Незаконнорожденная Уэбб Кэтрин
– Ну конечно спрашивала, – сказала она с негодованием, и Пташка впервые ощутила, что за внешней мягкостью Элис скрывается твердое зернышко, глубоко запрятанное внутри. – Лорд Фокс говорит, мой отец был его другом, с которым его связывали давние узы товарищества. Моя мать умерла, и… отец в своем горе решил отдать дочь чужим людям, поэтому лорд Фокс забрал меня и нанял Бриджит, чтобы та за мой присматривала… А потом умер и мой отец… – При этих словах она повернулась к Пташке и задумчиво на нее посмотрела. – Кто бы они ни были, они мертвы. В этом я уверена. Наверно, я стала для моей семьи причиной позора. Это совершенно ясно, иначе зачем от меня скрывать имена родителей, чтоб я никогда не смогла найти моих родных? Хотя бы родных…
– Так, значит, само твое существование скрывают? – задумчиво спросила Пташка, нахмурившись.
– Конечно скрывают. Ты поняла это только сейчас? – горько улыбнулась Элис. – Обо мне Джонатан не может рассказать даже своей матери. Лорд Фокс запретил.
– Как же так, Элис?
– Разве не ясно, Пташка? Единственный человек, который может рассказать мне, кто я такая, это лорд Фокс, а он не хочет этого делать. А если я потребую, чтобы он открыл мне тайну моего рождения, то я рискую вызвать его неудовольствие. Поэтому я чувствую себя как в ловушке. Я никогда ничего не узнаю, и должна с этим смириться.
– Возможно… возможно, когда ты достигнешь совершеннолетия, вступит в силу какое-нибудь завещание, оставленное твоим отцом, и тогда все откроется, а ты станешь обладательницей поместья и огромного состояния.
– Звучит неплохо, но не стоит слишком на это надеяться.
– Но когда тебе исполнится двадцать один год, ты станешь свободна и сможешь выйти из-под его опеки, ведь так?
– Если я захочу, то да. Но куда мне податься? Где жить? У меня ничего нет. И я никого не знаю за пределами Батгемптона.
– У тебя есть Джонатан, – упрямо гнула свое Пташка.
– Да, у меня есть Джонатан. Только Джонатан, – тихо проговорила Элис, и они молча побрели назад, к дому.
Поздним вечером, когда уже совсем стемнело, Пташка услышала шаги и увидела свет через щель неплотно прикрытой двери. Сон тут же слетел, она тихонько прошла к двери босиком и молча стала прислушиваться. После теплой постели половицы показались ей особенно холодными, так что она зябко поежилась. У лестницы стояли Бриджит в ночном чепце и Элис с папильотками в волосах. В низко опущенной руке Элис держала свечу, свет которой освещал их лица таким образом, что особенно густые тени залегали в области глаз, отчего те казались пустыми и какими-то неживыми.
– Почему он меня здесь поселил, Бриджит? Кто я ему? – спросила Элис.
Губы у Бриджит были сжаты так крепко, что представляли собой узкую линию. Напряженные руки были опущены.
– Он твой опекун. И ты живешь здесь в довольстве и безопасности. Разве тебе этого не достаточно?
– Почему в безопасности? Почему он мой опекун? И почему меня здесь ото всех скрывают? Кто мои родители?
– Этого я тебе сказать не могу.
– Не можешь или не хочешь? – продолжала настаивать Элис. Бриджит не ответила ничего, и Элис посмотрела на нее с отчаянием. – И кому принадлежала фамилия Беквит? Моему отцу или моей матери? Или она просто выдумана, как и все остальное? Я наводила справки в деревне, спрашивала у приезжих, но за все эти годы так ничего и не узнала. Никто не слышал этой фамилии. Ни здесь, ни где-либо еще.
– Так тебя зовут. И тебе придется этим удовлетвориться.
– Удовлетвориться? – недоверчиво переспросила Элис и помолчала. – На чьей ты стороне, Бриджит, на его или на моей? – прошептала она.
– И на той, и на другой, – ответила Бриджит напряженным голосом, в котором чувствовалась боль рыбы, попавшейся на крючок.
– Я ощущаю себя посаженной в серебряную клетку птицей, которую приятно рассматривать, ее можно даже любить, но при этом она лишена собственной судьбы и свободы, для которой когда-то была рождена. Своего рода вещь, у которой есть хозяин.
– Не все бывают рождены для свободы, Элис. Пожалуй, тебе следовало бы ценить эту серебряную клетку, тогда как многие живут в грязных клетках из обыкновенного дерева.
– Клетка все равно остается клеткой, Бриджит, – холодно заметила Элис.
Пташка затаила дыхание, но разговор на этом прервался. Элис спустилась вниз, хотя уже давно пора было ложиться спать, а Бриджит еще долго стояла на месте, не догадываясь, что за ней наблюдают. Ее губы были плотно сжаты, так что рот стал похож на жесткую, прямую линию, а глаза, казалось, пристально смотрели сквозь стену дома, куда-то вдаль. Лицо было пустым, как разбитое сердце, и хотя Пташке хотелось ее поддержать, она в то же время понимала: никто не должен узнать, что ей довелось видеть эту немолодую женщину в момент столь глубокой и страшной душевной наготы.
