Властелин Севера. Песнь меча (сборник) Корнуэлл Бернард

Здесь был мой дом. Уже два года это было моим домом. Коккхэм, край Уэссекса, откуда Темез течет к Лундену и к морю. Я, Утред, нортумбрийский лорд, изгнанник и воин, стал строителем, торговцем и отцом. Я служил Альфреду, королю Уэссекса, не потому, что хотел ему служить, а потому, что дал ему клятву верности.

И Альфред поручил мне построить в Коккхэме новый бург.

Бург – это город, превращенный в крепость, и Альфред укреплял свое королевство Уэльс подобными крепостями. Повсюду на границе Уэльса – у моря, у рек, на болотах, граничащих с владениями корнуоллских дикарей, – возводились крепостные стены. Датская армия могла вторгнуться во владения Альфреда через бреши между такими крепостями, но обнаружила бы на его землях другие твердыни, все до единой оснащенные гарнизонами. Альфред, в редкое для него мгновение свирепого вдохновения, сказал мне, что бурги – это осиные гнезда, из которых воины могут тучей ринуться на атакующих датчан и жалить их.

И бурги были построены в Эксанкестере и в Верхаме, в Киссекестре и в Хастенгасе, в Эскенгаме и в Окснафорде, в Кракгеладе и в Вэкеде, а еще в дюжине других мест, раскиданных между этими городами.

Стены и палисады, а на них – люди с копьями и щитами. Уэссекс становился землей крепостей, и моей задачей было превратить в бург маленький городок Коккхэм.

Этим занимались все местные восточные саксы мужского пола старше двадцати лет. Половина из них работала, пока другая половина ухаживала за посевами. Предполагалось, что в Коккхэме будет работать одновременно пятьсот человек, но обычно их бывало меньше трехсот. Они копали, делали насыпи, рубили деревья, чтобы возвести стены, и на берегу Темеза росла крепость.

Вообще-то, даже две крепости: одна – на южном берегу реки, а вторая – на Скефтес-Ай, островке, делящем реку на два рукава. Тогда, в январе 885 года, работа была почти закончена, и ни один датский корабль не мог больше подняться вверх по течению, чтобы викинги совершали набеги на фермы и на деревни, стоящие вдоль берега. Да, они могли сделать такую попытку, но им пришлось бы миновать только что возведенные мною укрепления, сознавая, что мои воины будут преследовать их, поймают на берегу и убьют.

Тем утром в Коккхэм приплыл датский торговец по имени Ульф. Он пришвартовался в гавани Скефтес-Ай, где один из моих служащих осмотрел его товары, чтобы определить размер пошлины. Сам Ульф, улыбаясь беззубой улыбкой, поднялся вверх по берегу, чтобы поприветствовать меня. Он вручил мне кусок янтаря, завернутый в лайку.

– Для госпожи Гизелы, господин, – сказал он. – Она здорова?

– Здорова, – ответил я, прикоснувшись к амулету в виде молота Тора, который я носил на шее.

– И говорят, родила второго ребенка?

– Девочку. А где ты об этом слышал?

– В Бемфлеоте, – ответил он.

Это казалось резонным. Ульф был северянином, но ни один корабль не приходил из Нортумбрии в Уэссекс в разгар холодной зимы. Он, должно быть, перезимовал на юге Восточной Англии, в полной маленьких островков дельте Темеза.

– Тут немного, – сказал Ульф, показав на свой груз. – Я купил шкуры и лезвия топоров в Грантакастере и решил подняться вверх по течению, чтобы посмотреть – не осталось ли у вас, саксов, хоть толики денег.

– Ты поднялся вверх по течению, чтобы посмотреть – закончили ли мы строительство крепости, – отозвался я. – Ты шпион, Ульф, и, наверное, я повешу тебя на дереве.

– Нет, не повесишь.

Мои слова его не впечатлили.

– Мне скучно, – проговорил я, убирая янтарь в кошель. – И меня бы развлек датчанин, дергающийся на веревке, верно?

– Тогда ты, должно быть, смеялся, когда подвесил команду Джаррела.

– Так вот как его звали? Джаррел? – переспросил я. – Я не спрашивал его имени.

