оповестить войска и вывести их из-под удара, перебазировать авиацию на запасные аэродромы, занять войсками первого эшелона рубежи, выгодные для отпора агрессору, начать выведение в соответствующие районы вторых эшелонов и резервов, а также вывести в намеченные районы окружные и военные штабы, наладив управление войсками. Следовало провести еще ряд мероприятий по повышению боевой готовности войск».[546] Ведь артиллерия была на полигонах, боеприпасы на составах, войска в лагерях и на построениях.

Остается неясным, что значит «вечером». Адмирал Н. Г. Кузнецов писал, что, насколько ему известно, это было около 17 часов. Пограничники задержали Альфреда Лискоффа около 9 часов вечера. Так или иначе, Сталин согласился привести войска в боевую готовность. Дальше свидетельства расходятся. Согласно Жукову, директива наркома обороны № 1 была подготовлена им и Ватутиным здесь же, в соседней комнате; Сталин ее прочитал, поправил и дал Тимошенко подписать. Наркома военно-морского флота адмирала Н. Г. Кузнецова вызвали к Тимошенко к 11 часам вечера, и, по его словам, в это время Тимошенко ходил по кабинету и диктовал, а Жуков писал; нарком сказал, что возможно нападение Германии утром, а Жуков показал адмиралу проект радиограммы в войска на трех страницах блокнота. Можно допустить, что у Сталина в кабинете Тимошенко не подписал быстро составленную директиву, а они с Жуковым вносили какие-то замечания Сталина уже в наркомате. Неизвестно, что и как долго они там писали, но директива поступила на телеграф только в 23 часа 45 мин., передача ее в округа была закончена в 0 час. 30 мин., а через полтора часа командующие войсками округов направили в армии свои приказы, подготовленные на основе директивы.

С флотом было проще: начальника штаба ВМС адмирала Алафузова Кузнецов мигом отправил в свой наркомат, и тот в своем белом кителе побежал улицами вечерней Москвы, чтобы дать короткий приказ – «готовность № 1». Флот не потерял в то утро ни одного боевого корабля.

Адмирал Н. Г. Кузнецов

В директиве № 1 Наркома обороны СССР говорилось: «На протяжении 22–23 июня 1941 г. возможно внезапное нападение немцев. Задача наших войск – не поддаваться ни на какие провокационные действия, которые могут вызывать большие осложнения. Одновременно войскам быть в полной готовности и встретить неожиданный удар немцев».

Оставалось неясным, что означает «встретить». Устно Тимошенко ответил Кузнецову, что стрелять можно. По показаниям заместителя командующего войсками Западного округа генерала Болдина, Тимошенко на рассвете говорил ему по телефону, что товарищ Сталин не позволяет открывать артиллерийский огонь по немцам. Болдин кричал в трубку, что горят города, погибают люди, но слышал от Тимошенко: «Никаких мер не принимать, кроме разведки в глубину территории противника на 60 километров».

Первый удар приняла база флота в Севастополе. Самое удивительное, что Сталин в этот вечер поехал, как будто ничего не произошло, на дачу, и дозвониться к нему адмирал Кузнецов не смог. Он нашел только Маленкова, и тот перепроверил его сообщение, позвонив в Севастополь сам. Когда командующий противовоздушной обороной (ПВО) генерал Воронов докладывал Тимошенко о налетах на города Советского Союза и военные объекты, ему предложили написать сообщение на бумаге, и начальник Главного политуправления Мехлис следил, стоя у Воронова за спиной, чтобы письменный текст совпадал со сказанным устно. Воронова отпустили без каких-либо указаний.

Жуков позвонил по телефону Сталину прямо на дачу только тогда, когда получил звонки из Минска, Киева и – без двадцати четыре – из Риги. Начальник охраны позвал Сталина.

«Я доложил обстановку и просил разрешения начать действия в ответ. И. В. Сталин молчит. Я слышу лишь его дыхание.

– Вы меня поняли?

Опять молчание.

Наконец И. В. Сталин спросил:

– Где нарком?

– Говорит с Киевским округом по ВЧ.

– Приезжайте в Кремль с Тимошенко. Скажите Поскребышеву, чтобы он вызывал всех членов политбюро».[547]

Здесь и было принято то политическое решение о войне, которого так упрямо ищут для подтверждения тезиса об «упущенном шансе Сталина». Однако и это решение было половинчатым и исходило из предположения, что, возможно, все как-то «рассосется».

Сутки 21–22 июня остаются позорными в истории сталинского режима. Но все не сводится к «моменту внезапности» и, в конечном итоге, к личной неспособности Сталина оценить характер и размеры военной опасности. Последующие месяцы войны показали больше, чем слабости диктатора: они продемонстрировали общий низкий уровень командования Красной армией, из-за чего первый период войны был проигран.

Невзирая на то что все мероприятия по мобилизации и стратегическому развертыванию так и не были осуществлены, на всем протяжении границы соотношение сил было в пользу Красной армии. Немцы избрали «северный вариант» и нанесли основные удары не по Украине, где их ожидали, а к северу от Припяти. В центре (немецкая группа «Центр», советский Западный особый военный округ) соотношение сил в дивизиях было равное, но, учитывая неполную мобилизованность Красной армии, немцы в личном составе имели почти двойное преимущество. Тем не менее, в артиллерии соотношениея сил было одинаковое, в танках преимущество Красной армии было почти двойным и в самолетах – 1,2: 1. На решающих участках, где немцы наносили главные удары, они имели численное преимущество в личном составе и в танках в 6–7 раз. На юге же, где планировалось развернуть наступление советских войск на Краков и Кельце, соотношение сил в людях было равным, а в танках в 7 раз, в самолетах в 2,6 раза, в артиллерии в 1,7 раза в пользу Красной армии.

Дорогами Украины

Причины проигрыша откровенно сформулировал Жуков: «Ни нарком, ни я, ни мои предшественники Б. М. Шапошников, К. А. Мерецков и руководящий состав Генерального штаба не рассчитывали, что противник сосредоточит такую массу бронетанковых и моторизированных войск и бросит их в первый же день мощными компактными группированиями на всех стратегических направлениях с целью нанесения сокрушительных рассекающих ударов».[548]

Есть в этой фразе, правда, некоторая неопределенность. Не ожидали чего – огромного количества немецкой боевой техники или ее массированного сосредоточения? Сталин говорил через несколько месяцев представителю Рузвельта Гопкинсу, что у немцев около 30 тыс. танков. Это была отчасти фантазия человека, оглушенного поражениями, ничего не понявшего, отчасти сознательное преувеличение. Когда Жуков писал мемуары, нужные цифровые данные, без сомнения, он уже знал. И еще одна неопределенность: не ожидали такой концентрации – или не ожидали вообще концентрированных массированных ударов танковых и механизированных войск, способных рассечь оборону на главных, наиболее опасных направлениях и замкнуть кольца окружения?

Суть дела заключалась в том, что командование Красной армии не ожидало такой войны.

Поэтому, когда выяснилось, что это – не «провокация военщины», а настоящая война, ответ командования был бессмысленным и наименее соответствующим обстановке. Нарком обороны вечером 22 июня, около 9 час. 15 мин., дал приказ наступать – всеми силами наброситься на противника, разгромить и отбросить его за пределы советской земли. Еще 26 июня командующий Юго-Западным фронтом Кирпонос просил отменить приказ о наступлении, и ему было отказано.

Последующий ход военных действий можно оценить при условии, когда будут сопоставлены стратегии обеих сторон и соответствующие организационные средства их достижения.

Начальник штаба командования сухопутных сил Гальдер в дневниковых записях от 3 июля оценивал ситуацию чрезвычайно оптимистично: он считал, что главные сухопутные силы Красной армии разгромлены перед реками Западная Двина и Днепр, и дальше возможно лишь сопротивление разрозненных групп, – и, следовательно, «не будет преувеличением сказать, что кампания против России была выиграна на протяжении 14 дней». Невзирая на то что непосредственных целей вермахт якобы достиг на протяжении июня – июля, ситуация оставалась непонятной, и уже в конце июля это привело к столкновениям между Гитлером и командованием сухопутных сил. Эти обстоятельства хорошо освещены в литературе, особенно немецкой.