Наконец настал двадцать первый день рождения Элис; ей не нанесли визиты ни адвокаты, ни неведомые доселе родственники, ни поверенные с завещаниями, что хранились у них втайне от всех. Приехал только лорд Фокс с подарками: белыми лайковыми перчатками и красивым вечерним платьем из бирюзового шелка, украшенным тончайшими серебристыми кружевами; подобного наряда никто из трех обитательниц фермы никогда еще не видел. Бальное платье, которое Элис никуда не смогла бы надеть. Лорд Фокс попросил ее примерить обнову, так что она послушно покрутилась перед ним, принимая различные позы, и даже проделала вместе с ним несколько танцевальных па на полу в гостиной; хотя никакой музыки при этом, разумеется, не играло, да и ее благодетель выглядел несколько странно в качестве партнера – он был слишком старый и слишком толстый. В его мясистых руках Элис казалась хрупкой фарфоровой куклой, которую можно легко сломать, если случится подобная прихоть. Лицо лорда Фокса сияло от удовольствия видеть ее в этом платье. Элис улыбалась и не уставала повторять, как сильно оно ей нравится, но Пташка заметила и горькое разочарование в ее взгляде, и то, как ее улыбка сразу спадала с лица, когда благодетель поворачивался к ней спиной.
– Возможно, они просто не знают, как тебя найти, чтобы сообщить приятные новости, и объявятся несколько позже? – прошептала Пташка уже ночью, когда свеча была погашена и в спальне наступила темнота. Она была уверена, что Элис не спит.
– Никто не пытается меня найти, Пташка, – ответила Элис, и Пташка не стала спорить, подумав, что та, пожалуй, права.
– Зато мы сестры больше, чем когда-либо, Элис, потому что у нас обеих потеряна связь с теми, кто нас родил, и наше прошлое представляет собой тайну, которую нам не суждено узнать. Но ведь мы же сами друг другу семья, правда?
– Да, мы сами друг другу семья, – согласилась Элис, но таким странным голосом, что понять, какие чувства она при этом испытывала, Пташка не смогла.
В один из солнечных июльских дней, примерно спустя год после того, как Бриджит отогнала Пташку от Пипа Блэйтона в лавке у мясника, она и экономка шли мимо трактира «Георг» по дороге, которая пересекала реку и тянулась дальше, на Батистон.
– Нам надо заплатить мельнику за муку, которую он привез нам в понедельник, – сказала Бриджит, когда Пташка спросила, куда они направляются. – Он нагрянул неожиданно, и у меня тогда не оказалось при себе денег.
– Если хочешь, я могу отправиться к нему одна. Тебе незачем тащиться в такую даль, – предложила не упускавшая случая побездельничать Пташка раскрасневшейся от ходьбы и тяжело вздыхающей Бриджит.
Та остановилась и пристально посмотрела на девочку прищуренными глазами.
– Ты передашь деньги в руки мельнику Харрису, и больше никому? И на обратном пути не станешь строить глазки Пипу Блэйтону, так?
– Разумеется! – пообещала Пташка, широко распахнув глаза.
Бриджит вздохнула, повесила корзинку себе на руку, порылась в кармане, выудила из него несколько монет и вручила их Пташке.
– Вот, отнеси мельнику. Да потом смотри, сразу назад. Будь хорошей девочкой.
Поджав губы, что частенько заменяло улыбку, Бриджит кивнула Пташке, и та вприпрыжку устремилась вперед.
Мост через реку Эйвон[64] покоился на массивных каменных арках. Вода была глубокой, но прозрачной, и было видно, что дно заросло гибкими, шевелящимися под напором водных струй зелеными водорослями, среди которых скрывались форели, окуни и другие рыбы. На другой стороне, ближе к Батистону, стояла сторожка, где служитель с лицом, свидетельствующим о неумеренном употреблении грога, весь день потягивал этот напиток, не забывая взимать плату за проезд по мосту. Пташка перегнулась через парапет и принялась смотреть, как вращается огромное мельничное колесо, подбрасывая в воздух светящиеся на солнце и похожие на драгоценные камни капли воды. От колеса исходили запахи дерева, взбаламученного ила и тины. Его мерный плеск оказывал гипнотическое воздействие. Пташка смотрела, как оно вертится, не обращая внимания на то, что горячее солнце напекло ей затылок, и очнулась, только когда мельник Харрис приоткрыл дверь, просунул в щель свою голову и окликнул ее. Она вручила ему деньги, которые дала Бриджит, неспешным шагом прошла обратно и на другом конце моста остановилась, чтобы посмотреть на снующих в воде рыб и побросать камешки, подобранные на пыльной дороге. Сияние бликов, пляшущих на освещенной солнцем воде, слепило глаза, так что она с трудом могла разглядеть фигуру спешащей куда-то девушки, которая показалась ей знакомой. Пташка приложила козырьком руку к глазам и посмотрела внимательнее.
Та шла по траве футах, наверное, в трехстах от моста, у самой воды, где луг заканчивался и берег круто обрывался к реке. Там росли деревья, и в их пестрой тени рассмотреть кого-либо было непросто, но Пташка не сомневалась, что это Элис. Никакая другая девушка не могла быть такой стройной, иметь такие поразительно светлые волосы и носить такое же платье цвета лаванды. Потом Элис стала осторожно пробираться по самому краю воды, используя корявые корни деревьев как ступеньки и их нижние ветки как поручни. Она остановилась, когда дошла до плакучей ивы, серебристые ветви которой полоскались в сверкающей реке. Девушка раздвинула их и исчезла в зеленом шатре. Пташка прошла дальше, но так и не смогла найти точку, с которой ей было бы видно, что происходит за сплошной завесой листвы. Несколько мгновений спустя Элис вынырнула из-под нее и пошла обратно вдоль берега к тому месту, где можно было подняться по обрыву и выйти обратно на луг. Оказавшись на открытой местности, Элис оглянулась по сторонам, словно проверяя, не видит ли ее кто-нибудь. Пташка подумала о том, чтобы помахать ей рукой, но что-то ее удержало, и вместо этого она поспешила спрятаться за каменным парапетом моста.