– Я видел тридцать тел. – Ульф мотнул головой, указывая вниз по течению. – Или даже больше? Они висели на деревьях, и я подумал: «Похоже, это дело рук господина Утреда».

– Какое там – тридцать! – ответил я. – Пятьдесят три. Мне следовало бы добавить к ним и твой несчастный труп, чтобы подвешенных стало побольше.

– Я тебе не нужен, – жизнерадостно заявил Ульф. – Тебе нужен молодой, потому что молодые сильнее дергаются на веревке, не то что мы, старики.

Он посмотрел вниз, на свое судно, и сплюнул в сторону рыжеволосого мальчика, который безучастно глядел на реку.

– Ты мог бы повесить вон того маленького ублюдка. Это – старший сын моей жены, и он всего лишь жалкий козий хрящ! Вот он будет дергаться как следует!

– Итак, кто сейчас в Лундене? – спросил я.

– Ярл Хэстен то приходит, то уходит, – сказал Ульф. – Чаще всего его нет в городе.

Это меня удивило.

Я знал Хэстена. Этот молодой датчанин дал мне клятву верности, но нарушил ее, а теперь стремился стать полководцем. Он называл себя ярлом, что забавляло меня, но я удивился, узнав, что он отправился в Лунден. Я знал, он построил окруженный стеной лагерь на побережье Восточной Англии. А теперь, значит, перебрался поближе к Уэссексу и, возможно, напрашивался на неприятности.

– И чем он занимается? – пренебрежительно спросил я. – Ворует соседских уток?

Ульф сделал глубокий вдох и покачал головой:

– У него есть союзники, господин.

Что-то в его тоне насторожило меня.

– Союзники?

– Братья Тарглисон, – сказал Ульф и прикоснулся к своему амулету-молоту.

Тогда это имя ничего мне не говорило.

– Тарглисон?

– Зигфрид и Эрик, – ответил Ульф, не выпуская амулета. – Норвежские ярлы.

Это было что-то новое. Норвежцы обычно не приходили в Восточную Англию и в Уэссекс. Мы часто слышали истории об их набегах на земли скоттов или ирландцев, но норвежские вожди редко приближались к Уэссексу.

– Что норвежцы делают в Лундене? – спросил я.

– Они явились туда два дня назад, господин, – ответил Ульф, – на двадцати двух судах. Хэстен присоединился к ним на девяти кораблях.

Я тихо свистнул. Тридцать один корабль – это флот. Значит, братья и Хэстен командовали армией, в которой было по меньшей мере тысяча человек. И эти люди находились в Лундене, а Лунден стоял на границе Уэссекса.

В ту пору Лунден был странным городом. Официально он входил в Мерсию, но Мерсия не имела короля, поэтому Лунден не имел правителя. Город не был сакским и не был датским; там жили и саксы, и датчане, и человек мог разбогатеть там, погибнуть… или и то и другое. Лунден стоял на стыке Мерсии, Восточной Англии и Уэссекса – город торговцев, купцов и мореплавателей. А сейчас, если верить Ульфу, в стенах Лундена стоит армия викингов.

Ульф захихикал:

– Они поймали тебя, как крысу в мешке, господин.

Я гадал, как флот мог собраться и пройти вверх по течению в Лунден так, чтобы я не узнал об этом задолго до его появления. Коккхэм был ближайшим к Лундену бургом, и, если в большом городе что-то происходило, я обычно узнавал об этом в течение дня. Но теперь город оккупировали враги, а я ничего не знал.

– Братья послали тебя, чтобы ты мне обо всем рассказал? – спросил я Ульфа.

Я предположил, что Тарглисоны и Хэстен захватили Лунден только для того, чтобы кто-нибудь – вероятно, Альфред – заплатил им за то, чтобы они оставили город. В таком случае в их интересах было дать знать о своем появлении.

Ульф покачал головой:

– Я приплыл туда, когда они появились, господин. Мне и без того приходится платить пошлину тебе, а тут еще пришлось отдать им половину товара.

Он содрогнулся.

– Ярл Зигфрид – плохой человек, господин. Никто не должен иметь с ним дела.

