Человек, который съел машину: Книга о том, как стать писателем Голдберг Натали

Как писать в ресторане

Я сижу у кафе-вагончика в городке Сан-Кристобаль, штат Нью-Мексико. Население городка составляет что-то около 68 человек, и латиноамериканка, управляющая кафе, владеет этим клочком земли с 1948 года. Она только что вернулась из Аризоны и снова открыла его. Городские власти сказали, что она должна вырыть собственный колодец, а пока его нет, она не может готовить здесь свои блюда. Так что мой выбор ограничен сигаретами, кока-колой, «Маунтин-Дью», несколькими видами шоколадок, жевательными конфетами (обычной, виноградной и яблочной), таблетками «Алка-Зельцер» и «Тамс», напитками «Кул-Эйд» со вкусом малины или тропического пунша, квартой молока и дюжиной яиц. Мне нужно что-то заказать – и это должно быть что-то кроме колы, потому что я собираюсь просидеть здесь два часа.

Вот вам первое правило. Выбрав кафе, в котором будете писать, вы должны наладить отношения. Постарайтесь заранее проголодаться, чтобы хотеть есть. Случалось так, что я не была голодна – но все равно заказывала еду. Я отставляла ее в сторону и бралась за тетрадку, а затем на протяжении часа или около того поклевывала жареный лук или пощипывала шпинат. Если я заказывала кофе, то не пользовалась возможностью бесплатного долива. Я хотела, чтобы работники ресторана знали, что я ценю их время и пространство, которое они мне предоставляют. И еще: если вы занимаете столик на несколько часов, оставляйте побольше чаевых. Официанты зарабатывают деньги на смене посетителей за столиком, а вы остаетесь за ним дольше, чем человек, который просто зашел перекусить. Приходите в ресторан не во время ланча или обеда, когда там больше всего людей, а в конце этого напряженного времени, когда официантка будет рада вас видеть, потому что она устала и знает, что вы не будете заказывать много и требовать быстрого обслуживания.

Я сознаю, что такой подход к писательской практике может показаться вам затратным, но это только поначалу. Когда посещение определенного места войдет у вас в привычку, к вам там тоже привыкнут. «О, вот и наш писатель. Как продвигается? Вам долить кофейку?»

Когда я жила в Миннеаполисе, мне однажды позвонила подруга с предложением: «На Калхаун-Сквер только что открылся новый ресторан. Давай пообедаем и попишем там?» Тогда я впервые поняла, что выбрать удачное место для работы – это искусство. Тот новый ресторан оказался совершенно для этого неподходящим – это стало ясно мне с первых же минут. Прежде всего, он был слишком шикарным и специализировался на первоклассных оригинальных блюдах. Его владельцы рассчитывали на то, что люди будут там есть. Им не нужны были писатели, создающие великие произведения, облокотившись на их фиолетовые, бледно-голубые и белые льняные скатерти.

Обычно я выбираю уникальные места, а не сетевые заведения типа «Макдоналдса». Помимо того, что там все пластиковое, там зачастую просто очень неуютно. Вам нужна атмосфера человеческого тепла, а не эффективность, натянутость и ярко-оранжевый цвет.

Но зачем вообще все это? Почему бы не писать дома? Для меня это хитрость, помогающая работе. Время от времени нужно менять обстановку, к тому же дома есть телефон, холодильник, немытая посуда, душ, почтальон, с которым нужно поздороваться. От всего этого бывает полезно сбежать. Кроме того, раз уж вы добрались до кафе, вы не можете так быстро все бросить и отвлечься на что-то другое, как дома.

Человеческий разум – изощренный обманщик. Когда я сажусь писать, на ум тут же приходит куча приятных дел, которыми я предпочла бы заняться вместо этого. Помню, как однажды в конце июня мне на неделю предоставили прекрасный домик в северной Миннесоте в полукилометре от озера. На второй день я села к машинке, чтобы поработать над рассказом. Передо мной открывался вид на тополя и садик со свеклой, салатом и цинниями. Небо было синим и необъятным… Неожиданно я обнаружила, что стою в одном купальнике по щиколотку в воде озера. Я уже готова была нырнуть туда с головой, но вдруг очнулась: «Натали, что ты тут делаешь? Ты же только что сидела за машинкой и собиралась писать третью страницу своего рассказа!» Обычно мне все же удается прийти в себя несколько раньше.

Можно называть это по-разному, но идея в том, что в нашем разуме есть сопротивляющаяся часть – именно она активируется, когда мы проделываем что-то подобное. Чему же она сопротивляется? Работе и концентрации.

Прошлой осенью у меня был период, когда я, едва сев за стол, чтобы начать писать, приходила в состояние совершенно бездумной эйфории. Я глядела в окно, ощущая любовь и единство со всем сущим, и могла провести в этом состоянии все время, отведенное работе над текстом. Я сидела и думала: «Ура, свершилось – я испытала просветление! Это гораздо важнее, чем писать, к тому же разве не ради этого я и пишу?» Так продолжалось некоторое время, и в конце концов я спросила у роси Катагири, что же со мной происходит? «Это просто лень, – ответил он. – Садись и работай».

Я читала про депривационные камеры, где человек лежит в темноте, погруженный в теплую воду глубиной почти полметра, практически не получая сигналов от своих органов чувств. Благодаря такому ограничению внешней стимуляции значительно повышается концентрация.

Это может показаться странным, но работа в кафе также помогает сосредоточиться. Однако атмосфера кафе не ограничивает стимуляцию, а наоборот, делает ваши органы чувств активными и счастливыми, при этом не мешая более глубокому уровню вашей натуры концентрироваться и творить. Это все равно что занять ребенка чем-то забавным и при этом незаметно сунуть ему в рот ложку яблочного пюре. Из тех же соображений Моцарт просил свою жену читать ему что-нибудь, пока он сочинял музыку.

Стимуляцию в ресторане можно использовать и по-другому. Сознательно направьте свое внимание на происходящее вокруг и запрыгивайте на эту карусель. Пишите на волнах этой энергии, не позволяя руке останавливаться, выхватывая из окружения различные детали и смешивая их с вспышками ваших собственных мыслей. Внешняя суета может пробудить и подтолкнуть какие-то чувства внутри вас. Это превосходный обмен.

В Париже меня поразило количество кафе. При этом в них считается неприличным торопить посетителей. Вы можете взять одну чашку кофе в восемь утра и просидеть с ней совершенно спокойно до четырех часов дня. Хемингуэй в «Празднике, который всегда с тобой» (это замечательная книга, обязательно прочтите ее!) рассказывает о том, как писал в парижских кафе, где за одним из соседних столиков мог сидеть Джеймс Джойс. Когда я в прошлом году приехала туда в июне, я поняла, почему так много американских писателей покидают свою страну: в Париже, наверное, в каждом квартале есть штук пять кафе, все они словно зазывают писать в них, и к писателям здесь относятся просто прекрасно.