Пташка понимала, что ей следует поспешить домой. Бриджит сразу догадается, что она околачивалась где-то без дела вместо того, чтобы помогать готовить обед и убираться в доме. Элис шла в том же направлении; и Пташка могла бы спросить у нее, что она делала на речном берегу. В этот момент на узкий мост въехал фургон, запряженный крепконогими лошадьми, и с грохотом покатился по нему, так что Пташке поневоле пришлось сойти с прежнего места, чтобы уступить ему дорогу. Но на ферму она сразу не отправилась. Она перелезла через изгородь и пошла вдоль растущих у воды деревьев, направляясь к тому месту луга, где тот обрывался к реке и где стояла плакучая ива. Высота берега составляла фута четыре, но Пташка была смелее и ловчее Элис, так что ей не составляло труда спускаться вниз по корням дерева, ухватившись за его гибкие, как хлысты, ветви, пока ее ноги не коснулись топкой почвы у самого края воды.
Это дерево еще совсем молодым разделилось надвое, и развилка находилась на высоте не более фута от земли. Оба ствола обхватили друг друга своими ветвями. Кора была шероховатой, но выглядела упругой, как кожа, и сами они, казалось, слились в бесконечном могучем объятии. Свисающие ветви укрыли Пташку, точно шатром, сквозь который едва проникали слабые зеленоватые лучи цвета свежей листвы. Все это рождало таинственное, волшебное ощущение. Казалось, где-то поблизости обитает лесная фея. Прямо над головой Пташка увидела темную расщелину между двумя стволами. Какие-то особенности их роста привели к тому, что в том месте, где их объятие оказалось менее тесным, образовалось небольшое углубление. Прямо под ним Пташка разглядела вырезанные буквы. Было видно, что они появились давно, потому что вокруг них кора успела затянуться и набухнуть. Прошло уже лет шесть или семь, прикинула Пташка. «Тогда меня здесь еще не было. Тогда я еще находилась там… где была раньше». Всего три буквы, «Д и Э». Крайние были вырезаны просто, а средняя с завитками, которые как бы сплетали вместе две другие. Странные чувства переполнили ее грудь, и сердце забилось чаще. Пташка подняла руку и засунула ее в дупло.
Она пошарила внутри, вздрогнула, когда какое-то насекомое поспешило увернуться от ее пальцев, вторгшихся в его владения, нащупала сложенный листок бумаги, вытащила и развернула. Сердце заколотилось еще быстрее, когда она прочла написанные изящным почерком Элис слова: «Воскресенье, после церкви, в полдень. Люблю». У Пташки в груди что-то сжалось, и мир на какой-то короткий миг пришел в движение. Она попыталась сглотнуть, но в горле пересохло, и у нее это не получилось. Дрожащими пальцами Пташка снова сложила записку и замешкалась, уже готовая положить ее обратно, однако то же незнакомое чувство, которое помешало ей помахать Элис рукой, снова ее остановило. Иногда, впрочем нечасто, Джонатан приезжал их навестить вместе со своим дедом. В других случаях он приезжал, чтобы повидаться с Элис и Пташкой вне дома, и Пташка знала, что эти встречи нужно держать в секрете от Бриджит и лорда Фокса. А теперь выяснилось, что были и другие встречи, еще более тайные. О них не полагалось знать даже Пташке. Она присела на большой корень, выступающий из обрыва, и обратила внимание, что тот отполирован так гладко, словно на нем и прежде сидели множество раз. Пташка гневно прикусила губу и заплакала от злости.
Она терпеть не могла плакать, и почти никогда с ней этого не случалось. По-видимому, где-то в глубинах ее сознания крылась смутная память о такой боли и о таком страхе, пережитых в раннем детстве, что с тех пор ничто в мире не способно было выжать из нее слезы. Но предательство Элис полоснуло ее, словно ножом по сердцу. Пташка вытирала кулаками лицо, давилась рыданиями и все-таки не могла заставить себя остановиться. Она давно считала себя неотъемлемой частью жизни Элис и Джонатана, их дружбы, она присутствовала даже в их письмах, хотя Элис сама не отдавала себе в этом отчета. Обнаружить, что они вполне могут обходиться без нее, Пташке было невыносимо. Основание ее мира пошло маленькими трещинами. Внезапно ей стало страшно, очень страшно. Казалось, эти трещины могут расшириться, превратиться в зияющие пропасти, поглотить ее и отбросить назад, в те времена, когда еще не было ни фермерского дома, ни Элис. Страх, гнев, обида вдруг выросли до исполинских размеров за те несколько коротких минут, которые Пташка просидела на корне под ивой. Когда же они отступили, она немного успокоилась, и ей вдруг показалось, что сердце у нее превратилось в камень. Она встала и бросила записку в реку. Быстрое течение подхватило ее и, покружив, унесло прочь. Пташка не сводила взгляда с белесого пятнышка, пока листок бумаги не скрылся из виду. Затем она полезла вверх по обрыву и, выйдя на солнечный свет, зашагала к дому. В голове кружились обрывки мыслей, и среди них не было ни одной определенной.
Давно вернувшаяся домой Бриджит была занята тем, что ставила в духовку яблоки, которые собиралась испечь. Она даже не стала ругать Пташку за слишком долгое отсутствие, а лишь бросила в ее сторону усталый укоризненный взгляд.
– Пойду принесу немного ангелики для заварного крема, – сказала Пташка.
Элис была в огороде. Она сидела, поджав под себя ноги, на железной скамье, окруженная кустами розмарина и лаванды, тимьяна и мяты, и держала в руке томик стихов. Когда Пташка подошла и села рядом, Элис оторвала взгляд от книжки.
– Ну, как у тебя дела, моя маленькая сестричка? Все в порядке? – спросила она и улыбнулась.
