P. S. Я все еще люблю тебя Хан Дженни

41

Мы с Питером сидим у меня на крыльце. Я слышу, как в гостиной работает телевизор: Китти смотрит фильм. Между нами воцаряется нескончаемо долгая тишина, слышен лишь стрекот сверчков.

Он заговаривает первым:

– Все не так, как ты думаешь, Лара Джин. Правда, не так.

Я отвечаю не сразу, пытаясь собраться с мыслями, нанизать их на ниточку, выстроить в логическую цепочку.

– Пока тебя не было в моей жизни, я была счастлива просто сидеть дома с папой и сестрами. Мне было уютно. А потом мы стали проводить время вместе, и это было… ты будто вытащил меня в реальный мир. – От этих слов его взгляд смягчается. – Сначала было страшно, но потом мне это понравилось. Часть меня хочет всегда быть рядом с тобой. Я бы запросто смогла так жить. Смогла бы любить тебя вечно.

Он пытается скрыть волнение.

– Тогда в чем проблема?

– Я не могу. – Мой голос дрожит, я вздыхаю. – Я видела вас вдвоем. Ты обнимал ее, она была в твоих руках. Я все видела.

– Если бы ты видела все, то ты бы знала, что все совсем не так, как ты думаешь, – начинает он, а я просто смотрю на него, и его лицо вытягивается. – Да брось! Не смотри на меня так.

– Я ничего не могу с собой поделать. Сейчас я могу смотреть на тебя только так.

– Сегодня я был нужен Джен, поэтому остался ее поддержать. Только как друг.

– Это бесполезно, Питер. Она застолбила тебя уже очень давно, и для меня просто нет места.

Мои глаза затуманивают слезы. Я вытираю их рукавом куртки. Я больше не могу находиться рядом с ним. Мне слишком больно даже просто смотреть на него.

– Знаешь, я заслуживаю лучшего. Я достойна… я достойна быть чьей-то девушкой номер один.

– Ты и есть.

– Нет, это не так. Это она. Ты упрямо защищаешь ее и ее секрет, каким бы он ни был. И от чего, интересно? От меня? Я-то что ей сделала?

Он беспомощно взмахивает руками.

– Ты забрала меня у нее. Ты стала самым важным для меня человеком.

– Но я такой себя не чувствую. Вот в чем проблема. Это она самый важный для тебя человек.

Он фыркает и пытается это отрицать, но все бесполезно. Как я могла ему верить, когда правда прямо передо мной?

– Знаешь, почему я считаю, что она – самый важный для тебя человек? Потому что ты всегда выбираешь ее.

– Чушь собачья! – взрывается Питер. – Когда я узнал, что она сняла то видео, я сказал ей, что если она еще хоть раз что-то тебе сделает, то больше никогда меня не увидит.

Питер продолжает говорить, но я больше не слышу ни слова, слетающего с его губ.

Он знал.

Он знал, что это Женевьева выложила видео; он знал, но не сказал мне.

Питер замолкает и пристально смотрит на меня.

– Лара Джин? В чем дело?

– Ты знал?

Он бледнеет.

– Нет! Все не так, как ты думаешь. Я знал не с самого начала.

Я облизываю губы и сжимаю их.

– Значит, в какой-то момент ты узнал правду и не сказал мне? – Мне тяжело дышать. – Ты знал, как я была расстроена, но все равно защищал ее, а потом ты узнал правду и ничего мне не сказал?

– Дай мне объяснить! – Питер говорит так быстро, что почти проглатывает слова. – Я только недавно узнал, что это Джен стоит за историей с видео. Я надавил на нее, она сломалась и во всем призналась. В тот вечер, в лыжной поездке, она видела нас в джакузи и сняла на видео. Это она отправила его Анонимке и включила его на собрании.

Я знала это, но позволила себе согласиться с Питером и делать вид, что я не знала того, что знала. И зачем? Ради него?

– Ее достало все дерьмо, что происходит у нее в семье, и она дико ревновала и поэтому выместила злость на нас с тобой.

– Да? И что же такого происходит у нее в семье? – спрашиваю я, но не жду ответа. Я знаю, что он мне не расскажет. Я спрашиваю, чтобы доказать свою правоту.

Он выглядит огорченным.

– Ты же знаешь, что я не могу тебе рассказать. Зачем ты продолжаешь ставить меня в положение, когда я вынужден тебе отказывать?

– Ты сам поставил себя в такое положение. У тебя ее имя, да? В игре. У тебя ее имя, а у нее – мое.

– Да кого волнует эта идиотская игра? Кави, мы говорим о нас с тобой.

– Меня волнует эта идиотская игра!