В Америке люди относятся к писательству с подозрением. Когда вы что-то пишете, это воспринимается как экзотика (если речь идет не о заполнении бланка или подписи на чеке). Вас предпочтут оставить в одиночестве, хотя кое-кто втайне будет восторгаться и время от времени украдкой бросать на вас взгляд. Писательство не является органичной частью американской жизни. Но вы можете извлечь пользу из такого отношения. Если вы сядете писать в общественном месте, к вам никто не будет приставать. Только однажды, в Небраске, милая и дружелюбная официантка подошла ко мне и спросила напрямую: «А о чем вы пишете? Можно почитать?» Если бы я не спешила, я с удовольствием бы усадила ее рядом с моими последними сорока страницами.

Ах, да, еще как-то в кафе «Радуга» в Хилл-Сити, штат Миннесота, подросток, который играл в бильярд рядом с моей кабинкой, крикнул мне: «Ого! Да вы пишете быстрее, чем я думаю!» А чуть позже добавил: «Если вы будете продолжать в том же духе и придете завтра, сюда соберется весь город, чтобы поглазеть на вас!» Всегда реагируйте со смехом и по-дружески.

Составьте список кафе, ресторанов и баров, в которых вы бывали. Если хотите, дополните список подробностями. Посмотрите, куда это вас приведет. Будьте конкретны.

Кафе «Террис» в Южной Дакоте, где я писала открытку другу в Миннесоту: «Дорогой Фил, я в Южной Дакоте. Направляюсь в Нью-Мексико. Сейчас конец июля. Мне очень понравился твой домик у Сент-Круа. Не забывай меня. Извини, что уехала. Я ем салат с консервированной фасолью и соленые крекеры».

Кофейня «Костас» в Оватонне, штат Миннесота, через дорогу от банка «Луис Салливан». Оранжевые кабинки и слишком много масла в греческом салате.

Аптека «Снайдерс», где Джим сказал мне, что любит бутерброды с ветчиной.

Кстати, попробуйте писать в прачечной.

Кабинет писателя

Если вам нужна комната для ваших писательских занятий, просто обустройте себе комнату. Не превращайте это в большую проблему. Если там не течет потолок, есть окно и тепло зимой, поставьте стол и удобный стул, повесьте книжные полки – и начинайте писать. Люди часто решают сперва покрасить стены, затем покупают какие-нибудь картины и гобелены, устанавливают хитроумный специальный стол, меняют обивку на стуле, нанимают столяра, чтобы изготовить полки из ореха, оправляются в магазин за шикарным ковром… «В конце концов, это мое особое место».

Все это становится очередным способом увильнуть от работы. У меня были друзья, которые устраивали себе идеальные кабинеты, а потом не могли туда зайти. Им было удобнее писать на кухне. Сложно сидеть в таком изысканном месте и копаться в собственных недостатках, всплывающих во время работы над текстом. Мы создаем для себя эти особые уголки тишины, а потом стремимся писать в шумных и суетливых кафе. Многие из нас разбивают прекрасные аккуратные сады, а потом мечтают оказаться в лесу с буреломом, жуками и сплошным диким беспорядком. В кабинете писателя должны быть раскрытые книги и разбросанные бумаги, хотя бы одна чашка с остатками давнишнего черного чая, стопки неотвеченных писем, коробка с печеньем, заброшенные под стол туфли, валяющиеся на полу наручные часы со сломанной секундной стрелкой – все это совершенно естественно и нормально.

Учителя дзен говорят о том, что наши комнаты – это отражение состояния нашего разума. Есть люди, которые боятся пространства и поэтому заполняют вещами буквально каждый свободный сантиметр. Подобным же образом наш разум боится пустоты, а потому постоянно перебирает какие-то мысли и события. Но мне кажется, что с пространством для творчества дело обстоит иначе. Небольшой беспорядок – это знак плодотворной работы ума и творческой активности. Когда я вижу идеальный кабинет, я понимаю, что его хозяин боится собственных мыслей и выражает внешней обстановкой свою внутреннюю потребность в контроле. А творчество – это нечто прямо противоположное: это потеря контроля.

Прекрасно, если вы оборудуете себе кабинет и место, где будут храниться ваши писательские инструменты, но вы должны достаточно хорошо разбираться в себе, чтобы не потеряться в интерьере. Я помню первую студию, которую сняла за семьдесят пять долларов в месяц. Это была большая комната на третьем этаже чьего-то дома. Там были необработанные полы и три окна. Три дня мне пришлось потратить на то, чтобы в присутствии хозяев подружиться с их доберманом, иначе я не смогла бы попасть в дом, когда их там нет. Но даже при всем этом для меня было очень важно иметь этот уголок для моих писательских занятий на другом конце города. Это означало, что я серьезно отношусь к себе и своей работе. Годом раньше я вся извелась из-за сорока шести долларов, потраченных на диктофон, который был нужен мне для практики чтения стихов вслух, и я даже не помышляла о том, чтобы купить электрическую пишущую машинку. Но по мере моего развития убежденность в правильности выбранного пути росла, и я соглашалась тратить все больше денег на все, что связано с писательством. Создание особого писательского пространства – это еще один показатель вашей целеустремленности.

Однако бывает и по-другому. Буквально на прошлой неделе в Таосе, штат Нью-Мексико, я встретила Меридель ле Суйюр. Ей уже за восемьдесят, она автор нескольких романов, множества рассказов и поэтических сборников. Она сказала, что нигде не живет сейчас постоянно. Она приезжает к разным людям, гостит у них какое-то время и пишет везде, где бы ни находилась. Она только что вернулась из Калифорнии, где навещала дочь, а теперь собирается немного пожить у своих друзей в Таосе и поработать над текстами здесь. Она спросила, не знаю ли я, где можно купить старую механическую пишущую машинку долларов за тридцать. Поработав за ней какое-то время, она просто оставит ее, как делает везде, где бывает, чтобы не тащить с собой до следующего дома, в котором будет творить… А вы говорите – «кабинет писателя»!

Важная тема: эротика

У вас наверняка есть ряд серьезных тем, на которые вы чувствуете потребность высказаться, – например, «Любовь и эротика». Берясь за подобную тему, вы всегда рискуете скатиться в философствование и абстракции, так что ваши тексты станут запутанными и скучными, но так и не приблизятся к тому, что вы действительно хотели сказать. «Так вот, эротика. Это тесно связано с половым инстинктом и поведением…» Когда вы пишете об этом, в глубине вашей души прячется и ерзает беспокойство, потому что вы не знаете, как подойти к тому, что собирались сказать, и немного боитесь этого. Выдохните и расслабьтесь.

Всегда начинайте с себя и позволяйте потоку подхватить вас. Эротика – это очень большое слово. Если вы нервничаете, осмотритесь вокруг. Начните с чего-нибудь небольшого и конкретного – чашки на блюдце, тонкого ломтика яблока, крошек от печенья на ваших ярких губах. Иногда нужно подступаться к теме издалека и затем постепенно, по спирали приближаться к ответу. Писательство – это открытие. Вы хотите открыть ваше отношение к предмету, а не дать словарное определение.