В «Плане Барбаросса» предусматривалось выйти на линию «ААА» – Архангельск, Арзамас, Астрахань, то есть по Волге к Каспию. Характерно, что даже с этой линии тогдашние бомбардировщики не могли долетать до Урала с его промышленными центрами, не говоря уже о Сибири; но нацистское руководство проявило непростительное невежество, игнорируя военно-промышленный комплекс на востоке СССР и возможности эвакуации военных предприятий на восток.

Война против СССР была для Германии подчинена задачам ведения мировой войны, то есть в первую очередь глобальной войны против Британской империи. Поэтому летом 1940 г. Гитлер поставил перед разработчиками планов войны ограниченную задачу «разбить российскую армию или, по крайней мере, продвинуться в глубину российской территории настолько, чтобы исключить возможность налетов авиации противника на Берлин и Силезский промышленный район».[549] 31 июля 1940 г. Гитлер говорил, что следует «разгромить российское государство одним ударом», и в этой связи ставил задачу уничтожения живой силы противника, настаивая на том, что для разгрома государства недостаточно захватить любую часть российской территории.

В связи с тем, что война против России рассматривалась, в сущности, как совокупность операций или одна большая сложная операция, руководство войсками на восточном театре военных действий было возложено на Верховное командование сухопутными силами ОКХ (командующий – генерал-фельдмаршал фон Браухич, начальник штаба – генерал-полковник Гальдер), тогда как стратегические проблемы ведения войны находились в ведении Верховного командования вооруженных сил – персонально Гитлера как главнокомандующего, генерал-фельдмаршала Кейтеля, как начальника штаба ОКВ, и генерал-полковника Йодля, как начальника оперативного штаба. Таким образом, Германия отказалась от традиционного принципа организации вооруженных сил, когда ими руководил мозг армии – Генеральный штаб. ОКВ было не прежним Генеральным штабом, а как бы личным штабом Гитлера, а наиболее похожий на Генштаб орган – ОКХ с его штабом – командовал только сухопутными силами.

Поначалу такая система устраивала генералитет, поскольку она оставляла в его компетенции реальные оперативные вопросы руководства войной, которая шла в первую очередь на главном, восточном ТВД. Но деление ТВД на восточный, якобы локального и оперативного характера, и все другие, якобы глобального и стратегического характера, было непоследовательно, и в ходе войны и роста роли Восточного фронта становилось все бессмысленнее. Соответственно вмешательство лично Гитлера в оперативные вопросы Восточного фронта становилось все более непереносимым. С 1943 г. вермахт начал тихую борьбу за концентрацию всего руководства войной в руках возобновленного Генерального штаба, желательно во главе с фон Манштейном, тогда уже генерал-фельдмаршалом, но все закончилось устранением Манштейна из действующей армии и полным сосредоточением власти в руках Гитлера и близких к нему генералов.

Пленные красноармейцы под Уманью

Отсюда стратегические изъяны планирования войны против России. План войны против СССР страдал теми же недостатками, как и планы войны против России в Первую мировую войну. Еще больше, чем первый вариант плана войны против Франции, «План Барбаросса» оставлял открытым вопрос, каким путем будет обеспечен решающий военный успех.[550] Цель разгрома Красной армии в «западной России» была сформулирована в слишком общем плане, и реальные операции диктовались возможностями, которые открывались в результате тех или других успехов. Общий замысел формулировался очень абстрактно: «Фронт противника разрывается танковыми клиньями, любое сопротивление противника на новом рубеже ликвидируется».[551]

В связи с этим уже при составлении плана начались несогласованности между Гитлером и ОКХ в самом видении войны. Гитлер с его стремлением уничтожить живую силу, не увлекаясь территориальными целями, невзирая на их политическую привлекательность, игнорировал Москву как стратегическую цель и видел основную цель в том, чтобы разгромить Красную армию в центре, в Белоруссии, и потом повернуть танки на фланги, на север (Прибалтика – Ленинград) и юг (Украина). Гитлер соглашался идти после Белоруссии сразу на Москву лишь в случае, если «русская армия быстро распадется».[552] Аргументы, которые выдвигал Гитлер в спорах с Браухичем и Гальдером, ярко характеризуют его отношение к реальности: он выдумывал что угодно, вплоть до провозглашения Москвы «чисто географическим понятием», чтобы только отстоять смутно увиденную им перспективу массового истребления российской живой силы – единственный, по его внутреннему ощущению войны, способ покончить с Российским государством.

Командование ОКХ. Справа – генерал Браухич, слева – генерал Гальдер

Бывший танковый генерал Гот уже задним числом, в послевоенной книге о танковых операциях, видел единственный выход кампании 1941 г. в том, чтобы взять Москву и заставить Сталина пойти на переговоры. Какими бы далекими ни были генералы вермахта от политической стратегии, они так или иначе тянули к подобному решению и тогда, в 1941 г. Для Гитлера же, естественно, ни о каких разговорах с побежденным Сталиным не могло быть и речи. Он добивался полного разгрома Российского государства, но конкретных путей к этому не видел.

Невзирая на огромные успехи немецкой армии летом 1941 г., оставалось, как и раньше, неясным, каким образом будет достигнута военная победа.

Советская стратегия будет лучше понятой, если начать с организации армии и государства.

Организация управления войной воспроизводила систему «диктатуры пролетариата» времен Гражданской войны: на место Совета рабоче-крестьянской обороны (СРКО, потом СТО во главе с Лениным) пришел Государственный комитет обороны (ГКО), на место Реввоенсовета республики (во главе с Троцким) – Ставка Главного командования, как у царя или Чингисхана; правительство и политбюро остались при своей роли.

Последний окоп

Ставка Главного командования образована 23 июня 1941 г. в составе: нарком Тимошенко – главнокомандующий, Сталин, Молотов, Ворошилов, Жуков, Буденный, адмирал Н. Г. Кузнецов.

10 июля 1941 г. Ставка Главного командования была преобразована в Ставку Верховного командования в связи с тем, что созданы были три Главных командования направлений во главе с Ворошиловым, Тимошенко и Буденным (при членах Военных советов Жданове, Булганине и Хрущеве). И только 8 августа она была преобразована в Ставку Верховного Главнокомандования, а Сталин назначен Верховным главнокомандующим.

Наркомат обороны возглавил непосредственно Сталин 19 июля 1941 г. Наркомат выполнял приблизительно те мобилизационно-организационные функции в тылу, которые выполнял в годы Гражданской войны Всеросглавштаб. Кроме того, в его состав переведено из НКВД – НКГБ контрразведка, которая стала называться СМЕРШ («Смерть шпионам»).

Государственный комитет обороны (ГКО) создан решением политбюро 30 июня 1941 г. как высший орган власти. В его составе были первоначально Сталин – председатель, Молотов – заместитель, члены: Ворошилов, Маленков, Берия. 3 февраля 1942 г. в состав ГКО введены Микоян, Вознесенский, 22 февраля – Каганович. 22 ноября 1944 г. Берия стал заместителем председателя ГКО.

Важные правительственные директивы проводились решениями ГКО, который заседал и обсуждал проблемы обороны, как подобает коллегиальному органу. Но со Ставкой было что-то непонятное. Может ли руководство войной осуществлять коллегиальный орган? Какова была процедура принятия стратегических и оперативных решений – путем голосования? Достаточно поставить эти вопросы, чтобы понять всю нелепость ситуации.

В действительности ни один из перечисленных органов власти не был четко очерченным и ответственным государственным институтом. Просто перечисленные лица – Молотов, Берия, Маленков, Вознесенский, Каганович, Микоян, Жуков, адмирал Кузнецов, в начале войны – Ворошилов, Тимошенко, Буденный, в конце войны – Булганин, Василевский, Антонов – имели наивысшие ранги как члены руководящих органов, что добавляло им личный вес. Использовали они свое положение в первую очередь для реализации решений «вышестоящих органов» на местах. Члены политбюро, Ставки и ГКО имели прямой доступ к Сталину, заседали у него в кабинете, ездили на «ближнюю дачу» на ночные «обеды» и выполняли его поручения. На заседания приглашались разные, большие и малые, военные и гражданские начальники, и Сталин не спеша прохаживался за спинами собравшихся, внимательно слушая, задавая вопросы, посасывая свою трубку и, как всегда, с трудом приходя к какому-то выводу. Сталин никогда никуда из Москвы не выезжал, а все другие, включая начальника Генерального штаба и его подчиненных, постоянно – особенно в первый период войны – сидели в войсках. Точь-в-точь так же, как все другие «толкачи» – «уполномоченные».