В первую очередь Питер верен ей, и лишь потом мне. Сначала Женевьева, а я потом. Такие дела. И так было всегда. И меня это достало. В моей голове что-то щелкает. Внезапно я его спрашиваю:

– А что Женевьева делала рядом с джакузи в тот вечер? Все ее друзья были в комнате отдыха.

Питер моргает.

– Какая разница?

Я вспоминаю тот вечер в горах. Как он удивился, увидев меня. Даже испугался. Он меня не ждал. Он ждал ее. И сейчас ждет.

– Если бы я тем вечером не пришла извиниться, ты бы поцеловал ее?

Он отвечает не сразу.

– Не знаю.

Эти слова подтверждают мои догадки. Лишают меня воздуха.

– Если я выиграю… знаешь, что я хочу пожелать?

Не говори этого, не говори. Не говори того, чего не сможешь вернуть.

– Я хочу пожелать никогда тебя больше не видеть.

Слова эхом отдаются у меня в голове, в воздухе.

Он резко вдыхает, его глаза сужаются, губы сжимаются. Я причинила ему боль. Я этого хотела? Думаю, да, но теперь, глядя на его лицо, я не уверена.

– Тебе не обязательно побеждать в игре, чтобы твое желание исполнилось, Кави. Ты можешь получить его прямо сейчас, если захочешь.

Я наклоняюсь и кладу две руки ему на грудь. В глазах у меня слезы.

– Ты убит. Кто у тебя был?

Я уже знаю ответ.

– Женевьева.

Я встаю.

– Пока, Питер.

Затем я захожу домой и закрываю дверь. Я не оглядываюсь, ни разу.

Мы расстались так просто. Будто все было игрой. Будто мы были никем. Значит ли это, что между нами изначально ничего не должно было быть? Что это была случайность? Будь мы созданы друг для друга, разве мы смогли бы так просто расстаться?

Думаю, ответ прост: нам не суждено было быть вместе.

42

Наша с Питером любовь, как и расставание, – это так по-школьному. Я хочу сказать, что это мимолетно. Даже боль со временем закончится, пройдет. А шрам от его предательства я должна хранить, помнить и лелеять, потому что это мой первый настоящий разрыв. Это неотъемлемая часть влюбленности. Я и не думала, что мы будем вместе вечно, нам всего лишь шестнадцать и семнадцать лет. Однажды я буду вспоминать все это с теплом в сердце.

Так я продолжаю говорить себе, даже когда слезы заполняют мои глаза, даже когда я лежу в постели в ту ночь и плачу, не в силах уснуть. Я плачу до тех пор, пока мои щеки не начинает щипать из-за того, как часто я стираю с них слезы. Этот колодец печали начинается с Питера, но на нем он не заканчивается.

Потому что снова и снова одна мысль крутится у меня в голове. Я скучаю по маме. Я скучаю по маме. Я очень по ней скучаю. Будь она рядом, она принесла бы мне чашку «Засыпай-чая» и села бы у меня в ногах на кровати. Она положила бы мою голову себе на колени и, перебирая пальцами мои волосы, шептала бы мне на ухо: Все будет хорошо, Лара Джин. Все будет хорошо. И я бы ей поверила, потому что мама всегда говорит правду.

Ох, мамочка! Как мне тебя не хватает! Почему тебя нет рядом сейчас, когда ты больше всего мне нужна?

* * *

Пока что я сохранила салфетку, на которой Питер набросал мой портрет, огрызок билетика в кино, куда мы ходили на первое свидание, стихотворение, которое он подарил мне на День святого Валентина. И кулон. Конечно же, кулон. Я не смогла заставить себя его снять. Пока что.

Всю субботу я валяюсь в постели, вставая только для того, чтобы перекусить и выпустить Джейми на улицу. Я перематываю романтические комедии на грустные моменты. Что я действительно должна делать, так это разрабатывать план по устранению Женевьевы, но я не могу. Мне больно даже думать о ней, об игре и в первую очередь о Питере. Я решаю выбросить это из головы, пока не смогу нормально сосредоточиться.

Джон пишет мне, спрашивая, все ли нормально, но я не нахожу в себе сил ответить. Это я тоже откладываю на потом.

Из дома я выхожу только в воскресенье днем, потому что мне нужно на собрание по планированию пятничного вечера в Бельвью. Сторми пришлось умасливать Джанетт, чтобы та одобрила мою идею с военной вечеринкой, и шоу должно продолжаться, так что к черту расставания.