– Почему я не знал, что они с Хэстеном? – спросил я.

– Они и не были с Хэстеном. Они были во Франкии. Приплыли через море и поднялись вверх по реке.

– С двадцатью двумя судами, полными норвежцев, – горько проговорил я.

– Они собрали всех, господин. Датчан, фризов, саксов, норвежцев – всех. Зигфрид находит людей везде, где боги опорожняют свои ночные горшки. Это голодные люди, господин. Люди, не имеющие хозяев. Отребье. Они собрались отовсюду.

Человек, не имеющий хозяина, был худшим из людей. Он никому не приносил клятву верности. Не имел ничего, кроме меча, голода и амбиций. В свое время я сам был таким человеком.

– Итак, Зигфрид и Эрик собираются устроить заварушку? – мягко предположил я.

– Зигфрид – да, – ответил Ульф. – А что касается Эрика… Он младший брат. Люди хорошо о нем отзываются, но Зигфриду не терпится учинить беду.

– Он хочет получить выкуп?

– Возможно, – с сомнением произнес Ульф. – Он должен платить всем этим людям, а у него нет ничего, кроме мышиных какашек во Франкии. Но кто заплатит ему выкуп? Лунден принадлежит Мерсии, так ведь?

– Так, – ответил я.

– А в Мерсии нет короля. Непорядок, верно? Королевство без короля.

Я подумал о визите Этельвольда и прикоснулся к своему амулету в виде молота Тора.

– Ты когда-нибудь слышал о мертвеце, встающем из могилы? – спросил я Ульфа.

– О мертвеце, встающем из могилы?

Он встревоженно уставился на меня и тоже потянулся к своему амулету.

– Мертвым лучше оставаться в Нифльхейме, господин.

– Возможно, существует древнее волшебство, поднимающее мертвеца из могилы? – предположил я.

– Ты слышал эти истории, – сказал Ульф, теперь он крепко стискивал амулет.

– Какие истории?

– Истории с далекого севера, господин. Пришедшие из земли льда и берез. Там случаются странные вещи. Говорят, люди могут летать там в темноте и мертвец ходит по замерзшим морям, но я никогда ничего подобного не видел.

Ульф поднес амулет к губам и поцеловал его.

– Думаю, это просто сказки, чтобы пугать ими детей зимними ночами, господин.

– Может быть, – сказал я и повернулся, чтобы посмотреть на мальчика, бегущего вдоль только что возведенной стены.

Мальчик спрыгнул со стволов, которые вскоре должны были стать бойцовой площадкой, заскользил по грязи, вскарабкался вверх по берегу и встал предо мной. Он так запыхался, что не мог вымолвить ни слова. Я подождал, пока он переведет дыхание.

– «Халигаст», господин, – сказал мальчик. – «Халигаст»!

Ульф в замешательстве посмотрел на меня. Как и все торговцы, он немного говорил по-английски, но слово «халигаст» поставило его в тупик.

– «Святой Дух»[9], – перевел я ему.

– Идет, господин! – возбужденно выдохнул мальчик и показал вверх по реке. – Уже идет!

– Святой Дух идет? – встревоженно спросил Ульф.

Он, наверное, понятия не имел, что такое Святой Дух, но знал достаточно, чтобы бояться всяческих духов, а мои недавние расспросы про живого мертвеца его напугали.

– Так называется корабль Альфреда, – объяснил я. Потом повернулся к мальчику. – Король на борту?

– На судне развевается его флаг, господин.

– Значит, на борту.

Ульф одернул рубашку.

– Альфред? Что ему нужно?

– Хочет убедиться, что я ему верен, – сухо проговорил я.

Ульф ухмыльнулся:

– Итак, ты можешь сам оказаться тем, кто будет дергаться на веревке, а, господин?

– Мне нужны лезвия для топоров, – сказал я. – Отнеси самые лучшие в дом, а после обсудим цену.

Появление Альфреда меня не удивило. В те годы он проводил много времени, путешествуя от одного растущего бурга к другому, чтобы проверить, как ведутся работы. За последние два года он побывал в Коккхэме дюжину раз, но я решил, что сейчас он прибыл не для того, чтобы осмотреть стены, а для того, чтобы выяснить, зачем ко мне являлся Этельвольд. Шпионы короля сделали свою работу, и у него появились ко мне вопросы.