На свету ее глаза искрились, как солнечные зайчики на глади реки. Пташка кивнула и ничего не ответила. Подходящих слов подобрать не удавалось. Ухватившись за край скамейки и не глядя на Элис, она принялась болтать в воздухе ногами.
– Пташка, в чем дело? Что случилось? – Элис оторвала взгляд от книги и, протянув руку, дотронулась до локтя своей названой сестры.
Около секунды Пташка колебалась, чувствуя, как предательские слезы вновь наворачиваются на глаза. Ей хотелось призвать Элис к ответу, спросить, почему ее обходят дружбой, почему не доверяют и лгут. Но затем камень, который она теперь носила в груди, подступил к самому горлу, закупорив его, точно пробкой, и не дал вырваться ни словам, ни рыданиям. Она посмотрела через плечо и увидела, как Элис заложила пальцем страницу, на которой оборвала чтение, чтобы иметь возможность снова раскрыть книгу на том же месте, как только Пташка перестанет ей докучать.
– Так, ничего, – огрызнулась Пташка и поднялась со скамейки. Потом наклонилась, собрала пригоршню цветов ангелики и повернулась к кухонной двери. – Меня ждет Бриджит.
В воскресенье погода испортилась, сгустился туман, заморосил теплый серый дождик, тучи заволокли небо до самого горизонта, и могло показаться, что они опустились до самой земли. Все три обитательницы фермерского дома отправились на воскресную службу в приходскую церковь Святого Николая, где присоединились к остальным жителям Батгемптона. После службы, когда они возвращались домой вдоль канала, Пташка пристально наблюдала за Элис. На щеках у той проступили розовые пятна, взгляд был беспокойным, и она выглядела слишком оживленной для девушки, которая провела полтора часа в церкви, но ничто, кроме этого, ее не выдавало. Если бы Пташка не знала о тайне, ей бы и в голову не пришло, что Элис что-то скрывает, и это явилось еще одним предательством. Нынешняя Элис казалась такой непохожей на ту, другую, секреты которой скорее напоминали пузырьки от шампанского, которые безудержно рвутся наружу.
– Ты слышала, как миссис Литтлвуд назвала нас тремя курицами, живущими в курятнике? – спросила она.
– Не обращай на нее внимания, Пташка. Она просто сварливая баба, – ответила Бриджит.
– А все-таки что она имела в виду? – не отставала Пташка.
– Она хотела сказать, что у нас в доме нет мужчины. А на самом деле она нам завидует, потому что ей самой приходится иметь дело с мистером Литтлвудом, а мы-то знаем, что он за человек, – проворчала Бриджит.
Элис промолчала. Дождик продолжал накрапывать, и их волосы и одежда стали влажными. Элис выбрала время для свидания, когда Пташка и Бриджит займутся воскресным обедом и им станет не до нее. В такое время она частенько выходила из дома, чтобы прогуляться или почитать. Интересно, сколько раз вместо этого Элис встречалась с Джонатаном?
Когда они вернулись домой, Элис не стала снимать плащ и развязывать ленты на шляпке, как это сделали Бриджит и Пташка.
– Пожалуй, я лучше еще погуляю, – сказала она небрежно.
– А можно с тобой? Мне тоже нужно размять ноги после того, как я просидела всю эту нудную церковную службу, – отозвалась Пташка.
– Стыдись, церковь заслуживает большего уважения, – укорила ее Бриджит. – Священник произнес сегодня замечательную проповедь. Думай как следует, когда говоришь о вещах, связанных с Богом.
– Прости, Бриджит. Так ты возьмешь меня с собой, Элис? Ну пожалуйста!
Пташка смотрела в глаза Элис, пока та не отвела взгляда.
– Но ты же не любишь дождь, дорогая, – ответила девушка рассеянно. – Да и Бриджит не следует оставлять одну. У нее так много работы, ей надо помочь.
– Дождь уже почти закончился… и ты ведь, кажется, уходишь совсем ненадолго.
– Я думаю… – Элис замолчала, играя застежкой плаща. – Я думаю, тебе следует все-таки пожалеть Бриджит и помочь ей. Я скоро вернусь. – Она ласково улыбнулась, а затем повернулась и, не говоря больше ни слова, вышла из дома, остановившись только для того, чтобы помахать им от калитки.
– Смотри не промокни насквозь, если дождь усилится, – крикнула ей вслед Бриджит.
– А если это случится, то спрячься под каким-нибудь деревом! – добавила Пташка и с горьким удовлетворением отметила, как улыбка Элис померкла.
Элис вернулась через час – промокшая, грустная и потерянная. Подол ее платья был испачкан грязью, на лице было написано разочарование, и Пташка сразу почувствовала вину за то, что ее огорчила. У нее перед глазами стояла маленькая записка, беззаботно плывущая по течению.
– Ну что? Ты довольна прогулкой? – спросила Пташка, стараясь, чтобы ее голос прозвучал беззаботно, но он все равно был напряженным и немного дрожал.
Элис посмотрела на нее странным взглядом.
– Да, конечно. Только вот погода… пожалуй, не самая лучшая, – ответила Элис.
Бриджит вздохнула.
– Вообще-то, она была такой же, когда ты уходила, так что это не стало для тебя большой новостью, – проворчала экономка.
– Да уж, – согласилась Элис и натянуто улыбнулась.
– Ты пряталась под деревом? – спросила Пташка, и в ее голосе снова прозвучала напряженность.
Элис прошла в дальний угол комнаты и поманила Пташку, пока глаза Бриджит были прикованы к плите.
– На мокрой земле остались твои следы, дорогая, – прошептала Элис, и от осознания вины сердце Пташки бешено забилось.
– Что ты хочешь сказать? На какой земле? Я никогда… – Она замолчала под пристальным и грустным взглядом Элис.