Сторми рассказывает, что все пенсионеры только и говорят, что о грядущем событии. Она особенно воодушевлена, потому что ходит слух, будто Фернклиф, другой большой дом престарелых в городе, привезет на автобусе своих постояльцев. Сторми говорит, там есть как минимум один достойный внимания вдовец. Она знакома с ним по книжному клубу для пенсионеров, который организует местная библиотека. Другие старушки тут же активизируются.

– Он настоящее сокровище! – рассказывает всем Сторми. – Он до сих пор сам водит машину.

Я тоже начинаю распространять эту информацию. Я готова на все, чтобы моего мероприятия ждали.

На вечер каждый получит по пять «военных облигаций», которые можно поменять на стакан пунша с виски, маленький значок с флагом или танец. Это была идея мистера Моралеса. Вообще-то конкретно его идеей было менять военные облигации на танцы с дамами, но мы все пожурили его за сексизм и сказали, что дамы тоже должны иметь право менять свои облигации на танцы с мужчинами. Алисия, прагматичная, как всегда, заявила:

– Женщин будет гораздо больше, чем мужчин, поэтому все равно командовать будут женщины.

Я ходила от квартиры к квартире и просила у постояльцев фотографии из сороковых годов, особенно в форме или с танцев, которые устраивались для солдат во время войны. Одна постоялица фыркнула на меня и сказала:

– Простите, но в сорок пятом году мне было шесть лет.

Я поспешила добавить, что фотографии ее родителей тоже подойдут, но она уже захлопнула дверь у меня перед носом.

«Скрапбукинг для пенсионеров» по факту превратился в комитет планирования вечеринки. Я распечатала военные облигации, и мистер Моралес разрезает их моим ножом для бумаги. Моуд, новенькая в нашей группе и знаток Интернета, вырезает скачанные статьи о войне, чтобы украсить столы с закусками. Ее подружка, Клаудия, подбирает музыку.

У Алисии будет свой собственный столик. Она делает гирлянду из бумажных журавликов: сиреневых, персиковых, бирюзовых и из бумаги в цветочек. Сторми пришла в ярость, когда отклонили ее предложение украсить все в красно-бело-синих цветах, но Алисия была непреклонна, и я ее поддержала. Как всегда утонченная, она поместила фотографии японо-американцев из лагерей для интернированных в изысканные серебряные рамки.

– Эти фотографии испортят всем настроение, – шепчет мне Сторми сценическим шепотом.

Алисия возражает:

– Эти фотографии откроют глаза невеждам.

Сторми выпрямляется во все свои сто шестьдесят два сантиметра (сто семьдесят, если на каблуках).

– Алисия, ты что, назвала меня невеждой?

Я вздрагиваю. Сторми вкладывает в вечеринку много сил, и в последнее время она слишком взвинчена.

Но сегодня я просто не смогу вынести очередную их ссору. Я собираюсь призвать к миру, когда Алисия одаривает Сторми железным взглядом и говорит:

– Ты сама это сказала.

Мы со Сторми одновременно ахаем. Затем Сторми подходит к столу Алисии и со всего размаху сметает всех бумажных журавликов на пол. Алисия кричит, я снова ахаю. Все смотрят на них.

– Сторми!

– Ты на ее стороне? Она назвала меня невеждой! Сторми Синклер может быть кем угодно, но я точно не невежда!

– Я ни на чьей стороне, – говорю я, нагибаясь, чтобы собрать журавликов.

– А если бы была, то на моей! – провозглашает Алисия, кивая подбородком в направлении Сторми. – Считает себя великосветской дамой, а сама ребенок, устроивший истерику из-за вечеринки.

– Ребенок? – взвизгивает Сторми.

– Пожалуйста, перестаньте ругаться! – К моему унижению, из уголков глаз начинают струиться слезы. – Этого я сегодня не вынесу! – Мой голос дрожит. – Серьезно, я не могу.

Они переглядываются, а потом вдвоем кидаются ко мне.

– Дорогая, что случилось? – мурлычит Сторми. – Это наверняка из-за мальчика.

– Садись, садись, – приговаривает Алисия.

Они ведут меня на диван и садятся по обе стороны от меня.

– Ну-ка, выйти всем отсюда! – кричит Сторми, и все разбегаются. – А теперь рассказывай, что стряслось.

Я вытираю глаза рукавом рубашки.

– Мы с Питером расстались. – Я впервые произношу эти слова вслух.

Сторми ахает.

– Ты и мистер Красавчик расстались? Это из-за другого парня?

Она смотрит на меня с надеждой, и я знаю, что она думает о Джоне.

– Нет, другой парень здесь ни при чем. Все сложно.

– Дорогая, в таких делах не бывает ничего сложного, – говорит Сторми. – В мои дни…

Алисия бросает на нее сердитый взгляд.