«Откуда я взялась?» – такой вопрос выбрала одна моя ученица из Нью-Мексико в качестве темы для упражнения по написанию текста на время. Она начала с описания того, что сама только что пережила, навестив подругу в роддоме. Она изложила подробности визита и ужина в честь Дня Благодарения, который она устроила для матери, отца и новорожденного малыша. И на протяжении всего текста чувствовалось, как под его поверхностью трепещет изначальный вопрос. Посередине описания праздничной индейки в Санта-Фе она вдруг переключилась на Бруклин, свое собственное рождение и свою мать. Не всегда получается атаковать тему в лоб; иногда требуется пройти какой-то путь, чтобы добраться до сути.

Роси Катагири сказал о парах: «Нужно идти бок о бок, а не лицом к лицу». Именно так следует подходить и к тому, о чем мы хотим сказать: не напролом и агрессивно, а немного сбоку. Если вы испытываете эротические переживания и при этом описываете поедание дыни, вы можете ни слова не сказать об эротике – но мы прочтем это между строк и сами все почувствуем.

Но это вовсе не означает, что вы не можете взять быка за рога, если хотите поговорить об эротике именно так. Просто если вы моментально разденетесь и нырнете в воду с головой, она может показаться вам слишком холодной. И тогда вы выпрыгнете обратно и заявите: «Нет, эта задача не по мне». Подходите к теме эротики с берега, одетым, и переплывайте реку не торопясь. Если вы будете раздеваться постепенно, пока плывете, то доберетесь до другого берега полностью обнаженным – так, как вы и хотели изначально, но уже без страха или смущения. Заплыв потребовал времени, вы успели привыкнуть к воде, а потом выбрались на твердую почву – и мы проделали весь этот путь вместе с вами. Сейчас мы готовы выслушать все, что вы хотите сказать. Теперь вперед – отбросьте все сомнения!

К серьезной теме можно подойти и иначе. Разбейте ее на несколько отдельных аспектов. Если слово «эротика» вводит вас в ступор и лишает дара речи, создайте интригу. Попробуйте подумать о следующем:

Что вас возбуждает?

Перечислите все сексуальные фрукты, которые вы знаете.

Что вы едите, когда не влюблены?

Какая часть вашего тела самая эротичная?

«Тело становится ландшафтом». (Меридель ле Суйюр)

С чем вы чувствуете особую связь?

Когда вы впервые испытали эротические переживания?

Если вы не знаете, что такое эротика, пишите так, как будто знаете. У вас есть десять минут. Выберите одну из вышеперечисленных тем и пишите. Не забывайте о деталях. Вперед. Не останавливайтесь. Не редактируйте.

Приезжий в своем городе

Писатели пишут о таких вещах, на которые другие люди не обращают особого внимания. Например, о наших языках, локтях, воде, текущей из крана, нью-йоркских мусороуборочных машинах, лиловом выцветшем знаке в маленьком городке… Ведя занятия в начальной школе, я всегда говорю своим ученикам: «Давайте не будем писать в стихах о Майкле Джексоне, играх на „Атари“ и телевизионных персонажах». Им всем и так хватает внимания, их популярность подкреплена миллионами долларов, потраченных на рекламу. Задача писателя – оживить обыденное, научиться видеть особенное в простых вещах.

Когда мы долго живем на одном месте, наше внимание притупляется. Мы не замечаем того, что вокруг нас. Вот почему нам так нравится путешествовать: попадая в новое место, мы все видим свежим взглядом. У меня есть подруга в Нью-Йорке. Последний раз она была в Эмпайр-Стейт-Билдинг на экскурсии в пятом классе – вместе со школой. Когда к ней приехали друзья из Миннесоты, они, конечно же, захотели подняться на этот знаменитый небоскреб. Забравшись туда с ними, она была в полном восторге, хотя ей даже в голову не приходило сделать это самой.

Писатель – это турист со Среднего Запада, впервые приехавший в Нью-Йорк; только на самом деле он никогда не покидал Среднего Запада, он просто видит собственный город глазами впервые оказавшегося в Нью-Йорке. Нужно научиться смотреть таким взглядом на свою жизнь. Я недавно переехала в Санта-Фе, и поскольку здесь мало работы для писателя, то я начала подрабатывать поваром в местном ресторане. Проснувшись в воскресенье в шесть утра для того, чтобы потом целый день готовить бранч, я засомневалась, тем ли занимаюсь. В восемь утра, полностью погрузившись в нарезание моркови по диагонали, я заметила ее оранжевый цвет и подумала про себя: «На самом деле в этом есть такая глубина!» Я влюбилась в морковку. Мне стало смешно. «Так вот что со мной стало! Я просто научилась довольствоваться малым!»

Учитесь писать об обыденном. Воздайте должное старым кофейным чашкам, воробьям, городским автобусам, тонким бутербродам с ветчиной. Составьте список всех самых обычных вещей, которые только сможете вспомнить. Дополняйте его. Пообещайте себе, что, прежде чем покинете эту землю, вы хотя бы по одному разу упомянете каждую вещь из этого списка в стихотворении, рассказе или газетной статье.

Пишите везде

Окей. Ваши дети забрались в коробку с хлопьями. У вас на счету остался доллар с четвертью. Ваш муж не может найти свои ботинки, машина не заводится, и вы знаете, что вся ваша жизнь – сплошные несбывшиеся мечты. Планете грозит ядерный холокост, в Южной Африке апартеид, на улице минус тридцать, в носу у вас свербит, а на кухне нет даже трех одинаковых тарелок, чтобы подать обед. У вас отекли ноги, вам нужно записаться к стоматологу, выгулять собаку, разморозить курицу и позвонить кузине в Бостон, вы переживаете из-за глаукомы вашей матери, вы забыли вставить пленку в фотоаппарат, в супермаркете распродажа белого тунца, вы ждете, что вам позвонят и предложат работу, вы только что купили компьютер, и вам нужно его распаковать. Вам нужно начать есть пророщенное зерно и прекратить питаться пончиками, вы потеряли любимую ручку, а кошка осквернила вашу тетрадь.

Возьмите другую тетрадь, выберите другую ручку и пишите, пишите, просто пишите. Сделайте один позитивный шаг в центре этого безумного мира. Совершите акт определенности посреди хаоса. Просто пишите. Скажите «да», живите, бодрствуйте. Просто пишите. Просто пишите. Просто пишите.

В конце концов, в мире нет совершенства. Если вы хотите писать, значит, нужно все бросить и писать. Не бывает идеальной атмосферы, тетради, ручки или стола, так что учитесь приспосабливаться. Пробуйте писать в разных ситуациях и разных местах – в поездах, в автобусах, за кухонным столом, в одиночестве в лесу, прислонившись к дереву, у ручья, опустив ноги в воду, в пустыне, сидя на скале, на тротуаре перед вашим домом, на крыльце, на скамейке, на заднем сиденье машины, в библиотеке, за стойкой в кафе, в парке, в агентстве по найму, в приемной у стоматолога, в баре, в аэропорту, в Техасе, в Канзасе или Гватемале, прихлебывая колу, куря сигарету, поедая бутерброд с беконом, салатом и помидором.