– Джонатан не пришел. И я не увижу его много недель. Скоро он уезжает на войну и должен проводить много времени со своей ротой, – сказала она. Пташка смущенно отвела взгляд, чтобы не видеть ее голубых глаз и раненого взгляда. – Пташка, это ты взяла мою записку? – прошептала Элис. Пташка ничего не ответила, а только с виноватым видом помотала головой. Элис сделала глубокий прерывистый вдох. – Я понимаю… понимаю, отчего ты можешь на меня злиться, – продолжила она. – Я могу тебе объяснить, почему нам пришлось держать все в секрете, но только не здесь и не сейчас…
– Я… ничего не знаю о записке.
– Пташка, прошу, не нужно лгать.
Элис говорила так тихо, так задушевно, что Пташка не могла этого вынести. Ей пришло на ум, что Элис сама лгала ей множество раз – лгала умолчанием, тем, что не говорила правду. Потом вспомнились долгие годы, прошедшие с тех пор, как Джонатан вырезал инициалы на дереве. Ах, сколько свиданий они скрыли за это время! Они прятались, таили свою любовь, особенную и возвышенную, оставляя ее лишь друг для друга. Пташку терзали стыд и злость. Казалось, чувства, которые ее переполняют, вот-вот выплеснутся наружу, потому что пробка, сидящая внутри ее, перестанет их сдерживать.
– Это не я лгунья! – воскликнула она, и Элис в смятении моргнула.
Бриджит подняла голову и посмотрела на них через всю комнату.
– В чем дело? О чем это вы секретничаете? – спросила она.
Пташка яростно повернулась к ней, крутанувшись на месте так, что едва не потеряла равновесия, и почувствовала руку Элис у себя на локте.
– Пожалуйста, не говори ничего, – прошептала Элис, и глаза ее были полны страха.
Пташка вздрогнула, но она уже не могла остановиться.
– Элис тайком встречается с Джонатаном! Они любовники! А он обручен с Беатрисой Фаллонбрук! – выпалила Пташка и уголком глаза увидела, что Элис взмахнула руками и прижала их ко рту, а ее глаза расширились от ужаса. На лицо Бриджит было страшно смотреть. Та уронила деревянную ложку и уставилась на Элис. На кухне наступила мертвая тишина; и Пташке показалось, что сквозь эту тишину она слышит, как оседает земля у нее под ногами и как трескается мир вокруг.
1821
При следующем посещении дома Аллейнов Рейчел так быстро провели к Джонатану, что она даже не успела перевести дух после подъема на холм, на котором стоял Лэнсдаунский Полумесяц. Трава на склоне перед его зданиями была схвачена морозом и побелела от инея. Не было ни ветерка. Все небо заволокло серыми облаками, и определить, где находится солнце, было совершенно невозможно. Миссис Аллейн приветствовала Рейчел, стоя у подножия лестницы, пока дворецкий принимал у гостьи шляпку, перчатки и шубку, а она разглаживала руками подол платья. Они обе ощущали неловкость от ее неопределенного положения: она была не совсем гостья и не совсем прислуга. Ни одна из них не понимала, как следует себя вести, а Рейчел еще и не знала, какой прием ее ожидает в верхних комнатах. Хозяйка была попеременно то радушна, то холодна, то натянута, то проста в обхождении, то резка, то отстраненна.
– Не зайдете ли вы ко мне ненадолго, когда закончите с чтением? – спросила миссис Аллейн, когда они стали подниматься по лестнице.
– Буду очень рада, – ответила Рейчел. «И это будет удобный момент спросить об оплате, а то мой мистер Уикс беспокоится, почему я этого не сделала».
– Я надеялась, что Джонатан сегодня к нам спустится, но… – протянула миссис Аллейн извиняющимся тоном.
– Мужчины строптивы и всегда стремятся к тому, чтобы все было так, как они хотят.
Рейчел улыбнулась, чтобы собеседница не подумала, что она кого-то осуждает, но лицо миссис Аллейн помрачнело.
– Вы совершенно правы, миссис Уикс, – пробормотала она.
Джонатан Аллейн не встал, когда она вошла в его комнату. Впрочем, он и раньше этого не делал, но теперь это пренебрежение правилами хорошего тона вызвало у нее раздражение. Она еще не встречала джентльмена, который при появлении дамы не поднялся бы с места. Рейчел не могла определить: то ли он не вполне джентльмен, то ли она для него не дама. Джонатан распахнул ставни и приоткрыл окно, чтобы через него проникал холодный утренний воздух. На нем были синие бриджи и белая льняная рубашка с закатанными рукавами. Огонь в камине погас, и в комнате было холодно. С поля перед Полумесяцем донесся запах листьев и сырой травы. Рейчел расправила плечи и подошла к нему. Его обнаженные запястья были покрыты мурашками, но лицо слегка блестело от пота – во всяком случае там, где его не покрывала многодневная щетина. На полу рядом с ним стояли бутылка из-под вина и грязный бокал. От хозяина шел тяжелый запах давно не мытого тела.
– Мистер Аллейн… – Рейчел замолчала, когда он резко повернулся и посмотрел на нее. Видимо, ему не сразу удалось сфокусировать на ней взгляд. – Вы не здоровы? Похоже, у вас лихорадка… Здесь так холодно. Позвольте позвать слуг, чтобы они затопили камин…
– Нет, не нужно. У меня такой жар… что, думаю, лишь благодаря этому холоду я еще жив, – произнес он хриплым голосом.
– Но если у вас лихорадка, нужно позвать врача, чтобы…
– Пустить мне кровь? Мне уже достаточно пускали кровь, миссис Уикс. Пожалуйста, садитесь, и хватит об этом. Со мной все в порядке.