Корабль шел быстро, подгоняемый течением зимнего Темеза. В холодные месяцы путешествовать по воде было быстрее, и Альфреду нравился «Халигаст», потому что на борту можно было работать и в то же время двигаться вдоль северной границы Уэссекса. На «Халигасте» имелось двадцать гребцов и хватало места для половины телохранителей Альфреда и для неизменно сопровождавшей короля свиты священников. Королевский флаг с зеленым драконом развевался на верхушке ачты, а два других свисали с поперечной реи, которая удерживала бы парус, если б корабль находился в море. На одном из флагов изображался святой, на другом, зеленом, были вышиты белые кресты.

У кормы находилась небольшая надстройка, в которой еле умещался рулевой; зато там Альфред мог держать свой стол.

На втором корабле, «Хеофонхлафе», размещались остальные телохранители и священники. Название «Хеофонхлаф» означало «Хлеб небесный». Альфред никогда не умел подбирать хорошие названия для кораблей.

«Хеофонхлаф» причалил первым, и десяток людей в кольчугах, с копьями и щитами, взобрались на берег и выстроились на деревянной пристани. За первым кораблем причалил «Халигаст», его рулевой так сильно ударил судно носом о сваю, что Альфред, стоявший посередине палубы, покачнулся. Другие короли выпотрошили бы рулевого за то, что он заставил их потерять достоинство, но Альфред как будто ничего не заметил. Он горячо разговаривал с бледным монахом с худым лицом и чисто выбритым подбородком. То был Ассер из Уэльса. Я слышал, что брат Ассер – новый любимец короля. Я знал: этот монах меня ненавидит, и правильно, потому что я платил ему тем же.

И все равно я улыбнулся ему, а он отшатнулся, словно я облевал ему рясу, и еще ближе придвинулся к королю, который мог бы сойти за его близнеца, потому что Альфред Уэссекский куда больше походил на монаха, чем на короля. Он носил длинный черный плащ, и его растущая лысина походила на тонзуру монаха. Его руки, словно руки чиновника, были вечно испачканы чернилами, а костистое лицо было худым, серьезным и бледным. Альфред часто сбривал свою чахлую бородку, но не сейчас – и в этой бородке виднелась густая проседь.

Команда пришвартовала «Халигаст», Альфред взял Ассера под локоть и вместе с ним сошел на берег. На груди валлийца висел огромный крест, и Альфред прикоснулся к нему, прежде чем повернулся ко мне.

– Господин мой Утред! – с жаром проговорил он.

Король был непривычно вежлив – не потому, что был рад меня видеть, а потому, что думал – я замышляю заговор. У меня было мало иных причин, чтобы ужинать с его племянником, Этельвольдом.

– Господин мой король, – отозвался я и поклонился.

На брата Ассера я даже не взглянул.

Когда-то валлиец обвинил меня в пиратстве, убийстве и дюжине других преступлений. Большинство его обвинений попали в точку, но я все еще был жив. Ассер бросил на меня пренебрежительный взгляд и затрусил по грязи, явно намереваясь удостовериться, что ни одна монахиня в Коккхэмском монастыре не беременна, не пьяна и не счастлива.

Альфред в сопровождении шести воинов и Эгвина, который теперь командовал его личными войсками, пошел вдоль недавно возведенных укреплений. Он взглянул на корабль Ульфа, но ничего не сказал.

Я знал, что должен рассказать ему о захвате Лундена, но решил, что новости подождут до тех пор, пока король не задаст свои вопросы. А пока Альфред довольствовался тем, что осматривал мою работу – и не находил ничего, что мог бы раскритиковать, и ничего, чего не ожидал бы увидеть. Строительство бурга Коккхэма продвигалось куда лучше, чем строительство многих других бургов. В следующем бурге выше по течению Темеза – Веленгафорде, едва начали копать землю, не говоря уж о возведении палисада, а стены Окснафорды рухнули в ров после недели неистовых дождей, перед самыми святками. Но бург Коккхэма был почти готов.

– Мне говорили, – сказал Альфред, – что фирд неохотно выходит на работу. Ты не находишь, что так и есть?

Фирд был армией, которую собирали с графства. И фирд не только возводил бурги, но и формировал их гарнизоны.

– Фирд работает очень неохотно, господин, – ответил я.

– Однако ты почти закончил работы?

Я улыбнулся:

– Я повесил десять человек, и это пробудило рвение в остальных.

Альфред остановился там, откуда мог смотреть вниз по течению реки. Этот вид был красив из-за множества лебедей на воде.

Я наблюдал за королем. Морщины на его лице стали глубже, кожа бледнее. Он выглядел больным, но ведь Альфред Уэссекский вообще был больным человеком. Его мучили боли в животе, кишечные боли, и я увидел, как исказилось его лицо, когда его снова скрутило.

– Я слышал, – проговорил он холодно, – что ты повесил их без суда?

– Да, господин, так и есть.

– В Уэссексе существуют законы, – сурово промолвил он.

– А если не построить бург, – ответил я, – не будет никакого Уэссекса.

– Тебе нравится бросать мне вызов, – мягко сказал король.

– Нет, господин, я ведь дал тебе клятву верности. И я выполняю свою работу.

– Тогда не вешай больше людей без суда, – резко велел Альфред. Потом повернулся и посмотрел через реку, на мерсийский берег. – Король должен вершить правосудие, господин Утред. Такова работа короля. А если у земли нет короля, каким образом там может существовать закон?

Альфред все еще говорил мягким тоном, но он испытывал меня, и на мгновение я встревожился. Мне подумалось – он явился сюда, чтобы выяснить, что именно сказал мне Этельвольд. Но упоминание о Мерсии, не имеющей короля, заставило меня предположить: Альфред уже знает, что именно обсуждалось той ночью, когда дул холодный ветер и шел проливной дождь.

– Есть люди, – продолжал король, все еще глядя на мерсийский берег, – которые хотели бы стать королями Мерсии.

Он помедлил, и я совсем было убедился – он знает все о том, что рассказал мне Этельвольд. Но следующие слова короля выдали его неведение.

– Может, среди этих людей и мой племянник Этельвольд?

Я разразился хохотом – слишком громким, такое облегчение я испытал.

– Этельвольд! – проговорил я. – Он не хочет быть королем Мерсии. Он хочет получить твой трон, господин.

– Он так тебе сказал? – резко спросил Альфред.

– Конечно сказал. Он всем об этом говорит!

– Так вот зачем он явился сюда, к тебе?

Альфред был больше не в силах сдерживать любопытство.

– Он явился сюда, чтобы купить коня, господин, – солгал я. – Ему понравился мой жеребец, Смока, но я отказался продавать.

Смока был необычной масти – серо-черной, потому и получил такую кличку – «Дым». И он выиграл все скачки, в каких участвовал. Что еще лучше – он не боялся ни людей, ни щитов, ни оружия, ни шума. Я мог бы продать Смоку любому воину в Британии.

– И Этельвольд говорил о том, что хочет стать королем? – подозрительно спросил Альфред.

– Конечно.

– Ты не рассказал мне об этом сразу, – с укоризной промолвил Альфред.

– Если бы я рассказывал тебе о каждом случае, когда Этельвольд вел изменнические речи, таким рассказам не было бы конца. А сейчас я говорю – тебе следовало бы отрубить ему голову.

– Он мой племянник, – чопорно проговорил Альфред. – И в нем течет королевская кровь.

– И все равно голова его отделяется от тела, как у всякого другого, – настаивал я.

Король нетерпеливо махнул рукой, будто мое предложение было смехотворным.

– Я подумывал о том, чтобы сделать его королем Мерсии, – сказал Альфред, – но он все равно потерял бы трон.

– Потерял бы, – согласился я.

– Он слабый, – презрительно заметил Альфред, – а Мерсии нужен сильный правитель. Такой, которого будут бояться датчане.

Признаюсь, в тот момент я подумал, что он имеет в виду меня. Я уже готов был его поблагодарить, даже упасть на колени и взять его руку, но тут Альфред меня просветил:

– Я думаю о твоем кузене.