Недавно я была в Новом Орлеане и посетила там кладбище, где могилы расположены над землей из-за уровня грунтовых вод. Я принесла с собой тетрадь, уселась на цемент, прислонившись к могильному камню, тень которого хоть как-то укрывала меня от луизианской жары, и писала. Целый час я не поднимала головы и думала: «Как же замечательно!» Физическая обстановка, конечно же, вовсе не была замечательной, но когда мы глубоко погружаемся в процесс работы над текстом, не имеет значения, где мы находимся: здесь замечательно. То, что мы можем писать где угодно, дарит нам прекрасное чувство надежности и независимости. Если вы хотите писать, вы в конце концов найдете для этого возможность, что бы ни творилось вокруг.

Идите дальше

Когда вам кажется, что вы уже сказали все, что хотели, сделайте еще одно усилие. Постарайтесь продвинуться чуть дальше. Иногда то, что представлялось вам концом, на самом деле только начало. Вероятно, именно поэтому нам хочется в какой-то момент остановиться и сказать себе, что мы уже исчерпали тему, – потому что идти дальше слишком страшно. Дальше начинается что-то совсем настоящее. Но именно за пределами зоны комфорта, дальше той точки, где вам показалось, что вы закончили, чаще всего и возникает что-то действительно мощное и убедительное.

Помню одну ученицу, мать которой умерла от рака. Она посвятила этому страницу простого, хорошего текста – и остановилась. Когда она читала группе свой текст, мне показалось, что там скрыто что-то большее, – и я сказала ей об этом. Она улыбнулась и ответила: «Ну, десять минут же закончились». Если нужно, возьмите одиннадцатую минуту. Я понимаю: это может пугать и обернуться потерей контроля, но я обещаю вам, что вы справитесь. Вы переправитесь на другую сторону и выйдете на берег с песней. Возможно, вы немного поплачете, прежде чем запеть, – но это нормально. Просто пишите не останавливаясь, так, как чувствуете. Многие из моих лучших текстов рождались, когда разбивалось мое сердце.

Преподавая писательское искусство маленьким детям, я заметила, что они часто сочиняют рассказы с очень сложным сюжетом, а потом, вместо того чтобы заставить себя придумать развязку, выходят из положения с помощью простого трюка: «И тут я проснулся!» Если вы все время останавливаете себя раньше, чем пройдете путь до конца, до самой глубокой развязки, это не сон, от которого вы просыпаетесь, а кошмар, который вы выносите с собой на улицу. Писательство дает вам превосходную возможность избавиться от него и пробиться к свободе.

Даже если вы заставили себя идти дальше и чувствуете, что прорвались на другую сторону, все равно не останавливайтесь. Если вы оседлали волну, попытайтесь удержаться на ней как можно дольше. Не бросайте все на середине. Вы не сможете дважды войти в одну и ту же реку, и потом вам будет гораздо сложнее продолжить с того же места и завершить текст.

Я даю этот совет исключительно исходя из собственного опыта. Идите дальше, чем, как вам кажется, вы способны.

Добивайтесь сопереживания

Прямо сейчас я нахожусь на греческом острове: Эгейское море, дешевые комнаты прямо у пляжа, купание голышом, маленькие таверны, где можно сидеть под бамбуковым навесом, потягивая узо, пробуя осьминогов и глядя на великолепный закат. Мне тридцать шесть, а моей подруге, которая приехала со мной, – тридцать девять. Мы обе впервые в Европе. Мы стараемся впитать в себя все, но получается это лишь наполовину, потому что мы постоянно, постоянно заняты разговорами друг с другом. Я рассказываю ей о том, как в шесть лет, одетая в розовую балетную пачку, принимала участие в танцевальном шоу и как мой отец, сидевший в первом ряду, расплакался, увидев меня. Она рассказывает мне, как ее муж в католической школе в Небраске опоздал на представление пьесы, в которой играл главную роль, и как монашки заставили всех учеников молиться на коленях, чтобы он появился.

Во вторник я решила, что мне нужно побыть одной. Мне хотелось побродить вокруг и поработать. У каждого в жизни есть какой-то главный страх. Мой – это страх одиночества. Естественно, нашим самым большим страхом становится именно тот, который нам необходимо преодолеть на пути к своей мечте. Я писатель. Писатели проводят много времени в одиночестве за своей работой. Кроме того, любой художник в нашем обществе одинок. Все прочие уходят по утрам на организованную службу. Художники живут вне этой структурированной общественной системы.

Итак, я решила провести день одна, потому что я всегда стремлюсь раздвинуть свои границы. Полдень, очень жарко. На пляж я не пошла, а вокруг все закрыто. Я начинаю размышлять о том, что я делаю со своей жизнью. Всякий раз, когда я в чем-то запуталась или потеряла уверенность в себе, я принимаюсь подвергать сомнению всю свою жизнь. Это мучает меня. Чтобы избавиться от этих болезненных ощущений, я говорю себе: «Натали, ты хотела писать. Вот и пиши. Мне все равно, что ты сходишь с ума и тебе одиноко». И я начинаю писать. Я пишу о церкви неподалеку, о яхте в гавани, о моем столике в кафе. Это не слишком занимательно. Я начинаю беспокоиться, когда же вернется подруга. На пятичасовом пароме она не приехала.

Я не говорю по-гречески. Я предоставлена самой себе и очень остро чувствую все, что меня окружает. Четверо пожилых мужчин за соседним столиком снимают длинную зеленую ленточку с каждого стручка бобов на столе перед ними. Тот, что сидит лицом к морю, спорит о чем-то с соседом слева. Старуха в черном у причала наклоняется, чтобы подтянуть чулок. Я иду на пляж, на котором раньше не была, располагаюсь в баре, который стоит прямо на песке, начинаю читать «Зеленые холмы Африки» и смотрю, как садится солнце. Я замечаю таверну, где подают свежего тунца. Я пытаюсь установить связь со всем, что меня окружает. Мне очень не хватает подруги, но сквозь свою панику я пробиваюсь к единению с песком, с небом, со всей моей жизнью. Я иду обратно по пляжу.

Когда мы были в Париже, подруга очень боялась потеряться и постоянно впадала в панику. Я не боюсь потеряться. Заблужусь так заблужусь. Вот и все. Посмотрю на карту и найду дорогу. Мне даже нравилось бродить по парижским улицам, не зная точно, где я нахожусь. Точно так же мне нужно побродить по полям одиночества и научиться наслаждаться ими, а когда одиночество начнет слишком сильно кусаться, взять карту и найти путь назад, не впадая в панику и не бросаясь в экзистенциальную пустоту мира, подвергая сомнению все – «Зачем мне быть писателем?» – и выталкивая себя из бездны.

Поэтому, когда вы пишете и начинаете с чистого листа, с неуверенностью в сердце, нехваткой мыслей и страхом перед отсутствием чувств, – просто начните отсюда, с этой искры. Это неуправляемое письмо: вы не знаете, к чему придете, – и начинается оно во тьме и неведении. Но если вы не побоитесь взглянуть всем этим вещам в лицо и будете писать именно из этого состояния, вы постепенно прорветесь наружу и откроете для себя мир таким, какой он есть. Из этого торнадо страха рождается истинный голос писателя.