Слегка поежившись, Рейчел повиновалась. Глаза Джонатана следили за каждым ее движением. На его мрачном, окаменевшем лице только они оставались живыми.
– На этот раз я принесла книгу из дома. Это сборник новых поэм Китса… Подарок на свадьбу от мужа, – пояснила она. – Причем совершенно бескорыстный, так как, похоже, поэзия его ни капельки не занимает, – добавила она более мягко. «Возможно, мужу понравился бы Байрон».
– А с чего бы она его занимала, миссис Уикс?
– Прошу прощения, сэр?
– С чего Ричарда Уикса должна занимать поэзия? Ведь, несмотря на его смазливое лицо, он неграмотный болван и алчный дурак. Во всяком случае он таким был, когда я в последний раз его видел.
Джонатан сделал глубокий вдох и сел прямее в кресле. Он оперся локтями на подлокотники и сложил домиком свои длинные пальцы. Его ногти были обкусаны, с неровными краями.
– Что ж, я… я полагаю, люди могут меняться и становиться лучше, – пробормотала Рейчел.
Всего несколько недель назад она бы безоглядно ринулась защищать Ричарда. Теперь же ей казалось проявлением лояльности сказать о нем как можно меньше.
– Могут. Однако мой опыт говорит, что такие изменения обычно бывают очень поверхностными и не затрагивают сути. Скажите, как вышло, что вы стали его женой?
– А вы как думаете, сэр? – спросила Рейчел довольно резко. – Мы встретились в доме, где я прежде жила. Я работала гувернанткой в семье сэра Артура Тревельяна. Они обитают в Хартфорд-Холле. Я повстречалась с мистером Уиксом, когда он привез образцы вин сэру Артуру…
Она вспомнила тот момент, когда Ричарда охватила любовь к ней наподобие атакующей армии. От этой мысли у нее екнуло сердце, и она почувствовала что-то вроде ностальгии или, может быть, сожаления.
– И он показался вам завидной партией? Вам, получившей хорошее образование и воспитанной в семье джентльмена…
– Да, сэр. Он показался мне хорошей партией. Я не согласилась бы выйти за него замуж, если бы дело обстояло иначе.
– Мне просто интересно знать, вот и все. Мне бы хотелось лучше понять, что думают женщины. Почему они поступают так, а не иначе. – Он улыбнулся ей слабой, безрадостной улыбкой.
– Не все женщины поступают одинаково, – осторожно вставила Рейчел.
– Нет, конечно, хотя их поступки имеют одну общую черту: они все для меня непонятны.
– Что в данной ситуации вам трудно понять, мистер Аллейн? – спросила Рейчел напряженным тоном.
– Вы не можете его любить. Вот мне и любопытно, что заставляет вас считать его хорошей партией. Несмотря на то что этот человек… тот, кто он есть… а вы во всем похожи на настоящую леди. Неужели все дело в его смазливости?
– Я не ребенок, мистер Аллейн, чтобы настолько прельститься его приятной наружностью. И вообще, прошло много лет с той поры, как вы… перестали бывать в обществе. Возможно, за это время там многое изменилось. И он меня любит.
– Вот как? Вы уверены? – спросил Джонатан с внезапной горячностью и резко наклонился вперед в своем кресле.
– Да! – ответила она.
Ей вспомнились гневливость Ричарда, то, как зло он иногда с ней разговаривал, его неприятные прикосновения, отвращение, вызванное ими; и она забеспокоилась, не отразились ли все эти мысли у нее на лице.
– А вы его любите?
Вопрос повис в воздухе, и Рейчел ощутила, как ее лицо заливается краской. Ей предстояло выбрать между правдой и лояльностью по отношению к мужу, между честностью и чувством приличия, и она не знала, какой ответ предпочесть.
– Вы не должны спрашивать о подобных вещах, – тихо проговорила она наконец.
На губах Джонатана снова появилась мимолетная улыбка, холодная, как кристаллы инея на стекле.
– Ваша скрытность служит достаточно красноречивым ответом, – сказал он. – Но все-таки я в недоумении, потому что, с одной стороны, не могу понять вашей любви к такому человеку, а с другой стороны, не одобряю вашего решения выйти за того, кто во всех отношениях ниже вас, если вы его не любите…
Рейчел увидела в этих словах желание ее унизить и рассердилась.
– Почему меня должно заботить, одобряете вы меня или нет, мистер Аллейн? – спросила она сухо. – Когда мы впервые встретились, вы сказали, что все женщины шлюхи, продающиеся либо за деньги, либо за положение в обществе, либо за безопасность.
– Неужели я до такой степени разоткровенничался? – Джонатан откинулся на спинку кресла и смущенно отвел взгляд. – Нет, не могу этого припомнить.
– Но вы ведь от этих слов, кажется, не отказываетесь? В таком случае спросите себя, сэр, какой есть у женщины выбор, кроме как устроить свою судьбу одним из этих трех способов?
– И какой из них выбрали вы, миссис Уикс?
– Это вас не касается. Ваша мать платит мне за чтение, и я должна заниматься именно этим.
– Вне зависимости от того, желаю я этого или нет?
– Вы хотите, чтобы я ушла?
– Я далек от того, чтобы сорвать очередной великий план моей матери. – И, сделав рукой широкий жест, он снова откинулся назад.
– Вы очень добры, сэр, – невольно вырвалось у сильно уязвленной Рейчел.
Джонатан пару секунд пристально смотрел на нее прищуренными глазами. Затем он моргнул, и его взгляд стал мягче.
– Простите меня, – сказал он сдержанно.