– Об Этельреде? – спросил я с нескрываемой насмешкой.

Мой кузен был маленьким нахальным засранцем, преисполненным самоуверенности, но он был близок к Альфреду. Так близок, что собирался жениться на старшей дочери короля.

– Он может стать олдерменом Мерсии, – сказал Альфред, – и править там с моего благословения.

Другими словами, мой презренный кузен будет управлять Мерсией, бегая на поводкеАльфреда. И, если я не ошибался, Альфреду это будет выгоднее, чем позволить кому-нибудь вроде меня сесть на мерсийский трон. Этельред, женившись на Этельфлэд, станет человеком Альфреда, а Мерсия (по крайней мере, та ее часть, что находится к югу от дороги Веклингастрет), станет смахивать на провинцию Уэссекса.

– Если мой кузен должен сделаться повелителем Мерсии, значит он будет повелителем Лундена? – спросил я.

– Конечно.

– Тогда у него неприятности, господин, – заметил я.

И, откровенно говоря, я сказал это с удовольствием, думая о том, как мой напыщенный кузен будет справляться с тысячей отпетых мерзавцев, которыми командуют северные ярлы.

– Флот из тридцати одного корабля появился в Лундене два дня тому назад, – сообщил я. – Флот под командованием Зигфрида и Эрика Тарглисонов. Их союзник – Хэстен из Бемфлеота. Насколько мне известно, господин, теперь Лунден принадлежит норвежцам и датчанам.

Мгновение Альфред молчал, глядя на вздувшуюся реку, по которой плавало множество лебедей. Сейчас король был бледнее обыкновенного; челюсти его были крепко сжаты.

– Судя по твоему тону, ты доволен случившимся, – наконец горько промолвил он.

– У меня не было намерения говорить таким тоном, господин, – ответил я.

– Как, во имя Господа, это могло произойти? – сердито вопросил он, повернулся и посмотрел на стены бурга. – Братья Тарглисон были во Франкии!

Я никогда прежде не слышал о Зигфриде и Эрике, но Альфред взял за правило знать, где именно рыщут отряды викингов.

– Теперь они в Лундене, – безжалостно сказал я.

Альфред снова умолк, и я знал, о чем он думает. Он думал о том, что Темез – это дорога, ведущая в другие королевства, в остальной мир, и если датчане и норвежцы перекрыли Темез, значит Уэссекс отрезан почти от всей мировой торговли. Конечно, существовали иные порты и иные реки, но Темез был великой рекой, которая принимала суда из всех морей.

– Они хотят денег? – горько спросил Альфред.

– Это проблема Мерсии, господин, – намекнул я.

– Не будь дураком! – огрызнулся король. – Лунден, может, и в Мерсии, но река принадлежит обоим нашим королевствам.

Он снова повернулся и посмотрел на реку так, будто ожидал увидеть вдалеке появляющиеся мачты норвежских кораблей, идущих вверх по течению.

– Если они не уйдут, – тихо проговорил Альфред, – их следует изгнать.

– Да, господин.

– И это, – продолжал он решительно, – будет моим свадебным подарком твоему кузену.

– Лунден?

– И ты обеспечишь ему этот подарок, – свирепо сказал Альфред. – Ты вернешь Лунден под мерсийское правление, господин Утред. К празднику святого Давида дай мне знать, какие силы тебе понадобятся, чтобы захватить этот подарок.

Он нахмурился, размышляя.

– Твой кузен будет командовать армией, но он слишком занят, чтобы составлять план кампании. Ты позаботишься о необходимых приготовлениях и известишь его.

– Да ну? – раздраженно спросил я.

– Да, – ответил Альфред. – Так ты и поступишь.

Король не остался, чтобы поесть. Он помолился в церкви, дал серебра монастырю, а потом взошел на «Халигаст» и исчез, направившись вверх по течению.

А я должен был взять Лунден и отдать всю славу моему кузену Этельреду.

* * *

Призыв встретиться с мертвецом пришел спустя две недели после визита Альфреда и застал меня врасплох.

Каждое утро, если снег не был слишком глубоким, у моих ворот собиралась толпа просителей. Я был правителем Коккхэма, человеком, вершившим правосудие. Альфред даровал мне такое право, зная, как это важно для строительства его бурга. Он дал мне еще кое-что. Я имел право забирать десятую часть каждого урожая в Северном Беррокскире. Мне приводили свиней, скот, приносили зерно, и на эти доходы я платил за строевой лес, из которого возводились стены, платил за оружие тех, кто эти стены охранял.

Такие права давали мне широкие возможности, и Альфред мне не доверял – поэтому приставил ко мне проныру-священника по имени Вулфстан, в чьи обязанности входило присматривать, чтобы я не воровал слишком много. На самом деле воровал сам Вулфстан. Он пришел ко мне летом с полуухмылкой на лице и заявил, что пошлина, которую мы собрали с речных торговцев, не поддается учету, значит Альфред никогда не сможет проверить, правильны ли наши счета. Он ожидал моего одобрения, но вместо этого получил весомый удар по башке с выбритой на ней тонзурой. Я отослал его к Альфреду под стражей с письмом, рассказывающим о его нечестности… А потом украл пошлину сам.

Священник был дураком. Никогда, ни за что не рассказывай другим о своих преступлениях – если только преступления эти не такие огромные, что их уже не утаить. А в последнем случае описывай их как «политику» или как «искусство управления государственными делами».

Я сам воровал не много, не больше, чем воровал бы любой другой на моем месте. И работа над стенами бурга доказала Альфреду, что я свое дело знаю. Я всегда любил строить. И на свете есть не так уж много более приятных дел, чем беседа с искусными людьми, которые пилят, обтесывают и сколачивают доски и бревна.

Помимо строительства я еще вершил правосудие, и вершил неплохо, потому что мой отец, лорд Беббанбурга, в Нортумбрии, научил меня: таков долг лорда перед людьми, которыми он правит. Люди многое простят своему повелителю, пока он их защищает.

Поэтому каждый день я слушал о людских невзгодах, и недели через две после визита Альфреда, утром, под моросящим дождем, две дюжины людей стояли на коленях у дверей моего дома. Теперь я уже не вспомню все их жалобы, но, без сомнения, среди прочих встречались и обычные жалобы на передвинутые межевые камни и на невыплаченное приданое.

Я быстро вынес решения, руководствуясь при этом поведением жалобщиков. Обычно я считал, что тот, кто ведет себя дерзко, – врет, а тот, кто плачет, пытается пробудить во мне жалость. Сомневаюсь, что мои решения были верны, но люди почти всегда оставались довольны приговорами и знали: я не беру взяток, чтобы подыграть богатым.

Но я хорошо запомнил одного из просителей, явившихся тем утром. Он пришел один, что было необычно, потому что большинство людей приходили с друзьями и родственниками, чтобы те подтвердили истинность претензий. Но этот человек явился один и все время пропускал остальных вперед. Он явно хотел поговорить со мной наедине, и я заподозрил, что он собирается отобрать у меня много времени. У меня появилось искушение закончить разбор дел, не дав ему аудиенции, но в конце концов я все же позволил ему высказаться – и он сделал это милосердно кратко.

– Бьорн тревожит покой там, где я живу, господин, – сказал он.

Он стоял на коленях, и я видел лишь его спутанные пыльные волосы.

На мгновение я не понял, о чем речь.

– Бьорн? – требовательно переспросил я. – Какой такой Бьорн?

– Это тот, кто тревожит по ночам покой там, где я живу, господин.

– Датчанин? – в замешательстве спросил я.

– Он является из могилы, господин, – ответил этот человек.

И тут я понял, о чем он, и шикнул, чтобы священник, записывавший мои приговоры, не услышал лишнего.

Я запрокинул голову просителя и заглянул ему в лицо. Судя по его выговору, я решил, что он сакс, но он мог быть и датчанином, в совершенстве говорившим на нашем языке. Поэтому я обратился к нему по-датски:

– Откуда ты пришел?

– Из потревоженных земель, господин, – ответил он тоже по-датски.

Но, судя по тому, как он калечил слова, он не был датчанином.

– Эти земли лежат по ту сторону пограничной дороги?

Я снова перешел на английский.

– Да, господин.