Когда я была в Париже, я читала «Тропик Рака» Генри Миллера. В предпоследней главе Миллер обрушивает свой гнев на школу во французском Дижоне, где он бился над преподаванием английского, на мертвые статуи и своих учеников, которым предстояло стать стоматологами и инженерами, на морозную зиму и выросший на горчице город. Необходимость быть там приводит его в ярость. Но потом, в самом конце главы, он сидит ночью за воротами колледжа, обретя душевное спокойствие, полностью покорившись в тот момент месту, где находится, не зная, что хорошо и что плохо, и просто чувствует себя живым.

Если вы будете писать, отталкиваясь от своей боли, вы постепенно научитесь сопереживать нашим маленьким хрупким жизням. Из состояния расколотости на части возникнет нежность к цементной дорожке под ногами, к сухой траве, шуршащей на жестоком ветру. Вы сможете прикоснуться к окружающим вас вещам, которые раньше считали уродливыми, увидеть уникальность в их облупленной краске и серых тенях, осознать, что они не хороши и не плохи, они – просто часть жизни, происходящей вокруг. И вы полюбите эту жизнь, потому что она ваша и в этот момент для вас нет ничего лучше.

Сомнения – это пытка

Мой друг хотел переехать в Лос-Анджелес в надежде оказаться поближе к музыкальной индустрии. Он был музыкантом и автором песен и решил, что пора последовать за своей мечтой. Роси Катагири сказал ему: «Ну что ж, если вы действительно решили ехать, давайте посмотрим на ваше отношение». «Я буду стараться изо всех сил, – ответил он. – Я должен попробовать, ну а если не получится, значит, не судьба. Я просто приму это». «Это неправильное отношение, – сказал ему роси. – Если вас повалят на землю, вставайте. Если вас опять повалят, вставайте опять. Неважно, сколько раз вы окажетесь на земле, – вы все равно будете вставать. Только с такими намерениями можно ехать».

То же самое верно и для писателя. На каждую удачную книгу приходятся тысячи, которые даже не были изданы. Мы все равно должны продолжать. Если вы хотите писать, пишите. Если вашу книгу не желают печатать, напишите новую. Каждая следующая будет лучше предыдущей, потому что за плечами у вас будет все больше практики.

Примерно раз в пару месяцев я готова бросить писать. Внутри меня звучит примерно такой монолог: «Это глупо. Я не зарабатываю денег, на стихах карьеры не сделаешь, никому это не нужно, это печальное одинокое занятие, я его ненавижу, это бессмысленно, я хочу нормальной жизни». Такие мысли – сущая пытка. Сомнения – это пытка. То, насколько полно мы отдаемся чему-то, проверяется именно в такие моменты, когда кажется вполне разумным все бросить. Это постоянная проверка на стойкость. Иногда я прислушиваюсь к голосу сомнений и на какое-то время сбиваюсь с пути. «Наверное, надо заняться продажами; или открыть кафе, чтобы другие писатели могли приходить туда, попивать капучино и писать; или выйти замуж, нарожать детей, заниматься домом и готовить восхитительные обеды из курятины».

Не поддавайтесь сомнениям. Они не принесут с собой ничего, кроме боли и негатива. И не слушайте критика, который терзает вас, пока вы пытаетесь писать: «Это глупо. Нельзя так говорить. Кем ты себя возомнила? Думаешь, ты настоящий писатель?» Не обращайте внимания на эти голоса. Они ничем вам не помогут. Вместо этого отнеситесь к своему делу с любовью и упорством, с юмором и терпением, твердо зная, что вы занимаетесь тем, чем должны. Не давайте настырной маленькой мышке сомнений грызть вас изнутри. Освободитесь от нее, распахните перед собой просторы жизни и поверьте в силу времени и практики.

Немного сладкого

В иудаизме есть старинная традиция: когда мальчик впервые идет учиться и читает свою первую строку из Торы, ему дают немного меда или еще чего-нибудь сладкого. Благодаря этому учеба навсегда будет связана для него со сладким вкусом. То же самое нужно делать писателям. Вы должны с самого начала знать, что писательство – хорошее и приятное занятие. Не нужно брать его штурмом. Подружитесь с ним.

Оно уже на вашей стороне. Оно никогда не предаст вас, хотя вы будете предавать его неоднократно. Процесс создания текстов – это неиссякаемый источник жизни и энергии. Иногда, возвращаясь с работы домой вымотанной и печальной, я говорю себе: «Натали, ты же знаешь, что тебе нужно: нужно сесть и писать». Если в тот момент мне хватает ума, я прислушиваюсь к этому внутреннему голосу. Если же у меня слишком деструктивное или грустное настроение, то я отказываюсь его слушать и продолжаю грустить. Но когда я все же сажусь писать, у меня появляется возможность прикоснуться к своей подлинной жизни, что всегда смягчает мою душу и позволяет снова примириться с собой. Даже если я пишу о том, как ехала утром на работу, и повторно проживаю эти напряженные минуты, я обретаю покой и убежденность: «Я – человек. Я просыпаюсь по утрам. Я езжу на работу».

Гор Видал сказал замечательную вещь: «Каждому писателю – и каждому читателю – известно, что хороший текст – это лучшее из всех путешествий». Не придавайте значения слову «хороший»; даже просто писать – это уже значит попасть в рай.

Новый момент

Роси Катагири часто говорил: «Сделай с тридцатиметровой высоты шаг вперед». Это пугает, правда? Вы наконец-то добрались до вершины, что само по себе было непросто, – а теперь вам нельзя здесь оставаться. Нужно шагнуть вперед и переступить грань. Иными словами, нельзя почивать на лаврах. И смиряться с неудачей. «Я написал нечто замечательное». Прекрасно – но жизнь продолжается, наступил новый момент. Напишите еще что-нибудь. Не позволяйте ни успеху, ни неудаче отбросить вас назад. Продолжайте несмотря ни на что. Это позволит вам остаться здоровым и живым. Вы ведь не знаете наверняка, что упадете, сделав шаг с высоты. Может быть, вместо этого вы полетите. Нет никаких гарантий. Просто продолжайте писать.

Тюльпаны весной вырастают безо всякой причины. Да, конечно, вы сажали луковицы, а теперь наступил апрель и прогрелась земля. Но почему? Потому что Земля обращается вокруг Солнца. Но почему? Причин нет, не считая гравитации. Но почему существует гравитация? Безо всяких причин. И почему вы вообще посадили луковицы тюльпанов? Ради красоты, которая сама по себе не имеет никаких причин. Итак, мир пуст. Вещи появляются и исчезают безо всяких причин. Представляете, сколько в этом кроется возможностей?! Вы можете начать писать в любой момент. Забудьте обо всех своих неудачах, сядьте и напишите что-нибудь великое. Или напишите что-нибудь ужасное и почувствуйте себя великим.