Последовало неловкое молчание. Наконец тишину нарушил звук детского смеха, донесшийся с улицы через открытое окно. Прочистив горло, Рейчел начала читать. Как это часто случалось, скоро она увлеклась красотой и силой образов, уйдя с головой в мир слов; время летело быстро и незаметно. Рейчел ощущала полное спокойствие, словно покинув свою телесную оболочку и весь окружающий мир. Ее сердце билось ровно и неспешно. Наконец, когда она дошла да середины «La Belle Dame Sans Merci»[65], Джонатан ее остановил.
– Довольно. Хватит. Прочтите что-то другое, – сказал он хриплым голосом.
Рейчел вздрогнула и вновь очутилась в холодной мрачной комнате, перед ней сидел худой человек с блуждающим взглядом.
– Вам не понравилась эта баллада?
– В ней говорится о вещах, о которых я не хочу ничего слышать. О девушке, которая завлекла рыцаря, а потом его предала…
– Подождите, я дочитаю до конца, и вы увидите, что…
– Но разве он не одинок и разве любовь не сводит его с ума?
– В общем-то… так и есть, – согласилась Рейчел.
– Ну так и хватит об этом. Такое несчастье не нуждается в сострадании. Муки вымышленного персонажа не облегчают моих собственных.
– А чего вы хотите, сэр? – спросила Рейчел.
Джонатан уставился на нее, словно сбитый с толку вопросом.
– Я желаю невозможного. Мне бы хотелось опять вернуться в то время, когда я не видел то, что видел, и не делал то, что делал на войне…
– Но вы, разумеется, знаете, что это невозможно. Так что придется найти какой-то другой способ.
– Другой способ?
– Способ примириться со своим прошлым и… повернуться к нему спиной.
– Вот как? Другой способ? – Тут Джонатан рассмеялся, но смех его был горьким. – А что делать, если это высасывает мою душу, забирает все, что во мне есть человеческого, и оставляет только звероподобное? О каком другом способе тут может идти речь?
– Никто, кроме Бога, не может забрать вашу душу, – возразила Рейчел.
– Да, мадам, кроме Бога или дьявола.
– Вы не должны говорить подобные вещи. Я уверена…
– Нет, вы ни в чем не уверены. Вы неопытны и наивны. Ступайте прочь, оставьте меня в покое. Я не давал согласия на то, чтобы выслушивать проповеди.
Он закрыл глаза и сжал пальцами переносицу. От гнева Рейчел бросило в жар, несмотря на стоящий в комнате холод. Она встала, быстрым шагом прошла к двери и остановилась.
– Я не ребенок и не служанка, сэр, чтобы давать мне команды «стой» или «иди», – сказала Рейчел голосом, дрожащим от переполнявших ее эмоций. – Возможно, я ничего не знаю о вас и о том, что вам довелось испытать. Но и вы ничего не знаете обо мне.
И она вышла, захлопнув за собой дверь с куда большей силой, чем требовалось.
Джозефина Аллейн сидела в саду. Клонящееся к западу солнце проглядывало сквозь дымку и низкие облака, заливая увядшие растения лимонным светом, заставляющим с тоской вспоминать о летнем тепле. Сад имел такую же ширину, как и дом, но был вдвое длиннее. Его окружали высокие стены; он был разбит в итальянском стиле, с извилистыми дорожками, бегущими во всех направлениях между карликовыми живыми изгородями и беседками, вокруг которых стояли нагие розовые кусты. В центре находился затянутый корочкой темного льда водоем причудливой формы с неработающим фонтаном. Миссис Аллейн расположилась в дальнем конце сада, где было больше солнечного света. Ее фигура казалась такой одинокой, что Рейчел почувствовала, как в ней шевельнулась жалость. Миссис Аллейн была тщательно закутана в меха и шерстяные шали, но она не читала, не писала, не рисовала. Просто сидела, закрыв глаза и подставив лицо солнечным лучам.
– Простите, миссис Аллейн, – сказала Рейчел, – но на сегодня я закончила.
Джозефина Аллейн открыла глаза и моргнула, глядя на солнце. Его свет был таким ярким, что стер с лица этой женщины следы прожитых лет, и Рейчел снова поразилась ее красоте, которая в годы юности, наверное, была исключительной. Миссис Аллейн заговорила не сразу, и Рейчел с тревогой ждала, что та скажет, чувствуя, как немеют от холода ноги в легких туфлях.
– Благодарю вас, миссис Уикс, – произнесла наконец хозяйка дома. Ее голос казался тонким и каким-то хрупким.
– Вы хорошо себя чувствуете, миссис Аллейн? Может, мне кого-нибудь позвать? – предложила Рейчел.
Та махнула рукой и, по-видимому, вернулась к реальности.
– Нет, все в порядке. Я просто… немного задумалась. Увы, чем старше становишься, тем больше притягивают воспоминания. А иногда они просто поглощают. Прошу, посидите со мной немного, миссис Уикс. – Она подобрала накидку, освобождая для Рейчел место рядом с собой. Каменная скамья была ледяной, и ее холод пробирал до костей. – Ну, каким вы нашли его сегодня?
– Он был… спокоен. Но, похоже, у него небольшая лихорадка. Было бы, пожалуй, нелишним понаблюдать за ним несколько дней на тот случай, если ему станет хуже.
– Конечно, – согласилась миссис Аллейн. – Конечно, я так и сделаю. Я прослежу, чтобы за ним присматривали.
– Простите меня, миссис Аллейн… – начала было Рейчел и запнулась. – Не могу от вас утаить, что ваш сын, кажется… по какой-то причине на вас обижен. Вы не находите? Хотя у меня создалось впечатление, что вы всячески поддерживали его с тех пор, как он стал нездоров…
– Обижен? – Миссис Аллейн горестно улыбнулась. – Это еще мягко сказано, моя дорогая. – Она снова подставила лицо солнечным лучам и вздохнула. – На самом деле он с трудом меня терпит.