Сталин на трибуне Мавзолея 7 ноября 1941 года

Почти целый месяц, самый ответственный месяц войны, Сталин избегал председательства в Ставке, потом была вымышлена комбинация из трех «главнокомандующих». И только через полтора месяца войны, когда то, что представлялось в виде «пограничной битвы», было окончательно проиграно, Западный фронт был разгромлен дважды – в Белоруссии и под Смоленском, фронт на Украине держался из последних сил, – только тогда Сталин осмелился стать Верховным главнокомандующим!

В конце войны, 17 февраля 1945 г., состав Ставки был переутвержден: Сталин – Верховный главнокомандующий, Жуков – его заместитель (с августа 1942 г.), Василевский, Антонов, Булганин, адмирал Кузнецов. (Маршал Василевский был начальником Генерального штаба до 19 февраля 1945 г., а затем его место занял генерал Антонов. За Василевским и Антоновым стоял мощный аппарат Генштаба – фактическая основа Ставки. Политический генерал М. А. Булганин в 1944 г. заменил маршала Ворошилова в Ставке и Государственном комитете обороны; оба занимались резервами.) В таком виде Ставка и была фактически рабочим органом руководства военными действиями. Именно этого избегал Сталин в 1941 году.

Проще всего было бы все объяснить нежеланием Сталина взять на себя ответственность за поражения. Но вопрос об образовании Ставки на случай войны рассматривался еще в мае; Тимошенко и Жуков предлагали Главнокомандующим назначить Сталина и, кроме вышеупомянутых лиц, ввести в состав Ставки заместителя начальника Генерального штаба и начальника Оперативного управления, генерал-лейтенанта Н. Ф. Ватутина. Это и был бы рабочий орган для руководства военными действиями. Однако Сталин предложений военных не принял. Это происходило еще до войны, то есть тогда, когда структура власти диктовалась не желанием избежать ответственности за потрясающие поражения, а принципиальными политическими рассуждениями. Взял же Сталин на себя ответственность главы правительства, чтобы иметь возможность вести переговоры с Гитлером!

Сталин еще до поражений не хотел играть роль главы Ставки – высшего военного совета. Его роль должна была быть большей – ролью харизматичного Вождя, организатора и вдохновителя наших побед. Такой Вождь должен сидеть в уголке около стола заседаний и давать указания, решая тем самым все спорные проблемы. После его простых последних слов, сказанных скромно и тихо, наступало действие, уже полностью неотвратимое. Отказ от этого принципа означал отступление от сути тоталитарного управления – чтобы быть полностью тотальной, власть должна была быть духовной и анонимной. «Мы здесь посоветовались, и есть такое мнение» – классическая формула сталинского режима.

Комбат. 1941. Фото М. Альперта

Формальная структура была отказом от принципа, который лежал в основе тоталитарного режима, – принципа двойников, где теневая власть партии абсолютна, анонимна, ничем и ни одной ответственностью не ограничена и контролирует ответственную за все государственную власть. Сталин начал переползать на государственную, исполнительную, имперскую власть и стал открытым императором, что и было началом конца империи. Потому что с императором необходимо обсуждать прагматичные и технические проблемы управления, следовательно, с ним нужно спорить. Когда со Сталиным спорили по техническим проблемам как с генеральным секретарем ЦК, это было другое дело: он за технику, детали, в том числе за военные операции, не отвечал. Его участие в решении этих детальных вопросов просто лишний раз свидетельствовало о его гениальности. Совсем другое дело, когда гениальность становилась его служебной обязанностью.

Поначалу все эти структурные изменения режима ничего не меняли в организации работы в сущности. Сталин и был, и остался бесконтрольным хозяином ситуации. Нарком Тимошенко, «главнокомандующий», не имел никаких прав и авторитета – он не был даже кандидатом в члены политбюро. Жуков, герой войны в Монголии, начальник Генштаба, был высоко оценен и обласкан в первую очередь как исключительно жесткий и решительный, быстрый и на оперативные решения, и на расстрельную расправу командир; от него Сталин не ожидал стратегических инициатив и штабной разработки оперативных решений, ему принадлежала роль пожарного, как немецким генералам Моделю или Шернеру в конце войны. Неслыханная вещь – начальник Генерального штаба, «мозга армии», был отправлен в Украину на фронт и сидел в войсках, будто уполномоченный по хлебозаготовкам – в колхозе! Лишь во второй половине войны ситуация изменилась по существу.

С начала войны в войска были отправлены и замнаркома маршал Кулик, который вышел в Белоруссии из окружения пешком в обносках, чудом избежав плена, и начальник оперативного управления Генштаба Ватутин, и сам нарком Тимошенко. Они пытались «наладить управление войсками» и заставить войска контратаками восстановить потерянные позиции. Высшая стратегия сводилась к двум лозунгам-приказам: «Вперед!» и «Куда?!! Назад!!!»

О характере руководства войной можно судить по институту военных комиссаров, возобновленному 16 июля 1941 г. В положении о военных комиссарах, между прочим, говорилось: «Военный комиссар обязан своевременно сигнализировать Верховному командованию и Правительству о командирах и политруках, которые не достойны звания командира и политрука и позорят своим поведением честь РККА. Военный комиссар обязан… вести беспощадную борьбу с паникерами и дезертирами, насаждая твердой рукой революционный порядок и военную дисциплину. Координируя свои действия с органами безопасности НКО, военный комиссар обязан пресекать в корне всякую измену». Таким образом, военные комиссары задуманы были как приложение к репрессивным органам, как доносчики, судьи и палачи. Возглавил этот институт Лев Мехлис, одна из самых зловещих фигур 1937 г., – хам и доносчик, бесстрашный на поле боя, потому что больше смерти боялся прогневить товарища Сталина. Его настолько ненавидели абсолютно все, что Сталин ему полностью доверял.

Л. З. Мехлис

Что выходило в результате, нетрудно представить.

На Юго-Западном фронте Жуков и Кирпонос, опираясь на недосягаемое для танков болотистое Полесье, организуют контрудары за контрударами по наступающим танковым корпусам и пехоте фон Рундштедта. Гальдер в своем военном дневнике снисходительно признает действия командования фронта правильными, но здесь же называет удары «булавочными уколами». Как ужасно организованы эти действия! Пять механизированных корпусов фронта Кирпоноса брошены в бой немедленно после того, как они прошли по 200–400 км, без подготовки. Развернулась решающая танковая битва в районе Дубно – Ровно – Луцк – Броды. Здесь против 1-й танковой группы Клейста задействовано три корпуса Кирпоноса. В бой сначала был введен 8 мк (механизированный корпус) генерала Рябышева, который прошел перед этим 500 км. Смертельно уставших танкистов бросили в атаку с хода, со всеми поломками машин. Исходные позиции выбрать не успели, и впереди оказалась заболоченная местность. Карт местности, между прочим, у командиров, в том числе артиллеристов, не имелось, потому что война на нашей территории не была предусмотрена. Обещанных истребителей нет, зенитчиков забрали почему-то прикрывать Броды, хотя там уже не было никаких войск. Приказ подгонял – наступать немедленно! Совсем рядом стояла какая-то пехота, о которой ничего не знали танкисты и которая ничего не знала о танкистах. Не завершив развертывания, корпус утром 26 июня ввязался в бой. И вдруг Рябышев получает приказ командования фронтом – выйти из боя, оторваться от противника! Рябышев в отчаянии, он выводит из боя одну дивизию, пытается вывести вторую – поздно! Две дивизии корпуса покинуты на съедение немцам – и все потому, что штаб фронта не имел сведений от корпуса Рябышева и решил, что он разбит. И только корпус выполнил приказ о выходе из боя, приходит новый приказ – наступать, разгромить врага, взять Дубно!