– Просто дай ей сказать!

– Питер никак не может забыть свою бывшую девушку, Женевьеву, – всхлипываю я. – Это она выложила наше видео в джакузи, а Питер это знал и не сказал мне.

– Может, он хотел пощадить твои чувства, – предполагает Алисия.

Сторми категорически мотает головой, так сильно, что с нее чуть не слетают серьги.

– Этот парень просто-напросто свинья. Он должен обращаться с тобой, как с королевой. И даже не смотреть на эту другую девчонку, Женевьеву.

– Ты просто хочешь, чтобы Лара Джин встречалась с твоим правнуком. – В голосе Алисии слышится укор.

– Конечно, хочу! – заявляет Сторми с блеском в глазах. – Скажи, Лара Джин, у тебя есть планы на сегодня?

На это мы все смеемся.

– Я сейчас не могу думать ни о ком, кроме Питера, – отвечаю я. – Вы все еще помните вашу первую любовь?

У Сторми их было так много – неужели она помнит? Но она кивает.

– Гаррет О’Лири. Мне было пятнадцать лет, а ему – восемнадцать, и мы всего лишь раз танцевали, но то, что я чувствовала, когда он на меня смотрел… – Она вздрагивает.

Я поворачиваю голову влево, на Алисию.

– А вашей первой любовью был ваш муж Филлип, да?

К моему удивлению, она отрицательно качает головой.

– Мою первую любовь звали Альберт. Он был лучшим другом моего брата. Я думала, что выйду за него замуж. Но не сложилось. Я познакомилась с моим Филлипом, – она улыбается. – Филлип был любовью всей моей жизни. Но тем не менее, я так и не забыла Альберта. Как молода я была когда-то! Сторми, ты можешь поверить, что мы были так молоды?

Сторми отвечает не так жизнерадостно, как обычно. Ее глаза увлажняются. Я впервые слышу, чтобы она говорил таким мягким голосом.

– Все это было сто миллионов лет назад. И все равно…

– И все равно… – эхом отзывается Алисия.

Они обе нежно мне улыбаются, с такой настоящей и искренней привязанностью, что на глазах снова выступают слезы.

– Что мне теперь делать, если Питер больше не мой парень? – думаю я вслух.

– То же самое, что ты делала до того, как он стал твоим парнем, – говорит Алисия. – Будешь жить своей жизнью и поначалу будешь по нему скучать, но со временем это пройдет. Станет легче.

Она наклоняется и прикасается своей тонкой рукой к моей щеке. На ее губах играет улыбка.

– Тебе просто нужно время, а у тебя, малышка, есть все время мира.

Это утешительная мысль, но я не верю, что это правда. Не до конца. Думаю, для молодых все по-другому. Минуты дольше, сильнее, насыщеннее. Я лишь знаю, что каждая секунда без него кажется нескончаемо долгой, как будто я жду, просто жду, когда он ко мне вернется. Я, Лара Джин, знаю, что он не вернется, но мое сердце, похоже, не понимает, что все кончено.

После, восстановив энергию и вытерев слезы, я сижу с Джанетт в ее кабинете и обсуждаю детали вечера. Когда она упоминает гостиную, я замираю.

– Джанетт, в гостиной слишком мало места.

– Даже не знаю, что тебе сказать. Зал для мероприятий зарезервирован под бинго. У них постоянная бронь на вечер пятницы.

– Но у нас будут танцы! Может, игроки в бинго переместятся в гостиную на один вечер?

– Лара Джин, я не могу передвинуть бинго. К нам приходят все окрестные пенсионеры, включая мать арендодателя. Играет много политиков. Мои руки связаны.

– Ладно, а как насчет столовой?

Можно убрать столы и организовать танцпол в центре зала, а вдоль стены поставить длинный стол с прохладительными напитками. Может сработать.

Джанетт одаривает меня взглядом: «Детка, я тебя умоляю».

– А кто будет двигать все столы и стулья? Ты?

– Да, я, и я могла бы привлечь несколько добровольцев…

– Чтобы кто-нибудь из постояльцев надорвал спину и засудил нас? Нет, грасиас.

– Не нужно будет двигать все столы, только половину. Вы можете попросить персонал помочь?

Джанетт уже качает головой, когда меня посещает вдохновение.

– Джанетт, я слышала, что к нам на танцы привезут постояльцев из Фернклифа. Фернклиф! Они уже называют себя лучшим домом престарелых в Блю-Ридж.

– О боже, Фернклиф – дыра. И работают там одни отбросы. А я дипломированный специалист. Лучший дом престарелых в Блю-Ридж? Ха! Не смешите мою задницу.