– Но почему это так? Ведь он не может винить вас в том, что был на войне, или в том, что его оставила Элис Беквит.
При упоминании имени Элис миссис Аллейн поморщилась.
– Ну разумеется, он меня винит, миссис Уикс. Хотя сам не может сказать, в чем заключается причина его гнева… Дети рано или поздно всегда начинают обвинять своих матерей. Знаете, мы растим их с любовью. Да, с любовью, и приучаем к тому, что наш мир – чудесное место. А когда оказывается, что это не так, они чувствуют себя обманутыми. Им кажется, будто мы их предали. Так что, как бы сильно мы их ни любили, как бы сильно ни желали им добра, рано или поздно они начинают обвинять и гневаться.
– Это так грустно, миссис Аллейн, – пробормотала Рейчел.
– Вот именно. И теперь наша маленькая семья несчастлива и достойна жалости. – Миссис Аллейн довольно поспешно повернулась к Рейчел, словно желая смягчить сказанные ею слова. – Видите ли, я пыталась образумить моего сына, когда узнала о том, что он… связался с этой девчонкой. Говорила, что она его недостойна. Что ей нельзя доверять, а не то что дарить сердце. Конечно, он не желал ничего знать. Юноши никогда не слушают старших.
– У вас были возражения против их брака?
– Возражения? Элис родилась едва ли не крестьянкой! Мой отец был ее опекуном. В свое время он проявил доброту, когда у его старого друга родилась дочь… в силу некоторых неудачно сложившихся обстоятельств. Она была незаконнорожденная, практически никто. У нее не было ни положения, ни родных, ни состояния. Джонатан с детства был помолвлен с другой… Глупый мальчишка. Он отверг невесту из своего круга ради девки, которую вытащил из грязи мой отец с его добрым сердцем. – Миссис Аллейн в гневе покачала головой. – Джонатан лил слезы, ему не хотелось всех нас огорчать, но все равно не желал от нее отказываться. Слава богу, что он ушел на войну и не успел на ней жениться. Не совершил такой глупости.
Рейчел вникла в содержание этих слов и была озадачена. «Слава богу, что он ушел на войну? На ту самую войну, которая едва его не погубила?» Джозефина Аллейн воистину сделана из стали и имеет неукротимый дух.
– Так, значит, когда мисс Беквит оставила вашего сына во время его отсутствия… – отважилась произнести она.
– Он, разумеется, обвинил меня. А я даже не общалась с этой чертовой девкой. Обвинил меня, потому что я всегда говорила, что она его не стоит.
Но он ее любил. Так любил, что ему было все равно. Рейчел какое-то время молчала, ощущая странное чувство негодования из-за того, что миссис Аллейн так отзывалась об Элис Беквит. Незаконнорожденная, практически никто. От сказанного где-то в дальних тайниках души Рейчел проснулась радость. Эти слова говорили о загадочном происхождении девушки. Выходит, она была подкидышем. Ребенком, который потерялся.
– Могу я говорить откровенно, миссис Аллейн? – спросила она.
– Можете, миссис Уикс. Приличия и хорошие манеры имеют ограниченное хождение в этом доме, как вы, наверное, уже успели заметить.
– Не знаю, виновата в этом война или то, как с ним обошлась Элис Беквит, или… и то и другое, но мне кажется, что ваш сын потерял веру в мир, в человечество. Как вы сами сказали, он, похоже, чувствует себя преданным и не желает каким бы то ни было образом устраивать свою жизнь.
– Вы думаете… вы думаете, он хочет умереть? – выдохнула пораженная миссис Аллейн.
– Нет, мадам! Вовсе нет. Мне кажется, он хочет… никогда и ничего больше не бояться… а стало быть, никогда не подвергать себя опасности снова испытать боль. Но, пряча голову в песок, он неизбежно попадает в ловушку воспоминаний и мучающих его кошмаров. По правде сказать, мне кажется, что самым большим, а возможно, единственным препятствием для его выздоровления и возвращения к нормальной жизни является то, что… он не желает такого возвращения.
Опять наступило молчание. Опасаясь, что зашла чересчур далеко, Рейчел со страхом ждала, что ответит миссис Аллейн. Подлетевшая малиновка уселась на вершину ближней беседки, распушила перья для большего тепла и стала насвистывать свою песню. Воздух был так неподвижен, что Рейчел видела облачка пара, возникающие рядом с клювом пичуги после каждой ноты.
– Вы видите все очень ясно, миссис Уикс, – сказала наконец миссис Аллейн. В ее голосе прозвучало отчаяние, свидетельствующее о готовности признать поражение. – Думаю, теперь логично было бы спросить, не видите ли вы какого-нибудь способа изменить подобное направление его мыслей?
– По правде сказать, не вижу. – За всю свою жизнь Рейчел никогда не чувствовала себя такой беспомощной. – Но вы говорили, само его согласие слушать мое чтение уже стало чем-то необычным и новым. Поэтому я продолжу, если вы этого хотите. Я попытаюсь развеять его отчаяние, хоть и не могу обещать, что добьюсь в этом успеха.
– Конечно, я этого хочу. Спасибо, миссис Уикс.
К удивлению Рейчел, миссис Аллейн взяла ее руку в свою. Впрочем, пожатие, сперва крепкое, тут же ослабело, в чем можно было усмотреть признак неуверенности. «Сколько времени прошло с тех пор, когда она брала кого-нибудь за руку?» Рейчел перевела дух, не сразу решившись сказать то, что собиралась.
– Прошу прощения, миссис Аллейн. Поверьте, я никогда не завела бы об этом речь, но… мой муж непременно спросит меня о… о вашем предложении оплатить мне то время, которое я проведу с вашим сыном…
Читать бесплатно другие книги:
