Человек, который съел машину: Книга о том, как стать писателем Голдберг Натали

Подлинные детали

Это короткая, но очень важная глава: используйте в своих текстах подлинные детали. Жизнь очень богата, и если вы сможете зафиксировать реальные черты того, что было и есть, вам вряд ли понадобится что-то еще. Даже если вы перенесете в другой штат и другое время скошенные окна, крутящуюся рекламу «Рейнгольд», решетку для картошки-фри и высокие красные табуретки из «Аэро Таверн», где вы как-то напивались в Нью-Йорке, ваша история все равно сохранит убедительность и правдоподобность. «Ну нет, ведь тот бар был на Лонг-Айленде – я не могу перенести его в Нью-Джерси!..» Можете. К деталям следует относиться творчески. Ваше воображение сумеет поместить их куда угодно, главное – использовать то, что вы действительно знаете и видели. Это придаст вашим текстам достоверность и послужит прочным основанием, на котором вы сможете выстроить свою историю.

Конечно, то, что вы только что побывали в Новом Орлеане в августовскую жару и сидели в баре «Магнолия» на Сент-Чарльз-Авеню, высасывая жирный сок из голов лангустов, не значит, что вы сумеете заставить своего коренастого героя делать то же самое январским вечером в Кливленде. Это не сработает – если только вы не пишете в жанре сюрреализма, где все границы размываются.

Будьте восприимчивы к деталям вокруг вас, но не зацикливайтесь на них. «Так, хорошо. Я на свадьбе. Невеста одета в голубое. У жениха красная гвоздика в петлице. К столу подают рубленую печень». Расслабьтесь, наслаждайтесь праздником, пребывайте в текущем моменте с открытым сердцем. Вы естественным путем впитаете то, что вас окружает, и позже, сев за стол, сможете точно воспроизвести, как вы, танцуя с рыжеволосой матерью невесты, заметили мазок красной помады на ее переднем зубе, когда она улыбалась, и почувствовали запах ее духов, смешанных с испариной.

Сила подробностей

Я сижу в кофейне «Костас» в городе Оватонна, штат Миннесота. Напротив меня – моя подруга. Мы только что доели греческий салат и следующие полчаса пишем в своих тетрадях среди стаканов с водой, недопитой кока-колы и кофе с молоком. Кофейня оформлена в оранжевой гамме, рядом со стойкой выставлены шоколадные конфеты. На другой стороне улицы – здание банка, построенное по проекту Луиса Салливана, учителя Фрэнка Ллойда Райта. Внутри банка – большая настенная роспись с коровой и красивые витражи.

Наши жизни одновременно банальны и легендарны. Мы живем и умираем, стареем красиво или сморщиваемся в печеное яблоко. Мы просыпаемся по утрам, покупаем желтый сыр и надеемся, что нам хватит на него денег. Но в то же самое мгновение в груди у нас живут удивительные сердца, которые продолжают стучать, невзирая на все печали и зимы нашей жизни. Каждый из нас ценен, жизнь каждого важна и великолепна, и детали этой жизни достойны запечатления. Именно так должен думать писатель, именно с таким чувством мы должны садиться за стол с ручкой в руке. Мы были здесь; мы – люди; вот так мы жили. Пусть об этом узнают другие, пусть это останется в веках. Подробности важны. Иначе можно было бы сбросить на Землю бомбу – и это не имело бы никакого значения.

В Иерусалиме построен Яд ва-Шем – мемориал Холокоста. Там есть целая библиотека, где поименно перечислены шесть миллионов жертв. Однако там содержатся не только имена, но и сведения о том, где эти люди родились, где жили, – все, что было возможно узнать о них. Эти люди существовали, и они важны. В переводе с иврита Яд ва-Шем как раз и означает «память и имя». Во время Холокоста были уничтожены не безымянные людские массы, а человеческие существа.

В Вашингтоне есть Вьетнамский мемориал. Там приведены – полностью – имена пятидесяти тысяч американских солдат, погибших во Вьетнаме. Реальные люди c реальными именами были убиты – перестали существовать в этом мире. Среди них есть имя Дональда Миллера – мальчика, с которым мы дружили во втором классе; он рисовал танки, солдат и корабли на полях всех тетрадей по математике. Когда мы видим имена, мы лучше помним. Мы несем имя с собой через всю жизнь, мы откликаемся на него в классе, на вручении дипломов или когда кто-то шепчет его в ночи.

Это очень важно: называть имена – говорить о том, кто мы есть, произносить названия мест, где мы жили, записывать подробности нашей жизни. «В Альбукерке я жила на Угольной улице рядом с гаражом и носила покупки в бумажных пакетах из магазина на Главной Авеню. Рано весной сосед посадил свеклу, и я смотрела, как разрастаются ее красно-зеленые листья».

Мы жили; моменты нашей жизни очень важны. В этом состоит роль писателя: доносить детали, из которых складывается история людей и человечества, не забывать про оранжевые стены в оватоннской кофейне.

Запись подробностей своей жизней – наш ответ бомбам с их убийственным потенциалом, ответ слишком высоким скоростям и гонке за эффективностью. Писатель должен сказать «да» жизни – всему, что есть в ней: стаканам с водой, кофе с молоком, кетчупу на барной стойке. Наша задача как писателей – не в том, чтобы говорить: «Глупо жить в маленьком городе и питаться в кафе, когда можно готовить здоровые блюда дома». Наша задача – говорить священное «да» реальным вещам, реальной правде о том, кто мы такие, – несколько лишних фунтов веса, серая холодная улица за окном, рождественские украшения в витрине, еврейская писательница в оранжевом кафе с подругой-блондинкой, у которой чернокожие дети. Мы должны стать писателями, которые принимают вещи такими, какие они есть в нашей жизни, которые учатся любить подробности и идут вперед со словом «да» на губах, чтобы в мире было поменьше разных «нет», калечащих жизни и лишающих подробности продолжения.

Печем торт

Когда вы печете торт, у вас есть определенные ингредиенты: сахар, мука, масло, пищевая сода, яйца, молоко. Вы кладете их в миску и перемешиваете, но это еще не торт. Пока это только тесто. Его надо поставить в духовку и добавить жар, энергию, чтобы наконец получился торт – и этот торт совсем не похож на изначальные ингредиенты. Это напоминает, как родители в шестидесятых не могли признать, что хиппи – это их собственные дети. Молоко и яйца глядят на торт и говорят: «Это не наше». Не яйцо, не молоко, а дочь с докторской степенью у родителей-беженцев – чужая в собственном доме.

В каком-то смысле писательский процесс устроен так же. У вас есть все ингредиенты, детали вашей жизни, но просто перечислить их недостаточно. «Я родилась в Бруклине. У меня есть мать и отец. Я – женщина». Вы должны добавить к этому жар и энергию вашего сердца. Это не просто какой-то отец – это ваш отец. Живой человек, который курил сигары и лил слишком много кетчупа на стейк. Тот, кого вы любили и ненавидели. Недостаточно просто смешать ингредиенты в миске: в них нет жизни. Вы должны стать едины с этой любовью и ненавистью во всех их подробностях, они должны превратиться в продолжение вашего тела. Набоков сказал: «Ласкайте божественные подробности». Он не говорил: «Засуньте их куда-нибудь и хорошенько попинайте». Ласкайте их, относитесь к ним бережно. Заботливо обходитесь с тем, что вас окружает. Прильните всем телом к реке, о которой вы пишете, – чтобы, называя ее желтой, дурацкой или тихой, чувствовать это всем своим существом. Когда вы погружены в создание текста, ваше отдельное «я» должно раствориться. Роси Катагири говорит: «Когда вы выполняете дзадзен [сидячую медитацию], вы должны исчезнуть. Не Стив и не Барбара выполняют дзадзен. Это дзадзен выполняет дзадзен». То же самое должно происходить, когда вы пишете: это текст пишет себя. Вы исчезаете. Вы просто записываете мысли, текущие через вас.

Торт выпекается в духовке. Весь ее жар идет на его приготовление. Жар не отвлекается, думая: «О, лучше бы это был шоколадный торт, а не фруктовый». Когда вы пишете, вы не должны думать: «Меня не устраивает моя жизнь. Почему я не родился в Иллинойсе?!» Вы вообще не должны думать. Вы принимаете то, что есть, и переносите на бумагу его подлинность. Роси Катагири говорит: «Литература может рассказать вам, что такое жизнь, но не расскажет, как от нее избавиться».

Духовки бывают очень своенравными – иногда приходится учиться, как прибавить жар. Хороший способ усилить давление, разогреть мысли и пробиться через внутреннего цензора – установить временные рамки. Кроме того, жар усиливается, когда ваша рука ни на секунду не прекращает движение; в итоге из смеси повседневных подробностей может получиться прекрасный торт. Если вы поймаете себя на том, что в процессе написания текста слишком часто смотрите на часы, поставьте перед собой задачу писать, пока не испишете три (четыре, пять) страницы с обеих сторон, или пока торт не будет готов – сколько бы времени это ни заняло. Включая духовку, вы никогда не знаете, получится ваш торт дьявольским или божественным. Никаких гарантий нет, так что не стоит и волноваться. Все равно и то и другое вкусно.

Есть люди, которые пытаются приготовить торт из одного жара, без продуктов. Жар создает тепло, уютную атмосферу, но конечным результатом никого не накормишь. Таковы обычно абстрактные тексты: мы чувствуем, что в них много энергии, но откусить нечего. Прибегая к деталям, вы постепенно учитесь все лучше и лучше передавать свой восторг или печаль. Так что, суетясь в упоении у жаркой плиты, не забудьте поставить туда форму с тестом, чтобы другие люди точно узнали, каковы ваши чувства на вкус, и тоже смогли ими насладиться. «О, это бисквит, шоколадный кекс, лимонное суфле!..» Вот каковы мои чувства. А вовсе не: «О, это было круто, это было очень круто!» Ну да, круто – но чем именно? Дайте читателю почувствовать вкус. Иначе говоря – используйте детали. Они – основа текста.

Используя их, вы не только печете торты и топчетесь у плиты – вы обращаетесь к миру. Это глубоко политический акт, потому что вы не просто греетесь в жарких волнах собственных эмоций – вы предлагаете голодным немного вкусного хлеба.

Прожить жизнь дважды

Писатели проживают жизнь дважды. Они ведут обычную жизнь – так же торопливо, как все прочие, делают покупки в гастрономе, переходят улицы, одеваются по утрам на работу. Но кроме этого они тренируют в себе другую часть, которая проживает все по второму разу. Она садится, заново просматривает и перелистывает жизнь, приглядывается к ее ткани и деталям.

Когда начинается ливень, все бегут по улице, прикрываясь зонтами, плащами и газетами и торопясь укрыться дома или еще где-нибудь. Писатель же возвращается под дождь с тетрадью и ручкой в руках. Он смотрит, как собираются на дороге лужи, как хлещут по ним водяные струи. Вы можете подумать, что писательская практика – какое-то идиотское занятие: только идиот полезет под дождь, чтобы смотреть на лужи. Умный человек спрячется под крышу, чтобы не простыть, а если простуда все же нагрянет, у него имеется медицинская страховка. Лишь идиотам лужи важнее собственного здоровья, безопасности и своевременного прихода на работу…

Наконец, писателю интереснее снова прожить жизнь в своих текстах, нежели заработать денег. Разумеется, писатели тоже любят деньги – любой художник, вопреки распространенному убеждению, не прочь хорошо покушать. Просто деньги не являются для него движущей силой. Я чувствую себя очень богатой, когда у меня есть время, чтобы писать, и очень бедной, когда мне регулярно присылают чеки, но у меня нет времени заниматься своей истинной работой. Задумайтесь: работодатели платят вам деньги за ваше время. Это основная ценность, которой владеет каждый человек. Мы обмениваем время своей жизни на деньги. Писатели задерживаются на первой части этой формулы обмена – своем времени – и чувствуют его ценность еще до того, как получают за него деньги. Они держатся за него и не горят особым желанием его продавать. Это все равно что получить в наследство фамильную землю. Она всегда была у вашей семьи, ваши предки издавна владели ею – и тут приходит кто-то и хочет ее купить. Умный писатель никогда не продаст слишком большую ее часть. Он знает, что на вырученные деньги сможет купить себе вторую машину, но зато лишится места, где можно посидеть в тишине, места, о котором можно мечтать.

Поэтому, когда вы начинаете писать, полезно быть немножко идиотом. Внутри вас есть эта неторопливая личность, которой нужно время; она не дает вам распродать его целиком. Этой личности нужно свое место, и она будет заставлять вас выходить под дождь и смотреть на лужи – обычно без головного убора, чтобы капли ощущались разгоряченной кожей.

У писателей хорошие фигуры

Люди не понимают, что писательство – это не только умственная, но и физическая деятельность. Чтобы писать, нужно видеть, чувствовать вкусы и запахи, ощущать и приводить в движение все, что есть вокруг вас. Правило писательской практики, гласящее, что «ваша рука не должна останавливаться», – это способ физически преодолеть умственное сопротивление и прорваться сквозь пелену убеждения, что писательство – это только идеи и мышление. Вы физически связаны с вашей ручкой, а через вашу кисть и всю руку на бумагу ложится запись ваших ощущений. Тело и разум нераздельны, поэтому через умственные препятствия к писательству можно пробиться с помощью физического акта написания текста – точно так же, как каратист может разбить доску рукой, если поверит, что дерево ее не остановит.

Один из моих учеников после занятия пораженно сказал: «А, я понял! Писательство – это визуальное искусство!» Да, а еще кинестетическое, приземленно-телесное. Я как-то сказала четвероклассникам, что моя рука писателя могла бы свалить наземь Мухаммеда Али. Они поверили мне, потому что знали, что это правда. Шестиклассники старше, и в них уже куда больше скепсиса. Мне пришлось доказывать слова делом, пробив кулаком шкафчик.

Когда я наблюдаю, как человек пишет, я по одной лишь его позе могу сказать, совершил он прорыв или нет. Если да, то его зубы стучат так, будто больше не держатся в деснах, сердце колотится или ноет, он глубоко дышит. Его почерк становится более размашистым и крупным, а тело расслаблено так, что он способен преодолеть еще очень долгий путь. Вот почему я говорю, что у писателей – неважно, толстые они или худые, мускулистые или пухлые, – у всех хорошие фигуры. Они все время тренируются. Не забывайте об этом. Они всегда в тонусе, всегда настроены на ритм холмов и дорог, всегда готовы к многим часам работы и километрам текста на бумаге. Они изящно перемещаются между мирами.

Великие писатели в первую очередь передают нам не свои слова, а свое дыхание в момент творческого озарения. Если вы прочтете вслух великие стихи – например, «Жаворонка» Перси Биши Шелли, – придерживаясь ритма, заложенного автором, соблюдая расставленные им акценты и паузы, вы начнете дышать в унисон с автором, проникаясь вдохновением того момента, в который были созданы эти стихи. Это дыхание обладает такой мощью, что полтора века спустя способно пробудиться в нашей груди. Следуя ему, вы испытываете невероятный подъем. Поэтому возьмите себе на заметку: если вы хотите настоящего кайфа, не нужно пить виски – лучше почитайте вслух Шекспира, Теннисона, Китса, Неруду, Хопкинса, Миллея, Уитмена – и позвольте своему телу запеть.

Как слушать

Когда мне было шесть лет, я как-то села за фортепиано своей кузины в Бруклине и стала притворяться, что играю песню, напевая: «В сумерках, любовь моя…» Моя кузина, которая была на девять лет старше меня, обрушилась рядом со мной на табурет и закричала: «Тетя Сильвия, у Натали нет слуха! Она не способна петь!» С того момента я никогда больше не пела и очень редко слушала музыку. Когда по радио передавали записи бродвейских мюзиклов, я запоминала лишь слова – но никогда не пыталась повторить мелодию. Став старше, я иногда играла с друзьями в «Угадай мелодию». Стоило мне что-нибудь промычать, как все начинали хохотать, будучи не в состоянии поверить, что мое мычание – это «Моложе, чем весна» из «Юга Тихого океана». Так я могла по крайней мере привлечь к себе внимание, хотя в глубине своей юной души мечтала быть Джипси Розой Ли. Ведь я же знала слова всех песен! Но в общем и целом мир музыки оставался для меня недоступным. У меня не было слуха. Это был физический недостаток – как отсутствие ноги или пальца.

Несколько лет назад я пришла на урок к суфийскому учителю пения, и он сказал мне, что отсутствие музыкального слуха – это миф. «Пение – это на 90 процентов слушание. Вам просто надо научиться слушать». Если вы слушаете правильно, всем телом, то оно наполняется музыкой до краев – и стоит вам открыть рот, как она автоматически начинает литься из вас. Несколько недель спустя я впервые в жизни спела в унисон с подругой – и на меня снизошло озарение. Мой собственный голос пропал, и наши два голоса слились воедино.

Писательство – это тоже на 90 процентов слушание. Вы должны настолько глубоко вслушиваться в окружающий вас космос, чтобы наполнить им себя, а когда вы начнете писать, он прольется из вас на бумагу. Если вы сумеете ухватить эту окружающую реальность, вашему тексту больше ничего не понадобится. Вы должны слушать не только человека, сидящего за столом напротив вас, но одновременно с этим воздух, стул, дверь. Выйти за дверь. Впитать в себя звуки времени года, звуки красок и оттенков всего, что вы видите из окна. Прислушиваться к прошлому, будущему и настоящему того места, где вы находитесь. Слушать собственное тело – не просто ушами, но руками, лицом, затылком.

Слушание – это восприятие, впитывание. Чем более чутко вы способны слушать, тем лучше будете писать. Вы принимаете все вокруг как есть, не судя и не оценивая, и днем позже сможете написать правду о том, что вас окружало. Джек Керуак в своем перечне писательских правил сказал: «Будьте покорны всему, открывайтесь и слушайте». А еще он сказал: «У нас нет времени на поэзию – только на жизнь, как она есть». Если вы сумеете описывать все как есть, вам не нужна будет никакая иная поэзия.

Ребе Залман Шахтер однажды рассказал группе людей в Lama Foundation, что, когда он учился в раввинской школе, ученикам не разрешалось делать записи. Они должны были просто слушать – предполагалось, что, прослушав лекцию, они запоминали ее содержание. Идея была в том, что мы способны запомнить все. Мы сами выбираем отбрасывать многое и обучаем этому свой разум.

Я часто прошу учеников «вспомнить» то, что было перед этим прочитано или прослушано на занятии: «Как можно ближе к тексту повторите что-то, что произвело на вас наибольшее впечатление. Не отстраняйтесь, сказав: "Мне понравилось, как она рассказывала о ферме". Точно воспроизведите подробности: "Стоя посреди поля, я чувствовала себя более одинокой, чем ворона"». Такое глубокое, безоценочное вслушивание не только помогает быть более открытым и восприимчивым, но пробуждает в вас собственные истории и образы. Слушая мир вокруг в подобном ключе, вы становитесь ясным зеркалом, отражающим реальность – вашу и ту, что вокруг вас.

В общем, если вы хотите стать хорошим писателем, вам потребуются три вещи: много читать, внимательно и глубоко слушать и много писать. А вот думать слишком много не стоит. Просто войдите в гущу слов, звуков, разноцветных ощущений – и не мешайте ручке двигаться по бумаге.

Если вы читаете хорошие книги, то и из-под вашего пера будут выходить хорошие книги. Ну, возможно, это все не настолько просто, однако если вы хотите чему-то научиться, обращайтесь к первоисточнику. Басё, великий мастер хокку XVII века, сказал: «Если хотите узнать, что такое дерево, идите к дереву». Если вы хотите познать поэзию, читайте ее, слушайте ее. Дайте ее узорам и формам запечатлеться в вас. Не отстраняйтесь – не подвергайте стихи логическому анализу. Войдите в море поэзии всем телом. Знаменитый учитель дзен Доген сказал: «Блуждая в тумане, вы промокнете». Поэтому просто слушайте, читайте и пишите. Постепенно, шаг за шагом вы приблизитесь к тому, что должны сказать, и сумеете выразить это своим неповторимым голосом.

Наберитесь терпения и ни о чем не волнуйтесь. Просто пойте и пишите в такт мелодии.

Не ведите муху под венец

Вслушиваясь в текст, наблюдайте. Вы заметите, что кое-где ваши мысли отлучаются побродить. Иногда мы описываем это словами вроде: «Не знаю, для меня это, видимо, слишком заумно», – или: «Тут столько описаний, что я не могу за ними уследить». Проблема часто кроется не в читателе, а в самом тексте.

В этих местах писатель изменяет самому себе, увлекается игрой собственного разума и забывает, куда вел повествование.

Например, он описывает сцену в ресторане – но тут все его внимание занимает муха, ползающая по салфетке, и он начинает в мельчайших подробностях описывать ее спинку, ее мечты, ее раннее детство, ее технику пролета сквозь жалюзи. Однако как раз перед этим к столику подошел официант, и читатель или слушатель теряется, потому что ждал, что сейчас будут подавать еду. Кроме того, писатель может недостаточно четко показывать читателю направление, в котором на самом деле разворачивается повествование, или слишком опосредованно подавать материал. Из-за этого в тексте появляются туманности – размытые и невнятные места, где внимание читателя рассеивается и где возникает щель, в которую норовит улизнуть его разум.

Задача литературы – пробудить читателя, дать ему живость восприятия, повернуть лицом к настоящему моменту. Если писатель отвлекается, то будет отвлекаться и читатель. Муха на столе может быть частью общего описания ресторана, и подробный рассказ о бутерброде, по которому она ползает, будет вполне уместен – но нужно чувствовать границу между точностью и потаканием своим прихотям. Не переступайте ее – будьте точны, помните о своей цели и придерживайтесь ее. Если ход ваших мыслей и ваш текст уходят в сторону, аккуратно верните их на выбранный маршрут. Когда мы пишем, перед нами открывается множество дорог. Держитесь намеченного курса и не забредайте слишком далеко в сторону. Не уходите в себя: поглощенность собой в конечном итоге приводит к тому, что ваш текст становится мутным и расплывчатым. Мы можем узнать все о мухе, но между тем забыть, где находимся: ресторан, дождь за окном, подруга напротив за столиком… Муха важна, но она должна знать свое место. Не нужно ее игнорировать, но не нужно и зацикливаться на ней. В предисловии к «Рассказам американских евреев» (Jewish American Stories) Ирвинг Хоу пишет о том, что самое лучшее искусство – то, которое останавливается на грани сентиментальности. Признайте муху, даже полюбите ее, если хотите, – но не ведите ее под венец.

Не пишите ради любви

Лет пять назад мою подругу ограбили на Нижнем Ист-Сайде Манхэттена. Потом она рассказывала мне, что, когда на нее напали, она вскинула руки и закричала: «Не убивайте меня, я писатель!» «Как странно, – подумала я в тот момент. – Почему она решила, что это ее спасет?»

Писатели часто запутываются. Они думают, что их работа служит оправданием их жизни. Мы забываем, что жизнь дается нам без всяких условий и что жизнь и писательство – это совершенно разные вещи. Мы часто используем писательство как способ привлечь внимание и получить признание и любовь. «Посмотрите, что я написал. Вот какой я хороший человек!» Но мы уже хорошие люди – еще до того, как напишем хоть слово.

Несколько лет назад после каждого публичного чтения своих текстов я чувствовала себя ужасно одиноко – независимо от того, как приняла меня аудитория. Я винила в этом свою работу, но проблема крылась не там. Я переживала развод, у меня была очень низкая самооценка – в поддержке нуждалась я, а не мои стихи. Я перепутала одно с другим. Я забыла, что я – это не мои стихи. Стихи были здоровы, я – нет. Это мне были нужны забота и внимание. С тех пор я всегда звала с собой на публичные выступления кого-нибудь из друзей, чтобы он был моим «спутником». Я просила его, чтобы, как только я закончу читать, он поднялся на сцену, обнял меня и сказал, какая я замечательная и как прекрасно выглядела. «Даже если это будет полный провал, все равно скажи мне, что я была великолепна». Неделю спустя я смогу пристально взглянуть на свое выступление. Сейчас – скажи, что я действительно великолепна.

Мы, писатели, всегда ищем поддержки. Но мы не замечаем, что она и так есть у нас в любой момент: наши ноги стоят на земле, а наши легкие заполняются воздухом с каждым вдохом. Когда нам нужна поддержка, начинать нужно с этого. В окно льется солнечный свет и проникает утренняя тишина. Начните с этого. Затем взгляните на лицо подруги и почувствуйте, как это здорово, когда она говорит вам: «Я обожаю твою работу». Поверьте ей, как верите полу, который поддерживает вас, или стулу, который дает вам опору.

Одна моя ученица прислала мне два своих коротких рассказа, а неделей позже у нас состоялся часовой разговор. Я не работала с ней уже полтора года и была впечатлена ее прогрессом. «Эти рассказы обладают законченностью, они трогательные и очень красивые», – сказала я ей. Минут через двадцать нашего разговора я стала замечать, что она раздражается. «Думаю, вы меня перехваливаете». Вот что она имела в виду: «Вы не сделали свое дело. Вы не стали разносить мою работу в пух и прах. Я здесь не для того, чтобы выслушивать комплименты. Вряд ли мои рассказы так уж хороши. Не надо преувеличивать!» Я ответила: «Послушай, ты должна мне поверить. Это на самом деле превосходная работа, готовая для публикации». Я предложила ей послать рассказы издателям. Не прошло и месяца, как один из них был принят очень приличным журналом. Ей не просто заплатили деньги, но сказали: «Мы недавно приняли решение больше не публиковать короткие рассказы, но этот был настолько хорош, что мы передумали».

Мы жаждем искренней поддержки и одобрения. Но когда мы получаем их, то не желаем в это верить, зато охотно хватаемся за критику, которая подкрепляет нашу глубинную уверенность в том, что, по правде говоря, мы не так уж хороши и вообще не можем считаться настоящими писателями. Мой бывший муж часто говорил мне: «Ты ужасно выглядишь. Так вот, теперь, когда я привлек твое внимание…» Он утверждал, что я никогда не обращаю внимания на его комплименты, но стоит ему сказать что-то неприятное – и я тут же обращаюсь в слух.

Ученики говорят мне: «Вы же учитель. Вы должны говорить что-то позитивное». Друзья говорят: «Ну, ты же моя подруга. Значит, ты и так меня любишь». Стойте! В буквальном смысле слова: остановитесь, когда кто-то говорит вам приятные вещи. Даже если для вас это болезненно и вы к этому не привыкли, просто продолжайте дышать и слушать. Впустите эти слова в себя, ощутите, насколько это хорошо. Научитесь принимать позитивную, искреннюю поддержку, не отказывайтесь от нее.

О чем вы мечтаете в глубине души?

Я спросила у своей воскресной вечерней группы (многие в ней к тому моменту учились у меня уже три года): «Куда вы хотите попасть с помощью своих текстов? В вашем распоряжении теперь есть мощный творческий голос, вы умеете отделять творца от внутреннего редактора. Так что вы хотели бы с этим сделать?»

Приходит время, когда вы должны придать форму и направление той энергии, которой овладели. Я спросила своих учеников: «О чем вы мечтаете в глубине души?» – и попросила их писать об этом в течение пяти минут. Многие из нас пребывают в неведении о своих сокровенных желаниях, не различают и избегают их. Когда в течение пяти или десяти минут мы пишем о своих желаниях, клубящихся в безднах разума, нередко за пределами нашего восприятия, мы вынуждены позволить им проступить на поверхности. У нас появляется возможность не раздумывая записать те мечты, которые существуют на периферии внимания.

Перечитайте написанное. Начните принимать ваши мечты и желания всерьез. Если вы в растерянности и искренне не знаете, что хотели бы сделать, – начните с общего направления, с того, чем и кем вы хотите казаться.

Когда год назад я была в Израиле, я бродила по улицам Иерусалима и размышляла, какие иные формы мне стоит попробовать в своем творчестве. Я заканчивала свою вторую книгу стихов, «Вершина легких» (Top Of My Lungs), и понимала, что мне нужно что-то иное. В Городах-близнецах[1] многие поэты в свое время начали писать романы. Всех вдохновил успех романа «Обычные люди» (Ordinary People) – первого романа Джудит Гест, которая живет в Эдине (штат Миннесота). Я снова и снова спрашивала себя: «Натали, ты хочешь написать роман?» И однозначно отвечала: «Нет!» В этом было что-то уютное – знать, чего я твердо не хочу, но я все равно была встревожена. Меня преследовало видение собственного конца – как я лежу в канаве на последнем издыхании, зажав в руке свои последние стихи, и умоляю хоть кого-нибудь прочитать их.

В журнале New Yorker была опубликована прекрасная карикатура, на которой перед пассажирами самолета стоит человек с ружьем и блокнотом в руках, говоря: «Сидите смирно – и никто не пострадает. Я просто хочу прочитать вам кое-какие мои стихи». Что ж, американцы никогда особо не увлекались поэзией.

Написать эту книгу мне предложил друг, который сейчас работает над мистическим романом. Я начала ее пять лет назад. Тогда для этого было не самое подходящее время, но наши мечты, как и наваждения, время от времени вновь всплывают на поверхность. Мы должны обращать на них внимание и что-то предпринимать – так мы можем проникнуть в глубины собственной жизни; в противном случае мы обречены вечно дрейфовать в океане своих желаний, так ничего и не сделав с ними.

Научившись доверять собственному голосу и позволив дремлющей в вас творческой энергии вырваться наружу, вы сможете направить их на создание рассказов, романов и стихов, на пересмотр своих произведений и так далее. Теперь у вас есть основной инструмент исполнения ваших писательских желаний. Но будьте начеку: такая практика вскроет и другие желания, прячущиеся в глубине вашей души, – отправиться в Тибет, стать первой женщиной – президентом США, построить студию с солнечными батареями в Нью-Мексико… Они лягут на белый лист бумаги черными буквами – и уклониться от них будет очень сложно.

Синтаксис

Попробуйте выполнить следующее упражнение. Возьмите какой-нибудь из самых скучных своих текстов, выберите из него три-четыре строки или предложения подряд и выпишите их на чистый лист бумаги.

Я не могу писать, потому что я – кубик льда, во рту у меня пересохло, сказать мне нечего, и я бы лучше съела мороженого.

Вот так. Теперь взгляните на слова как на деревянные кубики – все одинакового размера и цвета. Пусть существительные и глаголы значат не больше, чем предлоги и частицы. Все слова равны. Возьмите все эти кубики и перемешивайте, переставляйте их в произвольном порядке, с тем чтобы заполнить примерно треть страницы. Не пытайтесь сложить что-то осмысленное. Ваш разум будет пытаться соорудить какую-то логичную конструкцию – сдерживайте его порывы, расслабьтесь и бездумно записывайте слова на бумагу. Чтобы заполнить треть страницы, их придется повторять.

Писать я рту лучше мороженое сказать съела льда и нечего пересохло я у писать лучше сказать и меня что кубик потому мне я пересохло писать и рту мороженого я лучше пересохло кубик я бы писать я и нечего сказать могу не потому нечего лучше я пересохло и сказать мороженого у льда лучше меня кубик нечего сказать.

Теперь, если хотите, расставьте несколько запятых, вставьте знак вопроса, может быть, восклицательный знак, двоеточие или точку с запятой. Проделайте это, не задумываясь, не стараясь придать тексту смысл – просто развлечения ради.

Писать я рту лучше мороженое. Сказать съела льда и нечего пересохло! Я у писать лучше сказать и; меня что кубик потому мне. Я пересохло писать и рту мороженого. Я лучше. Пересохло кубик я бы писать я и нечего сказать могу. Не потому нечего лучше; я пересохло и сказать мороженого у льда. Лучше меня кубик нечего сказать?

Теперь прочтите вслух то, что получилось, как будто оно в самом деле что-то значит. Вы должны читать этот «дурацкий текст» с модуляциями голоса и выражением. Попробуйте прочесть его раздраженно, возбужденно, печально, плаксиво, с вызовом, требовательно, чтобы вжиться в него.

Зачем это нужно? Наш язык обычно заперт в границах синтаксиса. В предложении есть субъект (подлежащее), действующий (сказуемое) на объект (дополнение). «Я вижу собаку» – в такой структуре предложения «я» оказывается центром вселенной. Мы забываем о том, что, когда «я» видит «собаку», «собака» в то же самое время видит меня. Любопытно, что согласно синтаксическим правилам японского языка эта фраза выглядела бы так: «Я собаку видящий». Это больше похоже на взаимодействие, обмен действиями, чем на воздействие субъекта на объект.

Мы думаем фразами, и то, как мы видим, напрямую связано с тем, как мы мыслим. Если мы думаем структурами «подлежащее/сказуемое/дополнение», то именно так и выстраиваем мир вокруг себя. Разрушая этот синтаксис, мы высвобождаем энергию и получаем возможность увидеть мир свежим взглядом, под другим углом зрения. Мы перестаем быть шовинистами, венцом творения. На Земле значение имеет не только человек, но и другие создания: муравьи возводят собственные города, у собак есть своя жизнь, кошки постоянно ищут, где бы вздремнуть, растения дышат, а жизнь деревьев длится намного дольше человеческого века. Да, мы можем составить предложение, где подлежащим будет собака, кошка или муха: «Собака видит кошку», – но структура нашего языка все равно эгоцентрична. Богом быть трудно. Мы вовсе не управляем миром. Это всего-навсего иллюзия, подкрепленная другой иллюзией – синтаксической структурой нашей речи.

Роси Катагири часто говорил: «Относитесь с добром и заботой ко всем чувствующим существам». Как-то я спросила его: «А что такое чувствующие существа? Те, у которых есть чувства?» Он ответил, что мы должны быть добры даже к стулу, воздуху, бумаге и улице. Вот каким широким и принимающим должен стать наш разум. Когда Будда достиг просветления под деревом Бодхи, он сказал: «Теперь я просветлен со всеми остальными существами». Он не сказал: «Я просветлен, а вы – нет!» или «Я узрел просветление» – так, как будто отделен от него.

Это не значит, что отныне и навеки вы должны неподвижно сидеть на одном месте, чтобы не дай бог не обидеть ковер под ногами или не толкнуть нечаянно стакан. Это не значит, что вы не должны больше пользоваться синтаксической структурой языка, раз уж она неверна. Просто теперь, когда вы вернетесь к обычным предложениям после этого упражнения, внутри вас останется трещина, разлом – место, где сквозит ветер свободы. Пусть фраза «я ем артишок» звучит разумно, пусть, услышав ее, люди решат, что вы в здравом уме – но вы-то теперь знаете, что за пределами этой синтаксической конструкции артишок тоже будет есть вас, и вы изменитесь навсегда, особенно если окунете его в чесночный соус и позволите листу артишока попробовать ваш язык на вкус! Чем лучше вы будете осознавать синтаксис, внутри которого вы движетесь, видите и пишете, тем большую власть над ним обретете и тем дальше сможете выходить за его пределы, когда потребуется. Разрушая синтаксис, мы зачастую подбираемся ближе к истинной природе того, что нам на самом деле нужно сказать.

Я хочу познакомить вас с некоторыми стихотворениями из книги «Кричи, аплодируй» (Shout, Applaud). Это сборник произведений, написанных обитательницами Норхейвена – приюта для умственно отсталых женщин{5}. Этим женщинам никогда не вбивали в голову правила синтаксиса, так что их стихи служат прекрасным примером того, что можно создать за его пределами. К тому же у них есть еще одна особенность, которая придает им особую свежесть: они до краев наполнены удивлением – ведь ваш вчерашний завтрак вовсе не означает, что сегодня нельзя удивиться вареному яйцу!

Нервно потягивая вино

Несколько лет назад в Университете Миннесоты выступал Рассел Эдсон. Он рассказал, что садится за машинку и пишет за раз примерно десяток коротких отрывков. Позже он их перечитывает. Бывает, что среди этого десятка какой-то один оказывается удачным – тогда Рассел сохраняет его. Он сказал, что если ему в голову приходит хорошая первая строчка, то обычно удается и продолжение. Вот несколько таких первых строчек{6}:

«Человеку хотелось, чтобы его полюбил самолет».

«Крыса жаждала засунуть свой хвост в вагину старухи…»

«Если бы ученый вывел голубей размером с лошадь…»

«Любимую утку сварили по ошибке».

«Взявшись за эклер, человек услышал, как его мать что-то разбила – и понял, что это, похоже, был отец».

«Мать с отцом обнаружили, что их дети – подделка».

«Дряхлые однояйцевые близнецы жили по очереди».

А вот два завершенных отрывка:

Обжарка

Обжаривая на сковороде свою шляпу, мужчина размышлял о том, как его мать в прежние времена жарила отцовскую шляпу, а до этого – бабушка жарила дедушкину.

Немного чеснока и вина – и шляпа совсем утрачивает шляпный привкус, становясь похожей по вкусу на нижнее белье…

И, обжаривая свою шляпу, он думал о том, как его мать жарила шляпу отца, а его бабушка – шляпу дедушки, и мечтал жениться, чтобы было кому жарить его шляпу; обжарка – такое одинокое занятие…

Искренне соболезнуя

Унитаз, словно белая улитка, вполз в гостиную, требуя любви.

Это невозможно, и мы приносим свои искренние соболезнования.

В книге сердца нет места для упоминаний о сантехнике.

И хотя мы много раз делили с тобой интимные моменты, ты напоминаешь о неприятном – о том, к чему нам не хочется возвращаться…

Унитаз выполз из гостиной, словно белая улитка, преисполнившись печали…

После выступления, как обычно, был фуршет с вином и сыром в большом и уродливом учебном помещении. Я хорошо помню, как Рассел Эдсон в костюме одиноко сидел в дальнем конце класса. Все студенты, преподаватели и поэты столпились вокруг крекеров и тоненьких оранжевых кусочков сыра в противоположном углу, нервно потягивая вино и обсуждая его работы. Лишь несколько человек подошли к автору. Да, пока он читал, мы смеялись – но он обнажил правду о каждом из нас, разоблачил нас, и потому нам было неуютно рядом с ним.

Попробуйте сесть за клавиатуру и, не позволяя себе уходить в размышления, начните писать отрывки в духе Рассела Эдсона. Для это нужно расслабиться и позволить вязу с вашего двора выдернуть корни из земли и отправиться в Айову. Старайтесь, чтобы получались добротные, крепкие первые фразы. Можете позаимствовать первую половину фразы из газетной статьи, закончив ее ингредиентом из поваренной книги. Играйте с текстом. Ныряйте в глубины абсурда и пишите. Используйте любые возможности. Если не бояться неудачи, все получится.

Не рассказывайте – покажите

Есть старое писательское правило: «Не рассказывайте – покажите». Но что это значит на самом деле? Это значит: не рассказывайте нам о гневе (или о любом другом серьезном слове – например, честности, истине, ненависти, любви, сожалениях, жизни, справедливости и так далее); покажите нам, что заставляет вас сердиться. Мы прочтем это и тоже рассердимся. Не надо объяснять читателям, что они должны чувствовать. Покажите им ситуацию – и это чувство само пробудится в их сердцах.

Писательство – это не психология. Мы не говорим «о» чувствах. Вместо этого писатель чувствует сам и посредством слов вызывает те же чувства у читателя. Он берет читателя за руку и ведет его через долину печали и радости, даже не упоминая этих слов.

Присутствуя при рождении ребенка, вы можете обнаружить, что плачете или поете. Опишите то, что вы видите: лицо матери, прилив энергии, когда ребенок наконец после трудных попыток выходит в этот мир, мужа, который дышит в такт со своей женой и прикладывает мокрое полотенце к ее лбу… Читатель все поймет – и для этого вам не нужно обсуждать с ним природу жизни.

Когда вы пишете, сохраняйте непосредственную связь с ощущениями и с тем, о чем вы пишете. Если ваш текст проистекает из первичных мыслей – из того, как ваш разум впервые воспринимает что-то, прежде чем вторые и третьи мысли возьмут верх и начнут комментировать, критиковать и оценивать, – вам не о чем беспокоиться. Первичные мысли – это отражение ваших переживаний в незамутненной глади разума, настолько близкое к реальности, насколько вообще можно подобраться с помощью слов к закату, рождению, заколке для волос, крокусу. Мы не можем постоянно пребывать среди первичных мыслей, но знать о них полезно. Они легко могут научить нас отступать от привычной колеи и пользоваться словами как зеркалом, чтобы отразить картины окружающего нас мира.

Как только я натыкаюсь в чьем-то тексте на слово «о», в моем мозгу автоматически включается сигнал тревоги. «Это история о жизни». Пропустите эту строчку и переходите сразу к самой жизни. Разумеется, когда мы тренируемся в своих тетрадях, мы можем начать с общей фразы: «Я хочу написать о своей бабушке» или «Это рассказ о достижении успеха». Все в порядке – не корите себя за это, не впадайте в критицизм и не выпускайте создателя и редактора в одну песочницу. Просто запишите эту фразу, мысленно отметьте ее и переходите на более глубокий уровень – погружайтесь в историю и берите нас с собой.

Иногда общие утверждения бывают очень к месту. Просто позаботьтесь о том, чтобы за каждым из них стояла конкретная картина. Даже если вы пишете эссе, ваш текст благодаря этому станет гораздо более живым. О, если бы только Кант или Декарт придерживались этого правила! «Я мыслю, следовательно, существую» – я мыслю о жвачке, лошадиных бегах, барбекю или бирже; следовательно, я существую в Америке XX века. Ну же, возьмите «Пролегомены ко всякой будущей метафизике» Канта и покажите то, о чем он говорит! Все мы станем от этого гораздо счастливее.

Несколько лет назад я записала одну историю, которую мне рассказали. Мои друзья сказали, что получилось скучно. Я не могла понять их реакции: мне эта история так нравилась! Теперь я понимаю, что на самом деле написала «об» этой истории – из вторых рук. Я не вошла в нее и не подружилась с ней. Я была вовне сама – следовательно, не могла погрузить туда никого другого. Это не значит, что вы не можете писать о чем-то, чего не пережили сами; главное – вдохнуть жизнь в любую историю. В противном случае получится тень тени, где вас не будет.

Будьте конкретны

Будьте конкретны. Не говорите: «фрукт». Расскажите, что это за фрукт: «Это гранат». Не лишайте вещей благородства их имен. Когда вы общаетесь с людьми, фраза: «Девушка, встаньте в очередь!» – прозвучит грубо. У «девушки» есть имя. (На самом деле, если ей хотя бы двадцать лет, она уже женщина, а вовсе не «девушка».) У вещей тоже есть имена. Гораздо лучше сказать «герань на подоконнике», чем просто «цветок на подоконнике». Одно-единственное слово «герань» делает образ гораздо более конкретным. Оно гораздо глубже погружает нас в бытие этого цветка. Перед нашим мысленным взором сразу же возникает отчетливая картина: красные лепестки и зеленые округлые листья, тянущиеся к солнечному свету.

Лет десять назад я решила, что мне нужно выучить названия растений, которые я вижу вокруг. Я купила книгу о них и отправилась бродить по зеленым улицам Боулдера, разглядывая листья, кору и семена и пытаясь соотнести их с описаниями и названиями в книге. Клен, вяз, дуб, робиния. Я не раз пыталась схитрить и спрашивала людей, работающих в своем дворе, как называются растущие там цветы и деревья. Поразительно, как редко люди знают имена живых существ, населяющих клочок земли рядом с их домом.

Когда нам известно чье-то имя, мы находимся в более тесном контакте с реальностью. Это снимает пелену с нашего сознания; это объединяет нас с планетой. Если я иду по улице и вижу «кизил» или «форзицию», я проникаюсь дружескими чувствами к своему окружению. Я замечаю то, что находится вокруг меня, и могу назвать все это по именам. Я становлюсь боле восприимчивой.

Если вы читали стихи Уильяма Карлоса Уильямса, вы, наверное, замечали, как он точен, когда говорит о растениях, цветах, деревьях: цикорий, маргаритка, робиния, тополь, айва, примула, рудбекия, сирень – у всех есть собственная сущность. Уильямс говорил: «Описывайте то, что у вас перед носом». А для этого хорошо бы знать, что именно находится у вас перед носом. И это не просто «маргаритка»: мы должны знать, как она выглядит в ту пору года, когда мы смотрим на нее: «Маргаритка клонится к земле / в августе… бурые по краям, / зеленоватые острые копья / защищают ее желтизну»{7}. Продолжайте оттачивать свою восприимчивость – к имени, к месяцу, к дню, наконец, к конкретному мигу.

Уильямс говорил также: «Нет идей в пустоте – лишь в союзе с вещами». Изучайте то, что «у вас перед носом». Сказав «герань» вместо «цветок», вы глубже проникаете в бытие здесь и сейчас. Чем ближе нам удастся подойти к тому, что у нас перед носом, тем больше оно расскажет нам о мире. «В единой горсти – бесконечность и небо – в чашечке цветка»{8}.

Занимаясь в какой-либо группе, старайтесь поскорее выучить имена всех ее членов. Это поможет вам освоиться и сделает более внимательным к работе каждого.

Узнавайте имена всего: птиц, сыра, тракторов, машин, зданий. Писатель – это все сразу: он архитектор, французский повар, крестьянин – но в то же само время он не является никем из них.

Высокая сосредоточенность

Итак, вы выбрали что-то конкретное, о чем хотите написать. Например, о том, как вырезали первую в своей жизни ложку из можжевельника. Расскажите нам все в подробностях. Погрузитесь в этот опыт – но вместе с тем не скатывайтесь в близорукость. Пока вы поглощены созданием текста, какая-то часть вашего разума должна все же оставаться чуткой к цвету неба или далекому жужжанью газонокосилки. Просто отведите хотя бы одну строчку тому, что было за окном в то время, когда вы вырезали эту ложку. Это хорошая тренировка.

Мы не должны забывать о том, что движемся вместе со вселенной, что она всегда у нас за спиной, что бы мы ни делали. И если вы вставите в свой текст хотя бы строку об этом, читатель тоже получит напоминание, что любой из нас, сосредоточившись на стоящих перед ним задачах, ни в коем случае не должен забывать о мире вокруг себя – живом, дышащем, необъятном. В нужный момент упомянув о цвете неба, вы поможете своему тексту стать еще чуть более живым.

Ученики, проходящие практику в дзенском лагере, в перерывах между сорокаминутными сидячими медитациями выполняют кинхин – медитацию на ходу. Очень, очень медленно, в положении стоя, координируя свои движения с дыханием, вы начинаете делать шаг. Вы чувствуете, как ваши колени слегка сгибаются, ваша пятка отрывается от пола. Очень медленно. На вдохе вы отрываете от пола всю ступню и продвигаетесь вперед примерно на дюйм. Затем процесс повторяется с другой ногой. Кинхин продолжается примерно минут десять. Замедляясь до такой степени, вы осознаете, что шаг – это не отдельное движение, оторванное от всего остального. С каждым шагом вы ощущаете воздух, окна, других медитирующих. Вы понимаете, что не может быть шага без пола, без неба, без воды, которую вы пьете, чтобы жить. Все взаимосвязано, все взаимопроникновенно. Даже время года, в которое мы совершаем шаг, влияет на него.

Так что сосредоточенность во время написания текста – это хорошо, но, сосредоточиваясь, мы должны не отгораживаться от мира, а позволять ему существовать вокруг нас. Это очень тонкий баланс.

Обычное и необычное

Прошлые выходные я провела на природе, в Абикуйи, среди фантастических розовых утесов и голых холмов. Это место, которое когда-то выбрала для жизни Джорджия О'Киф. А еще неделей раньше я побывала в землях индейцев хопи в Аризоне, чтобы посмотреть на змеиные танцы. С вершин Первой и Второй Месы открываются совершенно лунные ландшафты. Змеиные танцы устраиваются, чтобы вызвать дождь. Местные жители ловят змей – любых: гоферовых, гремучих, полозов, – и шаман проводит с ними четыре дня и ночи накануне танца. Во время танца мужчины держат змей в зубах и ритмично двигаются вперед-назад. По окончании танца его исполнители бегут вместе со змеями в разные стороны по холмам и выпускают их в том же направлении, что и при поимке.

Я в изумлении смотрела на все это, снова и снова спрашивая себя о том, как же мне описать эти огромные просторы и мистические ритуалы. Подруга, которая была там со мной, сказала: «Посмотри на это бескрайнее пространство, на холмы, горы и небо. Здесь чувствуешь Господа. Разве можно передать все это с помощью одних лишь подробностей, о которых ты все время говоришь?»

Мы недооцениваем подробности, когда считаем, что они подходят лишь для описания чего-то незначительного – муравьев или заколки для волос. Мы воспринимаем их как нечто мелкое, не имеющее отношения к вселенскому разуму или бескрайним возвышенностям Нью-Мексико. Но это ошибка. Какой бы огромной и фантастичной ни была вещь, она вместе с тем всегда обычна. Для нас подробности – это что-то повседневное и скучное. Но даже чудеса – это обычные события, которые бодрствующий разум в состоянии увидеть с необычной точки зрения.

Так что, работая над текстом, вы не столько обращаетесь к вещественной стороне предметов, сколько используете детали для того, чтобы пробиться сквозь пелену обыденности к иным берегам и увидеть безграничную пустоту, скрытую за всем сущим. Индейцам хопи, которые всегда жили в тех горах, необъятные просторы вокруг их поселения представляются совершенно обычными. Они видят их каждый день. Молодежь, к несчастью, стремится покинуть эти места и уехать в город, к той жизни, которая представляется им более захватывающей.

Оригинальные детали совершенно обычны – но только не для ума, который видит их неординарность. Нет нужды отправляться в горы к хопи, чтобы постичь величие; нужно просто увидеть под другим углом то, что у нас уже есть. Для хопи змеиный танец – это сакральное действо, но вместе с тем один из праздников, которые повторяются из года в год на протяжении всей их жизни. Как и после любого другого танца, они приглашают друзей к себе домой на ужин. Если мы будем считать, что их жизнь и праздники – это что-то удивительное, а наша жизнь скучна и обыденна, мы приступим к созданию текста с чувством обделенности. Нам следует помнить о том, что все обычно и необычно одновременно. Разница лишь в том, открыт или закрыт наш разум. Подробности не могут быть хорошими или плохими. Это просто подробности. Как добраться до Первой Месы? По 264-му шоссе полтора часа на запад от Виндоу-Рок.

Змеиный танец складывался деталь за деталью с величайшей концентрацией; иначе и быть не могло: ведь в зубах у хопи были змеи. Нам, наблюдателям, это казалось завораживающим и непостижимым, потому что было новым и чуждым. Но в то же время это было обычным действом, повторявшимся сотни лет. Чтобы написать о нем, мы должны добраться до самой сердцевины этого явления, постичь его настолько, чтобы обычное и необычное вспыхнули перед нашими взором одновременно. Мы должны проникнуть в то, что находится перед нами, так глубоко, чтобы увидеть его взаимосвязь со всем сущим. Тогда мелкая деталь сама собой пропитается космосом – и окажется, что они взаимозаменяемы.

Один мой друг недавно попал в аварию на мотоцикле. Ранним утром после бессонной ночи он отправился в долгое путешествие в Массачусетс. На скорости сто тридцать километров в час он уснул за рулем и врезался в машину. К счастью, он не получил ни царапины, но его мотоцикл оказался разбитым вдребезги.

Я была в шоке, когда узнала об этом. Если бы он погиб, гармония моей жизни была бы нарушена. Все мы связаны друг с другом и создаем вселенные друг друга. Когда кто-то умирает раньше времени, это сказывается на каждом из нас. Мы живем не ради себя; мы связаны между собой. Мы живем ради Земли, ради штата Техас, ради курицы, которую ели вчера вечером, ради своей матери, ради дороги, потолка, деревьев. Мы обязаны относиться к себе внимательно и доброжелательно; тогда мы будем так же относиться и к миру.

К писательству нужно подходить в том же ключе. Тогда подробности перестанут быть для нас отдельными материальными объектами, которые существуют сами по себе, и станут отражением всего, что есть вокруг. Роси Катагири сказал: «В каждой чашке чая огромная глубина». Когда мы пишем о чашке, о холмах, о небе или о заколке для волос, мы обязаны проявить к ним максимум внимания и проникнуть в самую их сердцевину. И тогда прыжки, о которых говорит поэзия, происходят совершенно естественно, потому что мы осознаем взаимосвязь всех вещей. Мы можем писать и прозу, не беспокоясь о переходах от абзаца к абзацу, о которых нам так много говорили в старших классах. Это будет происходить так же естественно, потому что мы будем в плотном контакте с грандиозностью момента.

Беседа – это учебная площадка

Встретьтесь с добрым другом и поделитесь с ним историями. Расскажите о том, как вам гадали по руке в Альбукерке, как вы вместе с подругой по имени Сассафрас медитировали в курятнике в Арройо Секо, о том, как ваша мать каждое утро ест на завтрак тосты с творогом.

Рассказывая что-либо друзьям, вы хотите, чтобы они слушали вас, а потому добавляете в свои истории красок. Вы можете что-то преувеличить и даже немножко приврать. И вашим друзьям совершенно неважно, было ли тогда, десять лет назад, все именно так; ваш рассказ происходит сейчас – и они поглощены им. Однажды мой друг-писатель попросил меня за обедом: «Расскажи мне самый лучший слух, который слышала за последний месяц. А если не вспомнишь ничего подходящего – просто придумай». Грейс Пейли, автор коротких рассказов из Нью-Йорка, как-то сказала: «Писатель должен ловить слухи и передавать их дальше. Именно так все рассказчики узнают о жизни».

Разговаривать – это здорово. Не стесняйтесь этого. Разговор – это учебная площадка писателя. Разговаривая, мы учимся общаться – узнаем, что вызывает у людей интерес, а что – скуку. Я смеюсь вместе со своими друзьями и говорю им: «Мы вовсе не распоследние сплетники – мы просто пытаемся понять жизнь». И это правда. Мы должны учиться разговаривать – без осуждения, алчности и зависти, но с сочувствием, искренним интересом и удивлением.

Помню, как мы с подругой после концерта забрались в «Нью Френч Бар» в центре Миннеаполиса, и я рассказывала ей, как стала буддисткой. Она слушала настолько внимательно, что история, которую я рассказывала множество раз, засверкала новыми гранями. Я помню, как отражался свет от бокалов с вином, каким был на вкус мой шоколадный мусс… И тогда я поняла, что должна записать эту историю – это был замечательный материал.

Через беседу писатели помогают друг другу нащупывать новые направления. «Слушай, это же здорово! Ты написал об этом?» «Смотри, какая замечательная строчка: "Я прожил здесь шесть лет и не помню ничего, совсем ничего". Запиши ее и начни с нее стихотворение». Однажды я вернулась домой из Бостона и мимоходом сказала подруге: «О, он сходит по ней с ума». Подруга в тот момент писала мистический роман и была совершенно погружена в эту работу. «Почему ты решила, что он сходит с ума? – спросила она меня. – В чем именно это проявляется?» Я расхохоталась. Ни в коем случае не произносите общие фразы в присутствии писателя – он тут же попросит вас не только «рассказать», но и «показать» все в подробностях.

Другая подруга рассказывала мне о своем отце, который внезапно ушел из семьи, когда ей было двенадцать, а потом якобы стал новообращенным христианином и присвоил церковные деньги в трех штатах. Это была ее личная трагедия. Я сказала ей, что это великолепная история. У нее посветлело лицо: она поняла, что может превратить свою жизнь, свою трагедию в нечто иное – в материал для текста.

Разговоры служат своего рода разминкой перед основной игрой – теми часами, которые вы проводите наедине с ручкой и бумагой. Составьте список всех историй, которые вы не раз пересказывали людям. Вам еще много о чем предстоит написать.

Писательство как коллективное занятие

Один мой ученик пожаловался: «Я так много читаю Хемингуэя, что, боюсь, начинаю быть на него похожим. Я просто подражаю ему, у меня нет собственного голоса». На самом деле это не так уж и плохо. Гораздо лучше быть похожим на Хемингуэя, чем на тетушку Бетюн, которая считает, что лучшие в мире стихи печатаются на поздравительных открытках.

Мы все боимся, что копируем кого-то, что у нас нет собственного стиля. Не переживайте. Писательство – это коллективная деятельность. Вопреки расхожему мнению, писатель – это не одинокий Прометей на горе, охваченной огнем. Считать себя единственным носителем совершенно оригинальных мыслей – крайняя самонадеянность. На самом деле мы стоим на плечах всех писателей, творивших до нас. Мы живем в настоящем, со всей историей, идеями и газированными напитками своего времени. И все это смешивается в коктейле наших текстов.

Писатели – замечательные любовники. Они влюбляются в других писателей. Именно так они учатся писать. Они берут писателя, прочитывают все, что тот написал, потом перечитывают – снова и снова, пока не поймут все его (или ее) движения, паузы и взгляды. Это и значит быть любовником: выйти за пределы себя, почувствовать себя в чьей-то шкуре. Ваша способность любить чужие произведения – знак того, что в вас проснулись эти способности. Нет, вы не превращаетесь в чью-то копию – вы просто сами становитесь больше. Те части чужих текстов, которые близки и понятны вам, станут частью вас, и вы будете использовать какие-то приемы оттуда в своем творчестве. Причем это не будет искусственным процессом. Хорошие любовники понимают, что они – это то, что они любят. Именно это произошло с Алленом Гинзбергом, когда он захотел писать так, чтобы Джек Керуак понял его: «…влюбившись в Керуака, он обнаружил, что стал Керуаком: любовь знает, что это такое»{9}. Когда вы читаете «Зеленые холмы Африки», вы – Эрнест Хемингуэй, а потом вы – Джейн Остин, разглядывающая женщин времен Регентства, Гертруда Стайн, творящая в своем стиле словесного кубизма, Ларри Макмертри, шагающий в бильярдную по улицам пыльного техасского городка…

Писательство – это не просто написание текстов. Это еще и ваши отношения с другими писателями. И ни в коем случае не завидуйте им, особенно втайне. Это худшая разновидность зависти. Если кто-то пишет что-то великое, мир становится понятнее для всех нас. Не относитесь к писателям как к «другим», отличным от вас: «Они хороши, а я нет». Не надо создавать такое противопоставление: вам будет гораздо сложнее стать хорошим. Конечно же, верно и обратное. Если вы говорите: «Я великий писатель, а они нет», – то впадаете в грех гордыни и утрачиваете способность расти как творец и слышать справедливую критику своих работ. Все просто: «Они хороши, и я тоже хорош». Такое утверждение дает вам широкий простор. «Они занимались этим дольше меня, а теперь я могу пройти по их стопам и чему-то научиться у них».

Гораздо лучше быть членом писательского племени, который творит для всех людей и пропускает их голоса через себя, нежели затворником, пытающимся раскопать единственное скудное зернышко истины в собственном ограниченном разуме. Станьте больше и пишите, обняв весь мир.

Даже когда вы отправляетесь куда-то, чтобы писать в одиночестве, вы все равно должны пребывать в общении с собой и всем, что окружает вас: со столом, деревьями, птицами, водой, пишущей машинкой. Мы вовсе не отделены от всего остального мира, но наше эго заставляет нас думать иначе. Мы опираемся на то, что было до нас, даже когда мы пытаемся своими текстами реагировать на прошлое или отрицать его. Мы все равно пишем, осознавая то, что осталось у нас за спиной.

Полезно познакомиться с писателями, живущими неподалеку от вас, с которыми вы могли бы объединиться для взаимной поддержки. Очень сложно работать в одиночку. Я советую ученикам в моих группах лучше узнавать друг друга и делиться своими текстами с другими. Не копите их в своих тетрадках. Выпустите их на свободу. Убейте в себе идею одинокого страдающего художника. Мы и так достаточно страдаем как человеческие существа. Не усложняйте себе жизнь.

Один плюс один равно «Мерседес»

Я всегда говорю моим ученикам, особенно шестиклассникам, которые в этом возрасте становятся очень умудренными опытом: отключите свой логический мозг, который говорят вам, что 1 + 1 = 2. Пусть ваш разум будет открыт любым возможностям: 1 + 1 может быть равно 48, «Мерседесу», яблочному пирогу, синему коню… Не надо описывать свою биографию фактами вроде: «Я в шестом классе. Я мальчик. Я живу в Оватонне. У меня есть мама и папа». Расскажите мне, кто вы на самом деле: «Я – изморозь на окне, вой молодого волка, тонкое лезвие травы».

Забудьте о себе. Растворитесь во всем, на что смотрите: в улице, в стакане воды, в кукурузном поле. Когда вы что-то чувствуете, станьте сами этим чувством, сожгите себя в нем. Не волнуйтесь: ваше эго быстро занервничает и прекратит этот экстаз. Но если вы сможете ухватить это ощущение, запах, вид в тот момент, когда станете с ним едины, у вас может получиться прекрасное стихотворение.

А потом мы спускаемся на землю. Чудесное видение сохраняется только в наших текстах. Вот почему мы должны раз за разом возвращаться к книгам – к хорошим книгам. И снова и снова перечитывать видения того, кто мы есть, какими мы можем быть. Человеческая жизнь непроста, поэтому мы должны научиться сострадать друг другу и нести друг другу добро.

Будьте животным

Вы писатель даже тогда, когда не пишете. Эта роль не отпустит вас. Отправляйтесь в мир звериной походкой и воспринимайте все окружающее как свою добычу. Пользуйтесь своими чувствами, как это делают животные. Понаблюдайте за кошкой, которая заметила какое-то движение в комнате: она совершенно неподвижна, но в то же время все ее чувства напряжены: она смотрит, прислушивается, нюхает. Так же должны вести себя и вы, выходя на улицу. Кошка не думает о том, сколько ей нужно денег или кому надо будет отправить открытку из Флоренции. Она смотрит на мышь, или на мраморный шарик, катящийся по полу, или на солнечные зайчики, разбегающиеся от хрустальной вазы. Она вся готова к прыжку. Разумеется, вы не должны опускаться на четвереньки и дергать хвостом. Просто затаитесь – по крайней мере какой-то своей частью – и сознавайте, где вы, насколько бы вы ни были заняты.

Подруга, с которой мы вместе ездили в Европу, страдала фобией: она очень боялась заблудиться. Она никогда не умела разбираться в картах или обращать внимание на простые ориентиры: «Вчера мы были на этой площади. Там, через улицу, отель "Савой", где мы покупали билеты на концерт. Значит, нам нужно свернуть сюда». Из-за своего страха она совершенно теряла здравый смысл и связь с природными чувствами, которые нужны нам для выживания, – с той частью своей сущности, которая все осознает и никогда не спит. Роси Катагири говорил: «Вы – Будда прямо сейчас!» Но мы забываем об этом, когда заняты или испуганы, как моя подруга. Она терялась именно потому, что боялась потеряться.

Как писатели мы должны путешествовать по миру в контакте с этой бодрствующей, внимательной частью себя, с животными чувствами, которые смотрят, видят и отмечают все вокруг – дорожные знаки, углы, пожарные гидранты, газетные киоски.

Кроме того, превратиться в животное – это хорошая непосредственная подготовка к писательскому процессу. Двигайтесь медленно, выслеживайте добычу – то есть то, о чем вы хотите написать. Не важно, чем еще вы заняты в этот момент, – выносите ли мусор, идете в библиотеку, поливаете сад. Напрягите все органы чувств. Отключите логическое мышление – опустошите свой мозг, избавьтесь от мыслей. Слова должны рождаться в вашем животе. Опустите разум на уровень желудка и переварите свои мысли – пусть они станут пищей для вашего тела. Ваш живот должен округлиться, как у Будды, наполниться воздухом. Не втягивайте его. Будьте терпеливы и размеренны. Текст должен рождаться ниже уровня мысленных форм – в подсознании и в ваших жилах.

Затем, когда вы наконец совершите свой прыжок (пусть это будет, скажем, десять утра – время, назначенное вами для писательских занятий), добавьте себе напора, установив временные рамки. Пишите на протяжении часа, или двадцати минут, или любого другого времени, которое задали себе, но главное – выкладывайтесь полностью. Не останавливайтесь, высвобождайте все, что есть в вас, пусть оно изливается из ваших вен через ручку на бумагу. Не останавливайтесь. Не отвлекайтесь. Не витайте в облаках. Пишите, пока не опустошите себя полностью.

Однако не переживайте слишком сильно. Это не последняя возможность. Если сегодня вы упустили мышь, то поймаете ее завтра. Вы все равно останетесь собой. Если вы писатель, когда пишете, вы останетесь писателем и тогда, когда готовите еду, спите, гуляете. И если вы мать, живописец, конь, жираф или плотник, вы привнесете в свои тексты и это. Все это всегда с вами. Вы не можете развестись с какой-то частью себя.

Садиться писать лучше всего будучи цельным, находясь в единении всех этих частей. А когда вы закончили писать, отправляйтесь на улицу, неся все это в себе – в том числе ваш здравый смысл или природу Будды – что-то правильное в сердцевине, что подскажет вам названия улиц и поможет не заблудиться. Что-то, что скажет вам: вы всегда можете вернуться к своим текстам завтра и при этом быть единым целым с ними и в оставшиеся часы, когда вы – животное, выслеживающее в городе свою добычу.

Утверждайте и отвечайте

В начале семидесятых было проведено одно исследование, которое очень сильно повлияло на меня и на мои тексты. В этом исследовании среди прочего было установлено, что женщины гораздо чаще добавляют к утверждениям уточняющий вопрос, например: «Война во Вьетнаме была ужасной, правда?» – или: «Мне это нравится, а вам?» Выстраивая фразы таким образом, женщины как будто постоянно ищут подтверждения своим чувствам и мнениям. Они не просто утверждают что-то и придерживаются этого: «это прекрасно», «это ужасно» – нет: им нужна поддержка извне. (Кстати, ученые выяснили, что это касается не только женщин, но и представителей сексуальных меньшинств.)

Еще одна характерная особенность женской речи – частое использование слов вроде возможно, наверное, каким-то образом и так далее. Их называют неопределенными модификаторами. Например: «Как-то оно так вышло…» – как будто силы, управлявшие событиями, находились за пределами понимания и женщина чувствует свою беспомощность перед ними. «Я, наверное, пойду» – и снова здесь нет четкого утверждения вроде «Я пошла».

Да, мир не всегда черно-белый. Человек может быть не уверен, пойдет ли он куда-то, но очень важно, особенно для начинающего писателя, делать четкие и ясные утверждения. «Это хорошо». «Лошадь была синей». А не «ну, я понимаю, что это звучит нелепо, но мне показалось, что лошадь была синей». Утверждая, вы учитесь доверять собственному разуму, отстаивать собственное мнение.

Прочитав ту статью, я отправилась домой, посмотрела на стихотворение, которое написала перед этим, и заставила себя убрать оттуда все невнятные, неопределенные слова и фразы. У меня было такое ощущение, как будто я вышла из душа и сбросила с себя полотенце, оставшись голой и демонстрируя всем, кто я на самом деле и что на самом деле чувствую. Это было поначалу пугающее, но очень приятное ощущение. И стихотворение от этого стало гораздо лучше.

Поэтому, даже если жизнь не всегда так однозначна, полезно выражать свои мысли и ощущения четкими, утвердительными фразами. «Вот так я думаю и так чувствую». «Сейчас я – такая». Это требует тренировки, но оно того стоит.

Вместе с тем не надо переживать, если во время своей писательской практики вы заметили, что пользуетесь этими неопределенными словами. Не вините себя и не критикуйте. Просто обращайте на это внимание. Продолжайте писать. Потом, перечитывая написанное, вы сможете вычеркнуть эти слова.

Еще одна вещь, за которой необходимо следить, – это вопросы. Если вы можете задать в своем тексте вопрос, значит, вы можете на него ответить. Когда вы пишете, вы имеете полное право задать вопрос. Но вам следует сразу же сделать шаг внутрь себя и в следующей фразе дать на него ответ. «Что мне делать со своей жизнью?» Съесть три пирожных, запомнить цвет неба и стать лучшим писателем в мире. «Почему я так странно чувствовала себя вчера вечером?» Потому что съела голубя на ужин и перепутала туфли, и потому что я вообще несчастна. «Откуда берется ветер?» Он приходит из воспоминаний первопроходцев на реке Круа. Он любит землю до обеих Дакот.

Не бойтесь отвечать на вопросы. Для этого внутри вас есть неисчерпаемые ресурсы. Писать – это все равно что разгонять пламенем факела туман ваших мыслей. Не тащите этот туман на бумагу. Даже если вы в чем-то не уверены, выразите это так, как будто знаете себя от и до. Если вы будете достаточно тренироваться, у вас это получится.

Действие фразы

Глаголы очень важны. Это действие и энергия, заключенные внутри фразы. Обращайте внимание на то, как вы используете глаголы. Попробуйте выполнить следующее упражнение. Согните лист бумаги пополам в длину. Напишите на одной (левой) стороне десять существительных. Любых.

сирень

лошадь

усы

кошка

флейта

мышцы

динозавр

семечко

затычка

видео

Теперь придумайте какой-либо род занятий, например: плотник, врач, стюардесса. Переверните согнутый лист и запишите на другой стороне пятнадцать глаголов, связанных с этой деятельностью.

Повар:

тушит

крошит

режет

трет

рубит

разогревает

варит

кипятит

пробует

печет