Командование Юго-Западным фронтом: справа налево – генерал М. П. Кирпонос, комиссар Е. П. Рыков, член Военного совета М. А. Бурмистренко

Едва корпус получил последний приказ, в штаб приехал член Военного совета фронта, черноусый корпусной комиссар Вашугин. Он не стал выслушивать Рябышева, а с яростью спросил: «За сколько продался, иуда?» Генерал побледнел, потом попробовал говорить: «Вы бы выслушали, товарищ корпусной…» Вашугин перебил: «Тебя, изменника, полевой суд слушать будет. Здесь, около сосны, выслушаем и около сосны расстреляем…» Спас дело замполит Рябышева Попель, сославшись на «подозрительный» приказ Кирпоноса об отступлении. Вашугин засомневался, а затем велел через 20 минут доложить о готовности к наступлению. Рябышев пытался выторговать время хотя бы до утра, но Вашугин был неумолим: «Займете до вечера Дубно, получите награду. Не займете – исключим из партии и расстреляем».[553] Корпус Дубно отбил, но скоро снова потерял.

Скорбь. Фото Дм. Бальтерманца

Комиссар Вашугин сам, кажется, стал жертвой репрессивной системы – его следы теряются в «органах» после разгрома фронта. 4 июля вызван в Москву и арестован командующий Западным фронтом Д. Г. Павлов. Суд был скорым и неправым. 22 июля расстреляны «за измену» он, начальник штаба фронта В. Е. Климовских, член Военного совета А. Я. Фоминых, командующий 4-й армией А. А. Коробков. В армиях за лето – осень 1941 г. сменилось по 3–4, а то и по 5–7 командующих.

На 30 июня Юго-Западный фронт потерял две трети танков, а до 9 июля – все танки. Войска танковой группы Клейста прорвались через Новоград-Волынский на Житомир – Бердичев и поставили под угрозу весь фронт Кирпоноса. Впоследствии под Уманью окружены две армии, и немцы взяли в плен больше 100 тыс. красноармейцев. Назревала грандиозная катастрофа Юго-Западного фронта.

На протяжении июня-июля фронты получают большие подкрепления, которые преимущественно бросаются в бой по частям и погибают без толку. С тогдашними правилами, которые предусматривали предельную централизацию и секретность всех действий, командующие дивизиями знали только серию своих эшелонов, но не имели понятия, где они и куда направлены. В результате командование имело в распоряжении лишь небольшую часть своей дивизии, вместе с которой ехало в эшелоне, и бросало ее в бой немедленно. Остальные части дивизий, которые поступали из тыловых районов, смешивались с отступающими остатками войск, и приходилось, в сущности, формировать на месте какие-то новые соединения. Об одном из типичных командующих 1941–1942 гг., герое Ростовского зимнего наступления генерале Черевиченко, который ухитрился угодить в плен уже в 1943 г. и бесследно исчез, прежний командующий Закавказским фронтом Тюленев вспоминал: «Его тактика, если так можно высказаться, грешила «лобовыми решениями». Нередко случалось и так, что стрелковые дивизии и бригады, которые прибывали в его распоряжение, без острой необходимости вводились в бой с ходу, и не компактно, а частями. Во избежание этого однажды нам даже пришлось применить «хитрость». На усиление Закавказскому фронту прибыла стрелковая дивизия из Средней Азии. Побаиваясь, что командующий Черноморской группой бросит ее в бой без подготовки, штаб фронта разработал особенный график перебрасывания этой дивизии из Баку в Туапсе. По этому графику в первом эшелоне следовал командир дивизии полковник Лучинский, его штаб, артиллерия, а затем – материальные средства и обозы и, наконец, стрелковые полки. Это, конечно, было нарушением общепринятого порядка перевозки войск. Но в данном случае мы пошли на такое дело сознательно…»[554] Это было уже в 1942 г., а в первый год войны подобное использование ресурсов и резервов было правилом.

О какой-то автономности военной машины в общей властной системе коммунистической России не приходидется и говорить. Сталинский режим стремится руководить каждым движением своего имперского тела, а для этого система должна быть предельно примитивизирована. Термидорианский переворот резко снизил интеллектуальный уровень руководства. В армии все приходилось начинать с того уровня, на котором находилась военная мысль конца 1920-х гг. В этот раз прорыв осуществлялся благодаря интуиции малообразованного и грубого, зато очень энергичного, прямолинейного и чрезвычайно талантливого командующего Г. К. Жукова, с одной стороны, и решениям консервативного и крайне оппортунистичного, зато оперативно и тактически очень грамотного штабиста Б. М. Шапошникова, с другой, приверженца школы, из которой вышли «плановики» и организаторы войны А. М. Василевский, О. И. Антонов и вся машина Генштаба, руководившая очень компетентно во второй половине войны.

Управление войсками и руководство войной со стороны Сталина и его окружения демонстрирует не просто некомпетентность, глупость и жестокость. Это – система, на порядок более примитивная с точки зрения обработки информации и организации действия, чем система его противника.

Уже на протяжении июля Сталин вынужден был отказаться от попыток прекратить отступление жестокими репрессиями. Расстрел командования Западного фронта не дал результатов – поражения продолжались, и репрессии могли вызывать недовольство армейской верхушки, опасное в условиях войны. А 29 июля, как позже утверждал Жуков, он предложил Киев сдать и укрепить Центральный фронт, который со стороны Гомеля прикрывал правый фланг Кирпоноса. Это была инициатива неслыханная, потому что касалась общих методов ведения войны.

Правда, придирчивый Б. Соколов считает эти воспоминания бывшего начальника Генштаба бессовестной ложью,[555] но, по крайней мере, в августе Жуков пишет докладную об опасности для Юго-Западного фронта, которая исходит из рассуждений, навеянных опытом двух месяцев войны. Подтверждением правдивости маршала является факт замены его Шапошниковым на должности начальника Генштаба и перемещения сначала на Резервный фронт, откуда в сентябре Жукова бросили «пожарным» на Ленинград. Позже, в декабре, был, кажется, эпизод, когда Жуков, командующий фронтом под Москвой, в ответ на какие-то требования Сталина выматерился и бросил трубку. И этот факт, который тот же автор считает ложью, имеет своеобразное подтверждение: подготовка уничтожения Жукова началась уже через полгода.

Пехота на марше

Как свидетельствует Судоплатов, по прямому приказу Сталина заместитель наркома внутренних дел Богдан Кобулов установил телефонное прослушивание Жукова, Ворошилова и Буденного еще в 1942 г..[556] Выбор Ворошилова и Буденного объясняется тем, что это были генералы поражения, и Сталин, невзирая на их полную политическую ничтожность и зависимость от него, побаивался их возможной мести за устранение от руководящей роли в армии. Жуков же был генералом первых побед, опасным в будущем. В августе 1942 г. он был назначен заместителем Верховного, а незадолго до этого, весной 1942 г., арестовали начальника оперативного отдела штаба Западного фронта, прямого подчиненного Жукова – генерал-майора В. С. Голушкевича, из которого начали постепенно выбивать свидетельства против Жукова «на всякий случай», как водилось в сталинские времена.[557] Дело тогда не получило развития, и удар по Жукову Сталин попробовал нанести лишь после войны.

Представления Гитлера о наступлении на Москву были совсем фантастическими: он определенное время считал, что разгром Красной армии здесь осуществят пехота и авиация.

В Прибалтике и на Ленинградском направлении немцами не были достигнуты радикальные успехи, как и планировалось. На протяжении июля трижды складывалась ситуация, когда можно было выйти танковыми группами где-то между Ильменем и Чудским озером, около Вышнего Волочка, чтобы отрезать Ленинград от Москвы, – но разные обстоятельства не позволяли это сделать; танки Гота надолго увязли под Смоленском, а после июля было уже поздно. По оценке Гота, весь июль прошел, в сущности, «в предположениях и колебаниях», и цель кампании оставалась неясной.[558] Москва могла пасть в августе, как планировал штаб ОКХ, но мешали нерешенные проблемы: для этого нужно было сосредоточить войска на Валдае, но тогда не было бы окружения Ленинграда; нужно было направить на Москву Гудериана, но в таком случае оставалась опасность его правому флангу со стороны украинской группировки Красной армии. Директива № 34, нацеливавшая Гота на Валдай, на исходные позиции для прыжка на Москву, а Гудериана после выполнения заданий на юге – тоже с юга на Москву, могла быть выполнена лишь после обеспечения флангов, что неминуемо замедляло темпы.

Сталин мыслил политическими, а не военными категориями и ожидал удара на Москву, в связи с чем резервы отдавал не под Гомель генералу Ефремову, а севернее, на Брянский фронт генералу Еременко. При этом он обещал Еременко дополнительные резервы, если тот пообещает разбить «этого подлеца Гудериана». Поблагодарив, Еременко ответил: «А насчет этого подлеца Гудериана безусловно постараемся задачу, поставленную вами перед нами, выполнить, то есть разбить его».[559]

В августе-сентябре 1941 г. в руководстве Красной армии вызревала идеология маневренной обороны, которая требовала отказа от сакрализации территории и конкретно выражалась в настойчивом требовании отойти на левый берег Днепра и оставить Киев. Эту мысль пытался провести в жизнь Жуков, опасность грандиозной катастрофы чувствовало все командование украинским участком – главнокомандующий направлением Буденный, командующий фронтом Кирпонос, начальник штаба фронта Тупиков, начальник оперативного отдела штаба Баграмян.

Генерал Тупиков 10 сентября убеждал Кирпоноса, что необходимо вывести войска с правого берега и укрепить северное необеспеченное танками направление. «После паузы Кирпонос тихо ответил: «Все, что вы, Василий Иванович, докладываете, правильно. Мне нечего возразить вам. Однако беда заключается в том, что на их осуществление мы вряд ли получим разрешение. Ставка не позволит отход. Можно себе представить, как маршал Шапошников доложит тов. Сталину последнюю обстановку на нашем фронте: по-академически и скрупулезно взвесит все «за и «против» и в выводе, не делая конкретного предложения, которое отвечало бы сложившейся обстановке, спросит: «Как прикажете, товарищ Сталин, позволить им отход?» В ответ Сталин безусловно скажет: “Нужно думать не об отступлении, а о том, как удержать за собой Киев и рубеж Днепра”».[560]

Все так и произошло. Подлец Гудериан ударом с севера, подлец Клейст – с юга, прорвали фронт и замкнули клещи, в окружении оказался весь фронт, Кирпонос и Тупиков вместе со всем штабом фронта погибли, дезорганизованные войска – 670 тыс. красноармейцев и командиров – погибли или оказались в плену. А маршала Еременко совесть не мучила никогда: он писал в мемуарах, что свое задание выполнил, подлеца Гудериана на Москву не пустил, а что тот пошел не на Москву, а на юг, так за это он не отвечает.

По разным данным можно сделать вывод, что обвал, который назревал с первых недель войны, наступил в августе-сентябре. Да, на август, точнее, на период с 10 июля по 1 сентября 1941 г. приходится 62,5 % самолетовылета, сделанных за почти шесть месяцев войны, – и, следовательно, почти две трети потерь в воздушных боях (какие в советских войсках в 1941 г. составляли 1 сбитый самолет на 32 самолетовылета).[561] Мощь советской авиации была сломлена где-то к 10-м числам июля, а в июле-августе авиация была разгромлена, преимущество немецкой армии в воздухе имело крепкие позиции. Аналогичной была картина в других родах войск. В августе началось формирование 22-х танковых бригад по 60–70 танков – на большие соединения у командования пока еще не было ни танкистов, ни техники.

Между тем стратегических задач вермахт так и не разрешил, и удар с центра по флангам – поворот танковой группы Гудериана на юг, танковой группы Гота на север – не приближал их решения.

Борьба между ОКХ и ОКВ, между Браухичем – Гальдером и Гитлером разгорелась вокруг наступления на Москву. Блестящий успех под Киевом привел к оккупации Левобережной Украины и решал определенные экономические проблемы, но не судьбу войны в целом. Для Гитлера, в конечном итоге, важность экономических проблем заключалась в том, что теперь это был, как ему казалось, главный способ уничтожить живую силу Красной армии. Однако он фатально в этом ошибался. Поражение за поражением ослабляли Красную армию, но она все же не была деморализована и разбита.

В конце 1941 г. Совинформбюро сообщило, что немцы потеряли 6 млн, РККА – 2,122 млн человек, немцы – 15 тыс. танков, РККА – 7,9 тысячи, немцы – 13 тысяч самолетов, РККА – 6,4 тысячи. В действительности такого безумного количества техники у немцев просто никогда не было, а человеческие потери вермахта от начала войны до 10 декабря 1941 г. составляли всего 775 тыс. человек, в том числе убитыми – 163 тысячи!

Конечно, никогда нельзя рассчитывать на достоверность пропагандистских материалов, но, по крайней мере, по ним можно судить, какие стратегические цели ставил Сталин перед оборонительной войной 1941 г. Выступая по радио 3 июля 1941 г., Сталин сказал, что немцы потеряли около 1 млн человек, 2300 самолетов, 3000 танков. В июле заместитель начальника Совинформбюро С. А. Лозовский говорил, что «Германия на фронте и в тылу подходит к своему пределу».[562] Через какое-то время начальник Совинформбюро А. С. Щербаков привел новые данные немецких потерь: 3 млн убитыми, 22 тыс. пушек, 18 тыс. танков, 14 тыс. самолетов.

Через несколько лет после войны, в дни празднования семидесятилетия Сталина, Ворошилов писал: «Советское Верховное командование активной обороной, которая совмещалась с контратаками и контрнаступлениями на важнейших стратегических направлениях, подорвало в этот период ударную силу фашистской армии и похоронило немецкую стратегию «молниеносной» войны. Гениальное руководство Сталина и беспримерная доблесть наших войск изменили за это время соотношение сил в нашу пользу и создали, таким образом, благоприятную обстановку для перехода наших войск в решительное наступление».[563] «Активная оборона», то есть непрерывные контратаки и контрнаступления на направлениях наступлений немцев, имела целью[564] обескровливание наступающих и изменение соотношения сил в интересах Красной армии. Сталин и управляемая им Ставка не только не выполнили эту задачу, но добились прямо противоположного результата. Можно сказать, что и Сталин в своих оценках изматывания, обескровливания и истощения немецкой армии, так же фатально ошибался, как и ОКВ и ОКХ. Кадровая Красная армия была разбита, и ее в ходе боев восстанавливали заново.

Подобие стратегии Жоффра, только более топорной и бессердечной, не смогло сорвать наступательный маневр немецкой армии и утопить всю агрессивную энергию в позиционной войне уже где-то в начале осени, но за счет больших ресурсов, в том числе территориальных, и неожиданно упрямого сопротивления красноармейцев и командиров Москве удалось стабилизировать фронт перед осенним ненастьем. Последнее наступление кампании 1941 г., наступление на Москву, начали такой же грандиозной катастрофой под Вязьмой, какой была катастрофа под Киевом; в окружении оказались 600 тыс. человек. Путь на Москву был открыт.

Потери Красной армии оценить невозможно до сих пор, поскольку достоверной статистики тогда не было, как и в 1914 г. Сообщения немецкой пропагандистской службы так же фантастичны, как и нашей. Но есть и точные данные: это – данные лагерей военнопленных, где количество узников фиксировалось. По этим данным, в течение 1941 г. через лагеря прошли 3,9 млн советских военнопленных, из которых остались живыми в лагерях на 1 января 1,6 млн человек.

Сорвали все планы немцев не только осенняя распутица и бездорожье, а затем и неслыханно сильные морозы. Ссылка на «генерала Зиму» игнорирует отчаянное сопротивление Красной армии. Погодные условия дали возможность Жукову жалкими силами, какими-то батальонами курсантов и группами ополченцев, остатками разбитых дивизий и резервами из тыловых округов перекрывать немногочисленные пути, по которым могли пройти танки, и благодаря самоотверженности бойцов стабилизировать фронт, а затем и перейти в наступление.

Наступление зимой 1941/42 г. было заключительным этапом стратегии «активной обороны», в полном соответствии с ее идеологией. Невзирая на возражения Жукова, еще перед началом немецкого октябрьского наступления Сталин («мы с товарищем Шапошниковым считаем») настоял на «предупреждающих ударах» слабых и неподготовленных войск обороны Москвы по группировкам немцев, которые готовились к наступлению. Это привело только к бессмысленным жертвам и обескровливанию обороны. Как свидетельствуют тогдашние собеседники Шапошникова, в частности П. И. Батов, начальник Генштаба полагал, что до кризиса еще далеко, опыт войны еще придется осваивать и судьбу войны победа под Москвой не решает. Однако, как всегда, Шапошников промолчал, когда Сталин дал указание готовить общее наступление по всему фронту. На совещании в Ставке 5 января 1942 г. против общего наступления возражал один Жуков, предлагая сосредоточить все силы западнее Москвы; косвенно его поддержал Вознесенский, отметив, что промышленность не справится с обеспечением общего наступления. Однако Сталин был неумолим. Наступление выдохлось уже на исходе января – фронт остался совсем без снарядов. В начале февраля армия Ефремова и конный корпус Белова угодили в окружение, из которого вышла только часть конников. В ответ на многочисленные просьбы командующих о закреплении на завоеванных позициях Сталин 20 марта издал новую директиву о наступлении по всему фронту. А в начале апреля уже никакими силами нельзя было заставить войска наступать.

Военная машина Германии, невзирая на тяжелые бои на Восточном фронте и непрестанные бомбардировки немецких городов союзниками, не потеряла способности к регенерации вермахта. В 1942 г. качество немецких пополнений фронта снизилось, но до 1944 г. очередные мобилизации возобновляли нормальную численность дивизий, не чувствовалось недостатка офицеров, расширялось производство боевой техники. Оставался только открытым вопрос, каким образом эта могучая машина сломает сопротивление русского медведя или, по крайней мере, нейтрализует его, чтобы разгромить англосаксонский блок и решить свои глобальные проблемы.

Жестокий и малоталантливый вариант французской стратегии Первой мировой войны продолжается в Красной армии до зимы 1942/43 г., до операции под Сталинградом. Вариант этот заключался в так называемых «частичных операциях», кровавых и малоперспективных наступательных ударах по локальным и ограниченным целям, которые, по замыслу, должны были обессиливать и обескровливать врага, но дорого обходились Красной армии. Одна из таких операций весной 1942 г., Харьковская, закончилась тяжелыми потерями, которые создали предпосылку для немецкого прорыва на этом фронте в направлении на Сталинград и Кавказ.

Стабилизировав фронт после неудач в зимней кампании и нанеся Красной армии несколько ощутимых потерь, вермахт осуществил летом 1942 г. прорыв на Кавказ, который имел также откровенно ближневосточные, антианглийские цели. Этот прорыв должен был быть ударом по Красной армии лишь постольку, поскольку, по мнению Гитлера, лишал ее азербайджанской нефти и тем самым парализовал танковые и механизированные силы и авиацию. И пусть в распоряжении ГКО осталась бы приуральская нефть, потеря Баку была бы, безусловно, одним из возможных серьезных ударов, которые опять поставили бы Красную армию на грань катастрофы.

Хотя размещение резервов исходило из ошибочного предположения Сталина, что летом 1942 г. немцы будут наступать на Москву, соотношение сил на участке от Курска до Таганрога даже после жестокого урока под Харьковом само по себе не решало дела в пользу вермахта. Имея небольшое преимущество в численности, немецкие сухопутные силы насчитывали здесь более 1260 танков против 740 советских и более 1640 самолетов против тысячи советских.[565] Но были еще и резервы у соседних фронтов. Полностью прав был Сталин, телеграфируя тогда командующему Воронежским фронтом Голикову: «Запомните хорошенько, у вас теперь на фронте более чем 1000 танков, а у противника нет и 500 танков. Это первое. Второе – на фронте в трех танковых дивизиях у вас собралось больше 500 танков, а у противника 300–400 танков, самое большее. Все теперь зависит от вашего умения использовать эти силы и управлять ими по-человечески».[566] Сталин ошибался в одном: против фронта Голикова действовала только одна дивизия 40-го танкового корпуса немцев, то есть 200–250 танков. Тем не менее, этот корпус разгромил танковые силы фронта и выдвинутую ему навстречу 5-ю танковую армию генерала А. И. Лизюкова, героического защитника Москвы, который абсолютно не был способен организовать боевые действия своей армии и сам погиб в бою. Командование Красной армии и здесь не сумело организовать маневренную оборону с использованием созданных на протяжении зимы сильных танковых соединений.

Сталинград

Отступление через степи Предкавказья Сталин пытался остановить в первую очередь теми же репрессивными методами. 28 июля он издал знаменитый «Приказ № 227», который разъяснял трагизм ситуации и обосновывал необходимость стоять на смерть. «Мы потеряли более 70 млн населения, более 600 млн пудов хлеба в год и более 10 млн тонн металла в год. У нас нет теперь преимущества ни в человеческих резервах, ни в запасах хлеба. Отступать дальше – значит погубить себя и погубить одновременно нашу Родину».[567]

Это было святой горькой правдой, и бойцы так и воспринимали эти слова – но отступление продолжалось еще не один месяц, хотя пленных немцы взяли всего 80 тысяч. «Чего нам недостает? – спрашивал Сталин в приказе № 227. – Недостает порядка и дисциплины в ротах, полках, дивизиях, в авиаэскадрильях. В этом теперь наш главный недостаток. Мы должны установить в нашей армии самый строгий порядок и дисциплину, если мы хотим спасти положение и отстоять нашу Родину… Паникеры и трусы должны истребляться на месте».[568] И за спинами красноармейцев появились заградотряды, беспощадно открывавшие пулеметный огонь по тем, кто испугался и побежал, а в тылу особисты выискивали тех, кто выбирался группами или в одиночку к своим, чтобы продолжать войну, и «истребляли» их, как «паникеров и трусов».

Какой-то эффект эта жестокость, возможно, и давала, но большего достигли защитники Кавказа вопреки «приказу № 227». Как показал В. В. Карпов в документальной повести о генерале И. Е. Петрове,[569] оборону Северного Кавказа сумели организовать именно потому, что командующий Черноморской группой армий (назначенный вместо Черевиченко) И. Е. Петров игнорировал приказ о «паникерах и трусах». Тех, кто вырвался из окружения и пришел на сборные пункты, Петров распорядился накормить и зачислить в формируемые здесь части. Люди с каким-либо военным образованием и опытом, преимущественно русские и украинцы, пополняли командный состав, крестьяне-кавказцы – рядовой. Как отметил Карпов, большинство среди защитников Кавказа составляли именно бойцы «кавказской национальности», а не русские. Главным образом этими силами Петров и остановил немецкое наступление на Предкавказье.

Генерал И. Е. Петров

Вермахту не хватило сил на высокоманевренную войну в Предкавказье. Запланированный гигантский котел под Ростовом не получился – советские войска вовремя отошли, удар был нанесен по пустому месту. Невзирая на большие потери, Красная армия была далека от катастрофы. Основные силы Восточного фронта были разбросаны и втянуты в бои на огромной территории. К тому же они увязли в Сталинграде, который должен был надежно защищать на Волге левый фланг армии, прорывавшейся через Кавказ, а превратился в открытую рану, которая все больше кровоточила. Кейтель свидетельствовал на суде в Нюрнберге: «В настоящий момент можно сказать, что немецкое командование не рассчитало ни силы, ни времени, ни способности войск. Однако на то время Сталинград был настолько соблазнительной целью, что казалось невозможным отказаться от него. Думали, что если бросить еще одну дивизию, еще один резервный артполк, еще один саперный батальон, еще один минометный дивизион, еще одну артиллерийскую бригаду, то вот-вот город будет в наших руках. В совокупности с недооценкой и незнанием противника все это привело к сталинградскому окружению».[570]

В свидетельстве Кейтеля ярко видна психология бездумного упрямства, которое угрожает армии всегда, особенно во время оборонительной войны. После Сталинграда постепенно она воцарилась в руководстве немецкими вооруженными силами. А после первых же успехов Красной армии в наступательных боях для нее начался период постепенного освоения искусства маневренной наступательной войны. Если упрямая оборона способствует окостенению военной мысли и организационных структур, то маневренные наступательные действия побуждают армию к гибкости мысли и организации, а следовательно, к перераспределению компетенций и все большей независимости – то есть свободе и ответственности – в рамках четко определенных прав и обязанностей.

Даже в рамках чисто авторитарной структуры, которою является всегда любая армия, возможен дрейф к свободе.

Последствия побед – как военные, так и военно-политические

Наступление Красной армии под Сталинградом не только сорвало далеко идущие намерения ОКВ на Восточном фронте, но и стало настоящим началом овладения ее военным руководством тем высоким стратегическим и оперативно-тактическим ремеслом, которое отвечало условиям и технике Второй мировой войны. Период после Сталинграда, особенно со второй половины 1943-го до первой половины 1944 г., был не просто периодом наступательных действий Красной армии – он был переломным в ее методах ведения войны.

Жуков в своих мемуарах удивляется, почему Ставка не использовала наступление его Западного фронта в июле-августе 1942 г. под Ржевом для достижения более серьезного успеха; он до конца своих дней не знал, что Ржев служил прикрытием для планируемой под Сталинградом небольшой наступательной операции.[571] Прикрывал он всего лишь контрнаступление одной армии, запланированное на начало сентября. Этот типичный для начала войны контрудар – засекреченная «частичная операция» – так, в сущности, и не был осуществлен. Жуков и Василевский предложили стратегическое решение – «Канны» под Сталинградом. Сталин принял это предложение.

И вновь продолжается бой

Операция «Уран» имела шансы перерасти на настоящую катастрофу немецкой армии. Расстояние между Сталинградом и Ростовом небольшое, и закрыть горловину, через которую могли бы выйти из Предкавказья основные силы немецкой группы армий «А», было весьма возможно. Манштейн позже писал, что такую операцию русские в конце ноября – в начале декабря просто провалили.[572] Для этого нужно было поставить задачу более глубокую, чем даже занятие Ростова, – задачу выйти к Днепру на участке Днепропетровск – Запорожье и дальше на Херсон. Тогда Ростовский проход был бы надежно перекрыт.

Но такой план существовал, хотя и не был детально проработан. Назывался он «Большой Сатурн» и предусматривал удар с севера на Ростов. Однако Сталин не осмелился на «Суперсталинград» и заменил «Большой Сатурн» на «Малый», осуществление которого принесло лишь разгром итальянской армии.

И, можно думать, Сталин был прав. Разбор действий командующих армиями и командующего Сталинградским фронтом Еременко показывает, что их действия не были достаточно осмысленными, энергичными и смелыми, за ними «не было видно ясного оперативного замысла».[573] Что же касается действий командующего группой войск Закавказского фронта генерала Масленникова, бывшего начальника Управления пограничной охраны НКВД, элементарно некомпетентного в военных делах, зато грубого и «решительного» по-сталински, то они создали такую неразбериху, что танки Клейста смогли оторваться и появиться в поле зрения русских уже под Ростовом. К тому же победные реляции командующих в четыре раза преувеличили потери немцев в Сталинграде и под ним, и 1-ю гвардейскую армию Малиновского, предназначенную сначала для «Сатурна», пришлось передать под Сталинград для противодействия попыткам Манштейна деблокировать окружение. Не осмелившись на перекрытие Ростовского прохода, Ставка сосредоточила усилия на Сталинграде и ценой больших жертв добилась первого очень большого успеха; немцы понесли потери (около 300 тыс. человек), соизмеримые с нашими потерями 1941 г., и хотя это не подорвало силу вермахта, политическое и стратегическое поражение было непоправимым.

Острые противоречия второй половины 1942 г., когда генерал Гальдер был заменен Цейцлером на посту начальника штаба ОКХ, а с Йодлем и Кейтелем фюрер не здоровался, отступили перед проблемами, вызванными Сталинградом.

Планируя операцию «Цитадель», немецкое командование уже видело неизбежность военного поражения, Кейтель позже сознавался, что расчеты были скорее на политический выход из войны, но нанесение русским серьезного летнего удара казалось единственным разумным аргументом для будущего. В случае успеха вермахт нейтрализовал бы Россию и имел развязанные руки на западе и в Африке, чтобы закончить войну приемлемым способом.

Вермахт сумел с минимальными потерями выйти из Северного Кавказа и остановить наступление Красной армии перед Донбассом, на реке Миус, благодаря умению командующего группой армий фон Манштейна маневрировать подвижными силами и избирать наиболее чувствительные места для массированных ударов. Был драматичный момент, когда Красная армия прорвалась к Синельниково, между Синельниково и Запорожьем не было немецких войск, а в Запорожье сидел без серьезной охраны Гитлер. Но наступление через Харьков на Днепр было импровизацией по инициативе Хрущева и Тимошенко, использованием шансов для успеха, в первую очередь политического, которые открывались в ходе продвижения вперед, а не хорошо подготовленной реализацией замысла типа «Большого Сатурна». Манштейн нанес удар в основу клина, и Харьков опять стал трагедией Красной армии.

Перед летней кампанией 1943 г. немцы удерживали огромные территории на востоке, но именно удерживали, потому что о каком-то использовании их со стратегическими целями уже не могло быть и речи. Операция «Цитадель» уже не могла решить судьбу войны, но расхождений во взглядах на ее целесообразность у немецкого командования не было.

Летом 1943 г. советское командование проявляет трезвость в оценке ситуации, выдержку и здравый смысл. К лету этого года была хорошо поставлена военная разведка, и общий замысел операции вермахта был Ставке известен. Директива о проведении операции «Цитадель» подписана Гитлером 15 апреля 1943 г., а докладная записка Жукова, которая в основном правильно характеризовала замысел немецкого командования, – на неделю раньше, 8 апреля. Обсуждение стратегической проблемы, что очень характерно, велось на уровне штабов и их оперативных отделов. Оперативное управление Генштаба здесь же после докладной Жукова опросило мнение штабов Центрального и Воронежского фронтов, и начальник штаба Рокоссовского генерал Малинин 10 апреля предложил Антонову упреждающее наступление Западного, Брянского и своего Центрального фронтов на Орел. А 12 апреля Ватутин, Хрущев и начальник штаба Воронежского фронта генерал Корженевич направили Василевскому свои соображения, в которых тоже прогнозировали наступление немцев или с целью разгрома Курской группировки, или на северо-восток, на Москву, воздерживаясь от предложений относительно собственных действий.

Н. Ф. Ватутин

Сталин принял вариант действий, предложенный Жуковым. Уже после этого честолюбивый и непоседливый Ватутин загорелся идеей упреждающего наступления и с поддержкой Хрущева настойчиво предлагал Сталину разгромить немецкие войска, не ожидая, пока они начнут летнюю кампанию. Сталин колебался, поскольку хотя и не считал своих убитых и не отказался от идеологии упреждающих ударов, но боялся очередного прорыва нашей обороны и постоянно думал о судьбе Москвы. Однако в результате уговоров Жукова, Василевского и Антонова, а также, возможно, помня о провале инициированного Хрущевым наступления под Харьковом, он в конечном итоге отказался от тактики упреждающих ударов, чтобы в ходе оборонных боев истребить немецкие танки и обескровить живую силу противника.

Это был первый случай, когда решение диктовалось с учетом возможных потерь, и, как показал последующий ход событий, еще не означало решительного изменения стратегического мышления Сталина.

В результате на направлении ожидаемого летнего наступления были сосредоточены силы, не менее чем вдвое превышающие ударную группировку наступающих немцев. Только в одном Ставка ошиблась: большие резервы она направила не на юг, Ватутину, а на север, Рокоссовскому, – возможно, потому, что отсюда было ближе к Москве. Между тем, Гитлеру было нужно в первую очередь уничтожать войска, а не добиваться территориального успеха, и из этих соображений по южному участку Курского выступа был нанесен более сильный удар, чем по северному. Войскам фронта Ватутина пришлось очень трудно.

12 июля Красная армия перешла в контрнаступление и до 23 августа оттеснила немцев на обоих направлениях – на Брянск и на Харьков, в третий раз завладев индустриальной столицей Украины. Правда, как недавно после несложных подсчетов было показано, танковую битву под Прохоровкой Красная армия скорее проиграла, чем выиграла, но победа немцев была пирровой. Потери вермахта в бесперспективных наступательных боях с хорошо вооруженным, значительно преобладающим противником были очень значительными, линия фронта выровнялась, уменьшив возможности для маневра с обеих сторон.

Курская битва. Представитель Ставки маршал Г. К. Жуков и генерал авиации А. Е. Голованов

Как рассказывал следователям Нюрнбергского суда начальник штаба ОКВ генерал-полковник Йодль, после поражения под Курском начался постоянный конфликт между Гитлером и начальником Генерального штаба сухопутных сил генералом Цейцлером. «Цейцлер требовал быстрого отхода на тыловые рубежи. Гитлер, указывая на пример Красной армии в 1941 г., считал, что необходимо сражаться за каждый метр территории. В этом конфликте я был на стороне Цейцлера. Еще в 1942-м я докладывал фюреру, что считаю необходимым предварительно подготовить «Восточный вал» по линии р. Днепр, чтобы иметь возможность противопоставить русским могучий оборонный рубеж. Мое предложение не было принято».[574]

Такая ситуация в немецком командовании была подарком для советской Ставки. Но Сталин не сумел ею воспользоваться.

Жуков был направлен на фронт Рокоссовского, а Василевский – к Ватутину, и это свидетельствовало, что пора стратегических решений для Ставки закончилась. Уполномоченные Верховного сидели в войсках, контролируя командующих фронтами, нажимая, заставляя и настаивая. От рубежей Курска, Орла и Белгорода к Днепру фронты не получали других задач, кроме «гнать противника с нашей земли». Шло фронтальное наступление, и, уже отступив от Донбасса, на реке Молочной немцы зацепились и заставили Красную армию понести существенные потери.

Во фронтальном наступлении с «нависаниями» и «угрозами» была своя логика: советское командование хотело захватить индустриальные центры Левобережной Украины как можно менее разрушенными, и потому давало возможность немцам выйти из угрожающей ситуации и отступить. Но Гитлер настаивал на защите каждого метра земли, а Сталин, как и раньше, не экономил на людях. Особенно на тех бойцах, которые были мобилизованы из освобожденных от оккупантов территорий; их бросали в бой необученными, иногда невооруженными, необмундированными и даже непереписанными.

На исходе осени силы наступающих исчерпались, но Сталин, как и в предыдущие годы, гнал и гнал фронты в наступление, руководствуясь одной идеей, – «не дать противнику зацепиться и остановиться». С ходу форсировав Днепр в районе Букрина, захватив плацдарм, который можно было использовать для наступления на Киев, и встретив невероятное сопротивление немцев, советское командование наконец начало настаивать на отдыхе и перегруппировке войск. После длительных уговоров Сталин согласился использовать Букринский плацдарм как место для дезинформационной активности и перебросить танковые силы на север, в район Лютежа, что было сделано с большим мастерством и осталось незамеченным и неоцененным немцами. Киев был взят 7 ноября 1943 г. Обескровливание собственных войск было таким тяжелым, что под Житомиром немцы прибегли, наконец, к серьезному контрудару, после которого наступление еще все-таки продолжалось вплоть до Западной Волыни, но уже из последних сил.

В кампании 1944 г., которую пропаганда тех времен называла «десятью сталинскими ударами», наступательные действия строятся по нормам Второй мировой войны и приносят тем больший успех, что череда наступлений на огромном протяжении советско-немецкого фронта была для немцев практически непредсказуемой. Больших поражений, сравнительных с поражениями Красной армии в 1941 г., немцы почти не испытали – Корсунь-Шевченковская битва имела ограниченные результаты, но разгром немецких войск в Белоруссии летом 1944 г. действительно ошеломляющим, и организован он был по всем правилам действий больших фронтов. Еще более важные последствия имела Ясско-Кишиневская операция.

В конечном итоге, и здесь должно быть принято во внимание стремление Ставки руководить всем, вплоть до пустяков. Это нашло проявление в небольших спорах между генералами разных рангов, которые были обнародованы в прессе в послевоенное время.

В своих воспоминаниях[575] бывший командующий 1-м Белорусским фронтом маршал Рокоссовский описывал драматичный момент, когда он выдвинул предложение относительно «двух главных ударов» фронта; Сталин не согласился и дважды предлагал ему выйти в другую комнату и обдумать свое предложение еще раз, но он, Рокоссовский, настаивал на своем. Наконец Молотов и Маленков вышли вместе с ним и уговаривали его не упираться и послушаться Верховного, но генерал все настаивал, и Сталин согласился.

Достаточно свысока и невежливо возражал Рокоссовскому Жуков. Жуков считал «не лишним отметить», что «в советской военной теории никогда не предусматривалось одним фронтом двух главных ударов, а если оба удара по своей силе и значению были равноценными, то их обычно называли мощными ударами или «ударными группировками».[576] План, который предусматривал два «мощных удара», по предложению Жукова, был утвержден Ставкой задолго до совещания у Сталина 22 мая 1944 г., в котором приняли участие Жуков, Василевский, Антонов, Рокоссовский и Баграмян.

Генерал К. К. Рокоссовский

Трудно восстановить теперь детали того спора, и кажется невероятным, что все это Рокоссовский придумал. Но секрет, как представляется, совсем не в терминологии и тем более не в «советской военной теории».

Стремление Рокоссовского нанести «два главных удара» означало стремление самостоятельно силами фронта провести глубокую операцию, преследуя цели, которые напоминали хотя бы небольшие «Канны». «Два могучих удара» нескольких фронтов, по Сталину и Жукову, означали вспомогательную и несамостоятельную роль фронта в общем замысле, сведение его функций к функциям оперативно-тактического соединения, которым при нормальных условиях была армия. Рокоссовский хотел осуществить важнейшую операцию самостоятельно, а Сталин ограничивал оперативную деятельность фронтов, – и Ставка, то есть Жуков, Василевский, Антонов и начальник оперативного управления Штеменко, его в этом полностью поддерживали, поскольку были причастны к планированию и осуществлению операций в целом, в рамках групп фронтов, и смотрели на претензии командующих фронтами свысока. Все планы в полном объеме знали всего 5–6 человек: Сталин, Жуков, Василевский, Антонов, Штеменко, – а также, возможно, один из заместителей по оперативному управлению (как правило, генерал Грызлов). Все они и только они были облагодетельствованы высшим доверием.

Подобные противоречия обнаружила небольшая полемика между генералами Покровским и Штеменко в 1960-х гг. Бывший начальник штаба 1-го Прибалтийского фронта, генерал-полковник Покровский, обвинял Генштаб в том, что операции планировались слишком осторожно, 2-му и 3-му Белорусским фронтам давались очень малые силы, упор делался лишь на тактическую глубину.[577] Штеменко скорее не оправдывался, а объяснял, что планы строились к определенным рубежам, после достижения которых следовало принимать последующие решения, что целостность операции была известна представителям Ставки, координировавшим действия фронтов.[578] За всем этим стоит амбициозное и самонадеянное генеральское и партийное «каждый знает то, что ему положено».

Чувствуется здесь и определенное неуважение Сталина к штабам и штабной работе. В частности, на совещаниях в Ставке перед Белорусской операцией в 1944 г. принимали участие командующие фронтами и члены Военных советов, но не начальники штабов фронтов. Отчасти эту их обиду на то, что ценили их меньше, чем политических генералов, выражал генерал Покровский.

Деятельность на фронте представителей Ставки не ограничивалась «координацией действий» командующих фронтами: слово представителя Ставки было не просто советом, особенно слово Жукова или Василевского.

Характерно, что и заместитель Верховного Жуков, и начальник Генштаба Василевский, свои прямые обязанности фактически не могли исполнять – они постоянно находились на фронте как представители Ставки, и их разговор со Сталиным по возвращении в Москву обычно заканчивался вопросом Верховного: «Когда опять на фронт?»

Представителей Ставки нельзя считать фактическими командующими группами фронтов, потому что они не имели права принимать оперативно-стратегических решений и отдавать соответствующие приказы, а главное, не располагали собственными резервами и материальными ресурсами. Даже Жуков и Василевский докладывали Верховному, и тот принимал решение. Института такого рода не знала ни одна армия мира. Представитель Ставки – структура, которая отвечала такому характерному персонажу тоталитарной системы, как уполномоченный из центра.

На картах, которые приносили Антонов и Штеменко еженощно в кремлевский кабинет Сталина, были обозначены дивизии и полки (Сталин называл армии по фамилиям их командующих, дивизии – по номерам, хотя он знал и многих командиров дивизий). Верховный контролировал военные действия по крайней мере на уровне армий (то есть фактически армейских корпусов), а то и дивизий.

Генералы армии А. И. Антонов (сидит) и С. М. Штеменко

В то время как немцы пытались доукомплектовывать свои соединения до штатного состава, в Красной армии дивизия штатной численностью в 10 тыс. человек была исключением, ее реальный состав в 5–6 тысяч, а то и в 2–3 тыс. бойцов стал постепенно нормой. Малое количество и недоукомплектованность в сформированных структурах отчасти была уловкой Сталина: он считал это одним из мероприятий по дезинформации противника. Но, в сущности, это было нормальное состояние для армии, которая не доверяет своим генералам.