Остался последний рывок.

– Говорю вам, Джанетт, мы будем выглядеть глупо, если вечеринка не удастся. Этого нельзя допустить. Я хочу, чтобы постояльцы Фернклифа вышли или выкатились отсюда в своих колясках, сокрушаясь, что живут не в Бельвью.

– Ладно, ладно. Я велю уборщикам помочь тебе подготовить столовую, – Джанетт грозит мне пальцем. – А ты упорная, детка.

– Вы не пожалеете, – обещаю я ей. – Хотя бы для фотографий. Мы выложим их все на сайт. Все будут смотреть и завидовать.

От этих слов Джанетт удовлетворенно щурится, и я наконец-то могу вздохнуть спокойно. Вечеринка должна пройти идеально. Просто обязана. Это моя единственная отрада.

43

В субботу вечером я накручиваю волосы. Для меня это, по сути, акт надежды. Я люблю накручиваться на ночь и думать о том, что может случиться со мной завтра. К тому же волосы выглядят лучше, если на них поспишь, и не кажутся чрезмерно объемными.

Я заколола половину и почти закончила с одной стороной, когда Крис карабкается ко мне в окно.

– Я сейчас вроде как наказана, так что мне надо дождаться, пока мама заснет, прежде чем возвращаться домой, – говорит она, снимая свою байкерскую куртку. – Ты все еще в депрессии из-за Кавински?

Я наматываю очередную прядь волос на щипцы для завивки.

– Да. Вообще-то еще даже двух суток не прошло.

Крис обнимает меня одной рукой.

– Мне неприятно это говорить, но ваши отношения были обречены с самого начала.

Я смотрю на нее обиженным взглядом.

– Большое спасибо.

– Ну, это правда. То, как вы сошлись, было странно, а потом вся эта история с видео в джакузи. – Она забирает у меня щипцы и начинает накручивать собственные волосы. – Хотя, должна сказать, тебе было полезно пройти через все это. Ты была слишком закрытой, подруга. А еще ты любишь осуждать других.

Я отбираю у нее щипцы и делаю вид, что хочу ударить ее ими по голове.

– Ты пришла, чтобы меня подбодрить или сообщить мне обо всех моих недостатках?

– Прости! Это я так, к слову. – Она одаривает меня веселой улыбкой. – Не грусти слишком долго. Это не в твоем стиле. Есть куча парней помимо Кавински. Зачем тебе жалкие подачки от моей двоюродной сестры, когда есть такие, как, например, Джон Макларен? Он классный. Я бы сама его закадрила, если бы ему не нравилась ты.

– Я сейчас не могу думать ни о ком другом, – говорю я тихо. – Мы с Питером только что расстались.

– Между тобой и малышом Джонни есть искра. Я видела это собственными глазами, когда мы открывали капсулу времени. Он тебя хочет. – Крис толкает меня плечом. – Он же тебе раньше нравился. Может, от этого чувства что-нибудь осталось.

Я игнорирую ее и продолжаю накручивать волосы, по одной пряди за раз.

На химии Питер все еще сидит передо мной. Я не знала, что можно скучать по человеку еще сильнее, когда он в нескольких сантиметрах от тебя. Может, дело в том, что он даже не посмотрел на меня ни разу. Раньше я не до конца осознавала, какой важной частью моей жизни он стал. Он стал мне так… близок. А теперь ушел. Он не ушел, он прямо здесь, но мне он больше недоступен, что, возможно, еще хуже. В какой-то миг все было действительно хорошо. Очень, очень хорошо. Разве это было не прекрасно? Может, самым прекрасным моментам не суждено длиться долго? Может, это и делает их такими сладкими? Их мимолетность? А может, я просто себя успокаиваю. Это помогает, кое-как. Но даже «кое-как» на сейчас достаточно.

Когда урок заканчивается, Питер задерживается у своей парты, а потом поворачивается и говорит:

– Привет!

Мое сердце подскакивает.

– Привет.

У меня возникает внезапная дикая мысль, что, если он захочет вернуть меня, я соглашусь. Забуду о своей гордости, забуду о Женевьеве, забуду обо всем.

– Я хочу, чтобы ты вернула мне кулон, – говорит Питер. – Мне он нужен.

Я прикасаюсь к медальону в форме сердца, висящему у меня на шее. Утром я хотела его снять, но не смогла.

Теперь я должна его отдать? У Сторми целая коробка безделушек и сувениров от всех ее кавалеров. Я не думала, что мне придется возвращать парню его подарок. Но кулон дорогой, а Питер практичный. Он может вернуть деньги, а его мама сможет его продать.