Тони Роббинс, который учит людей ходить по раскаленным углям, рассказывал историю о подписании контракта. Каждый раз, когда он приезжал в один городок проводить свои семинары, организатор спорил с ним о цене, графике и так далее. В конце концов Тони решил поменять энергетику этого общения. Он купил водяной пистолет, заполнил его водой и положил во внутренний карман своего костюма стоимостью 1200 долларов. Когда снова возник вопрос о деньгах, он выхватил пистолет и начал стрелять в организатора через его большой письменный стол на десятом этаже офисного здания. Тот был так изумлен, что принялся хохотать, осознав вдруг, что год за годом они ведут один и тот же спор. Он достал ручку и без дальнейших разговоров подписал контракт. В каждом моменте времени есть свежесть. То, что раньше на деловых встречах никто никогда не пользовался водяным пистолетом, не значит, что существует правило, которое запрещает это делать. Прямо сейчас перешагните через свое сопротивление, дайте себе новый толчок и напишите что-нибудь замечательное. Прямо сейчас. Это новый, свежий момент.

Почему я пишу?

«Почему я пишу?» Хороший вопрос. Время от времени задавайте его себе. Каким бы ни был ответ, он не должен заставить вас прекратить писать. Со временем вы обнаружите, что дали на этот вопрос все возможные ответы.

1. Потому что я идиотка.

2. Потому что хочу произвести впечатление на парней.

3. Чтобы завоевать расположение матери.

4. Чтобы отец меня возненавидел.

5. Потому что когда я говорю, меня никто не слушает.

6. Чтобы начать революцию.

7. Чтобы создать великий американский роман и заработать миллион долларов.

8. Потому что я невротичка.

9. Потому что я – реинкарнация Уильяма Шекспира.

10. Потому что мне есть что сказать.

11. Потому что мне нечего сказать.

Роси Бакер из Буддийского центра Сан-Франциско говорит, что «почему?» – это неправильный вопрос. Вещи просто есть. Хемингуэй говорил, что нужно спрашивать «не почему, а что». Дайте настоящую подробную информацию. Оставьте «почему» психологам. Достаточно знать, что вы хотите писать. Пишите.

Однако этот вопрос вполне заслуживает исследования – не затем, чтобы найти одну окончательную причину, а чтобы увидеть, как писательство пронизывает всю вашу жизнь самыми разными причинами. Писательство – это не психотерапия, хотя может обладать определенным терапевтическим эффектом. В психотерапии вы можете выяснить, что заедаете сладостями недостаток любви, и, увидев эту причину, отказаться (если получится) от шоколадных батончиков и горячего шоколада; в писательстве вы не сможете перестать писать, обнаружив, что пишете от недостатка любви. Писательство глубже, чем любая психотерапия. Вы пишете через вашу боль, и даже страдания необходимо записать и отпустить.

На моих занятиях ученики раскрывают болезненные события – смерть отца, развеивание праха умершего ребенка над рекой, потерю зрения. Когда они читают то, что только что написали, я говорю им, что они могут плакать, если потребуется, но все равно должны продолжать читать. Когда один человек заканчивает, мы делаем паузу, а затем переходим к следующему, не потому, что игнорируем страдания – мы признаем их, – но потому, что наша цель – писать. Это возможность взять чувства, которые мы испытывали много раз, высветить их, раскрасить и превратить в историю. Мы можем превратить гнев в ярко-красные тюльпаны, а печаль – в ноябрьские сумерки на старой аллее, полной белок.

В тексте заключена огромная энергия. Чем бы вы ни объясняли свое стремление писать, это не повод отказаться от писательства, а наоборот, возможность проникнуть глубже и обрести ясность. Спрашивайте себя: «Почему я пишу?» или «Почему я хочу писать?» – но не размышляйте об этом. Просто возьмите ручку и бумагу и ответьте на эти вопросы четкими и ясными утверждениями. Они не обязаны быть на 100 % верными, и одна строка может противоречить другой. Можете даже солгать, если это поможет вам двигаться дальше. Если вы не знаете, почему пишете, отвечайте так, как будто знаете.

Почему я пишу? Потому что я всю жизнь держала рот на замке, но втайне я мечтаю о том, чтобы жить вечно и чтобы мои близкие жили вечно. Меня ранит наша недолговечность и быстротечность времени. Даже когда я радуюсь, на краю сознания маячит невыносимая мысль о том, что все это пройдет – что этот «Круассан Экспресс» на углу Хеннепин-Авеню в Миннеаполисе, прекрасном городе Среднего Запада мифической страны Америка, когда-нибудь перестанет подавать мне горячий шоколад. Я перееду в Нью-Мексико, где никто не знает, каково это: быть здесь во внезапном предвечернем свете, сидеть под серебристым потолком, вдыхать тонкий запах круассанов, которые пекутся в духовке.

Я пишу, потому что одинока и иду по миру одна. Никто не знает, что проходит сквозь меня, и, что самое удивительное, я сама тоже этого не знаю. Сейчас, весной, я не помню, как это ощущается, когда на улице минус сорок. Даже в теплом доме чувствуешь, как за тонкими стенами все живое вопит о своей смертности.

Я пишу, потому что я сумасшедшая шизофреничка, я знаю это, принимаю, но должна что-то с этим делать, потому что в дурдом я не хочу.

Я пишу, потому что есть истории, которые люди забывают рассказать, потому что я – женщина, которая пытается прочно встать на ноги. Я пишу, потому что я не знаю ничего ярче и мощнее способности сформировать слово губами и языком или подумать о чем-то, а потом решиться записать это так, чтобы пути назад уже не было. Я пишу, чтобы жить, чтобы найти перспективы в глубине себя, вытащить их наружу и придать им цвет и форму.

Я пишу из-за неспособности понять, что даже любви не бывает достаточно и что в конечном итоге мои тексты могут быть всем, что у меня есть, а мне этого мало. Я никогда не напишу их все; кроме того, временами мне приходится отходить от стола и тетради и поворачиваться лицом к моей собственной жизни. С другой стороны, бывает и так, что только садясь за свою тетрадь, я поворачиваюсь к жизни лицом.

И еще я пишу из-за боли и чтобы справиться с ней, чтобы стать сильнее и вернуться домой – возможно, в единственный настоящий дом, который у меня когда-либо был.

Я написала это в «Круассан Экспресс» в апреле 1984 года. Если бы я писала это сейчас, у меня могли бы получиться другие ответы. Мы пишем в конкретный момент, и наш текст отражает мысли, чувства и обстановку этого момента. Это не значит, что один ответ правильнее другого, – они все правильные.

Когда в вас просыпается зануда, опять заводящий свое: «Зачем ты тратишь время? Зачем ты пишешь?» – просто ныряйте в страницу, заполняйте ее ответами, но не пытайтесь оправдать себя. Вы делаете это, потому что делаете. Вы делаете это, потому что хотите улучшить свой почерк, потому что вы идиот, потому что вас заводит запах бумаги.

Каждый понедельник

Прошлой зимой мы с моей хорошей подругой Кейт каждый понедельник писали вместе. Мы встречались в девять утра и писали до двух-трех часов дня. Иногда она появлялась с какой-нибудь идеей: «Давай напишем о различиях, хорошо? Пусть у нас будет час». Так как нас было всего двое, по окончании наших писательских сессий мы всегда читали друг другу вслух все, что написали. А писали мы помногу. Мы пробовали писать в разных кафе, однажды даже поехали в Оватонну, которая была в часе езды, потому что я хотела показать ей банк, построенный по проекту Луиса Салливана, который просто обожала. Мы писали в кофейне на другой стороне улицы. Я тогда искала работу. У Кейт был писательский грант.

Я рассказываю вам об этом, потому что это важно. Мы были готовы тратить целый день на наши встречи, потому что написание текстов, возможность поделиться ими и дружба имеют очень большое значение. Это происходило по понедельникам, в начале рабочей недели – помните об этом. Вспомните нас с Кейт и наши понедельники, когда вам покажется, что единственное, что имеет в жизни смысл, – это зарабатывание денег, и вы обнаружите, что переживаете из-за этого.

Когда я три месяца жила в Иерусалиме, я снимала квартиру у еврейки лет пятидесяти с лишним. У нее сломался телевизор, и она вызвала мастера. Ему потребовалось прийти четырежды, чтобы починить экран. «Но вы же знали, в чем дело, еще до того, как он пришел в первый раз! Он мог бы сразу принести нужную трубку и все починить». Она с изумлением воззрилась на меня: «Да, но тогда бы мы с ним не подружились, не смогли бы сидеть, пить чай и обсуждать, как идет ремонт». Разумеется, главное – это не починить прибор, а подружиться.

Это нужно помнить. Важно не только то, что вы делаете («Я пишу книгу»), но и то, как вы это делаете, как вы подходите к этому и чем это для вас ценно.

Подруга, живущая этажом выше, однажды сказала мне: «Натали, ты умудряешься подружиться не только с людьми, но вообще со всем вокруг. У тебя особые отношения с лестницами, со своим крыльцом, с машиной, с кукурузными полями, с облаками». Мы – часть всего. Когда мы понимаем это, то видим, что это не мы пишем, а все окружающее пишет через нас. Мы с Кейт писали друг через друга, через понедельники, через улицы и через кофе. Как будто один цвет истекал кровью в другой.

В мире больше одной реальности. Мы должны помнить об этом, когда начинаем слишком сильно беспокоиться о том, как живет остальной мир, или о том, как мы себе это представляем. Наша жизнь – только наша, и важно то, как мы хотим относиться к дождю, к столу, к музыке, к бумажным стаканчикам и к соснам.

Садясь за стол, вы можете начать со следующего десятиминутного упражнения. Напишите: «Я дружу с…» – и дальше перечисляйте только неодушевленные предметы. Это помогает вобрать эти вещи в сферу вашей жизни. Тостер, шоссе, горы, бордюрный камень живут вместе с нами. Это упражнение и совместная работа с другом дают нам возможность оглядеться вокруг, когда мы начинаем слишком сильно зацикливаться на себе.

Еще кое-что о понедельниках

Хочу еще немного рассказать о наших понедельниках с Кейт. Однажды мы встретились у нее дома на первом этаже. Ее муж спал наверху, дети были в детском саду, на массажном столе стоял обогреватель, который не очень-то спасал мои окоченевшие руки. Мы курили сигарету за сигаретой – не взатяг, а просто «балуясь». На шее у Кейт был шарф, намотанный на нью-йоркский манер.

Мы говорили о наших писательских голосах – о том, насколько они сильны и смелы, и о том, что как люди мы при этом просто ничто. Это и создает наше безумие. Пропасть между огромной любовью к миру, которую мы ощущаем, когда сидим и пишем, и пренебрежением, с которым мы относимся к нему в нашей обычной жизни. Как Хемингуэй мог описывать великое терпение Сантьяго в лодке и при этом сам, выходя из кабинета, терроризировать жену и напиваться? Нам, писателям, приходится сводить эти два мира воедино. Искусство неагрессивно. И мы должны нести то же самое отношение в нашу повседневную жизнь.

Мы провели почти целый день за разговорами, прервавшись всего на две двадцатиминутные писательские сессии и прекрасное стихотворение Кеннета Рексрота, но это было хорошо. Весь день был словно стихотворение. Дружба, замерзшие ноги, кормление кошки, пепельница, забитая окурками. И если бы мы были умнее, это продолжилось бы и вечером, когда мы наконец разошлись и остались одиночками в наших отдельных мирах.

Роси Катагири сказал: «Наша цель – каждое мгновение и всегда стремиться к доброй заботе о всех разумных существах». Это значит, что вы не можете написать хорошее стихотворение, а потом оплевывать свою жизнь, проклинать свою машину и подрезать всех подряд на дороге. Вы должны взять это стихотворение с письменного стола и унести за собой на кухню. Только так вы сможете выжить как писатель, как бы мало денег вы ни зарабатывали в американской экономике и как бы мало признания ни получали в журналах. Мы пишем не ради денег или признания – хотя получить это, конечно, было бы неплохо.

Самый потаенный секрет, скрытый в глубинах нашего сердца, состоит в том, что мы пишем из любви к миру. Почему бы не вынести этот секрет наружу, в гостиную и на крыльцо, на задний двор и в гастроном? Пусть расцветает все: и стихотворение, и человек, написавший его. И пусть мы всегда будем добры к миру.

Стихи на заказ

Если в вашей школе, церкви, буддийском центре или детском саду у ребенка устраивают ярмарку, карнавал или благотворительную распродажу, не оставайтесь в стороне. Не думайте, что вам нечего предложить людям. Просто устройте там поэтический прилавок. Все, что вам понадобится, – стопка чистой бумаги, несколько хороших авторучек, стол, стул и вывеска: «Стихи на заказ», или «Моментальное стихотворение», или «Вы предлагаете тему – я на нее пишу».

Я делала это на протяжении трех лет на Летнем фестивале в Миннесотском центре дзен-буддизма. Поначалу я скромно просила пятьдесят центов за стихотворение, но на следующий год подняла цену до доллара. Весь день ко мне стояла очередь. Я давала моим клиентам возможность предложить любую тему. Среди них были «небо», «пустота», «Миннесота» и, конечно, «любовь». Дети хотели стихи о лиловом цвете, о своих ботинках, о животах. Я взяла за правило писать на одной стороне обычного листа бумаги, ничего не перечеркивая и не перечитывая. Я не заботилась о том, чтобы стихотворение делилось на правильные строфы. Я просто заполняла страницу, как у себя в тетради. Это была всего-навсего еще одна форма писательской практики.

В Японии рассказывают истории о том, как великие буддийские поэты писали прекрасные хокку, вкладывали их в бутылку и отправляли плыть по реке или ближайшему ручью. Для любого писателя это должно послужить примером исключительной непривязанности. Прилавок со стихами на заказ – современный вариант такого расставания со своими творениями. Это тренировка альтруизма. Пишите и отпускайте свои тексты в мир, не перечитывая написанное. Несколько раз я чувствовала, что действительно написала что-то классное, но я просто отдавала листок со стихотворением заказчику и переходила к следующему.

Чогьям Трунгпа сказал, что для того, чтобы заниматься бизнесом, нужно быть великим воином. Вы должны быть бесстрашны и готовы потерять все в любой момент. Прилавок со стихами – это ваша возможность стать великим воином: вы должны научиться спокойно расставаться со своими творениями, отдавая их заказчику. Такая быстрая работа – прекрасный способ отпустить вожжи и перестать контролировать процесс. Я всегда говорила больше, чем хотела сказать. Я боялась, что ребенок попросит меня написать милый стишок о мармеладе, а я напишу о том, как желудок становится зеленым, красным или синим в зависимости от того, какого цвета мармеладку ты ешь.

Но не следует недооценивать людей. Им действительно нужен кусочек правды. Мой прилавок оказался очень популярным. Хотя американское общество не очень-то склонно поддерживать писателей и поэтов, многие втайне мечтают о писательстве и испытывают к нему уважение. Десять лет назад, когда я жила в Таосе, штат Нью-Мексико, я снимала ветхий домишко за пятьдесят долларов в месяц. Владелец родился в этом доме тридцать шесть лет назад, всю жизнь ненавидел его, а потом переехал в Альбукерке и стал преуспевающим страховым агентом. Он готов был насмехаться над любым человеком, решившим жить в таком месте. Я полюбила этот дом с фанатизмом чужестранки. Мне было плевать, что удобства расположены во дворе, вода в кране – только холодная, а отапливается он дровяными печами. Когда хозяин дома приезжал ко мне из своего большого города на своей большой машине, я много раз пыталась подружиться с ним, но у меня ничего не вышло. Мы были из разных миров.

Однажды я получила от него очень толстый конверт, доставленный экспресс-почтой. «Оп-па! – подумала я. – Он хочет повысить плату за дом». (Плата поднималась каждый раз, когда я что-то улучшала в доме.) Первое, что я увидела, когда вскрыла пакет, – статья из местной газеты о поэтических чтениях, которые я устраивала на прошлой неделе. «Оп-па! Меня выселяют», – подумала я. Однако вместо этого в письме Тони Гарсия говорилось: «Дорогая Натали, я узнал, что Вы – поэт. Я прилагаю к письму двадцать пять стихотворений, которые написал за последние десять лет. Пожалуйста, прочтите их на Ваших следующих чтениях». Даже в самых диких своих фантазиях я и представить себе не могла, что с ним можно наладить контакт через поэзию!

В прошлом году мне пришло письмо от одного мужчины из Сан-Франциско, который рассказывал, что какое-то время назад совершенно запутался в жизни и поступил в Береговую охрану. На борт корабля он взял с собой только две вещи: альбом семейных фотографий и стихотворение, которое я написала ему три года назад на ярмарке в Миннесоте. Теперь (писал он) у него все хорошо, он зарабатывает деньги на компьютерах. Он спрашивал меня, не нуждаюсь ли я в деньгах, и если да, то предлагал выслать мне какую-либо сумму. И еще он добавил, что постоянно носит мое стихотворение с собой в бумажнике.

Если честно, я понятия не имею, что было в том стихотворении, но надеюсь, что это было что-то хорошее о громадных кленах, которые в тот день шумели над нашими головами, о солнечном свете, играющем на глади озера через дорогу, о шуме роликовых коньков и звуке далекого саксофона и вообще о том, как хорошо было тем летом в Миннесоте.

Писать стихи на заказ и моментально – прекрасный способ научиться отпускать от себя свои произведения. Отпускать полностью. Позволить себе быть писателем сполна.

Чувство пространства

Если вы решили написать что-то в конкретной литературной форме – романа, рассказа, стихотворения, – прочтите как можно больше произведений этой формы. Понаблюдайте за темпом развития повествования. С какой фразы оно начинается? Как завершается? Если вы как следует познакомитесь с этой формой, она запечатлеется в вашем мозге, и когда вы сядете писать, то неосознанно начнете следовать нужной структуре. Скажем, если вы поэт и решили написать роман, вам придется научиться писать полными предложениями и не перепрыгивать с одного образа на другой. Когда вы приступите к чтению романов, ваше тело будет переваривать и впитывать полные предложения – вы узнаете, как поставить сцену, передать цвет скатерти и заставить свою героиню идти через всю комнату к кофейнику.

Если вы хотите писать короткие стихотворения, вы должны переварить эту форму и затем поупражняться в ней. Попробуйте вот что: напишите серию из десяти коротеньких стихотворений. На каждое у вас будет всего три минуты, и каждое должно состоять всего лишь из трех строк. Начинайте с заголовка, который вы можете найти вокруг себя, – например: «стакан», «соль», «вода», «солнечные блики на окне». Три строчки, три минуты, первое название – «Стакан». Не задумываясь, быстро напишите три строчки. Остановитесь на секунду. Переходите к следующему стихотворению. Три минуты, три строчки, название – «Соль». Продолжайте в том же духе, пока такой краткий стиль мышления не затвердеет в вас, чтобы вы могли обратиться к нему в любой момент, когда вам понадобится эта форма. В коротких стихотворениях слова используются особенно экономно, а название должно добавлять произведению дополнительное измерение, а не просто повторять какое-то слово, которое вы используете в самом стихотворении.

Тони Роббинс, ходящий по углям, говорит, что если вы хотите чему-то научиться, то нужно идти к экспертам, которые отдали этому занятию тридцать лет, и учиться у них. Изучите их мировоззрение, их мыслительный синтаксис – структуру их мышления, – а также их физиологию – то, как они стоят, дышат, сжимают губы в момент работы над той задачей, в решении которой достигли совершенства. Иными словами, копируйте их. В итоге, когда вы разбиваете рукой доску, вы – это не вы, а мастер каратэ, которого вы копируете, и потому ваша рука не останавливается, а проходит сквозь дерево.

Такой способ хорош, но, конечно же, непрост. Форма сама по себе еще не создает искусство. Например, нас учат, что хокку – это форма короткого стихотворения в Японии. В хокку семнадцать слогов, и оно пишется в три строчки. В нем часто упоминаются времена года и что-то из окружающей природы. В Соединенных Штатах детей учат писать такие стихи в начальной школе, но это, конечно же, не хокку. Если вы сядете и прочтете побольше хокку Басё, Сики, Иссы и Бусона, четырех величайших мастеров этого жанра, в хорошем английском переводе Р.Г. Блайта, то увидите, что Блайт в своих переводах даже не соблюдает форму (семнадцать слогов, где в первой строчке их должно быть пять, во второй – семь, а в третьей – снова пять). Японский язык очень сильно отличается от английского – в нем каждый слог несет гораздо больше нагрузки. Поэтому, если вы решили писать хокку, просто придерживайтесь трех коротких строчек. «Ладно. Это я понял. Я изучил переводы Блайта. Хокку состоит из трех коротких строчек, а слоги можно не считать». Да, но что же тогда отличает хокку от просто короткого стихотворения?

Если вы прочтете много хокку, то увидите, что там всегда происходит скачок, за которым должна уследить ваша мысль. Этот скачок создает ощущение пространства – ощущение, которое представляет собой не что иное, как мгновенное восприятие божественного присутствия, и когда оно снисходит на вас, с ваших губ обычно готово сорваться восклицание «А-а-а!» Попробуйте прочесть эти хокку [в переводе Блайта]{15}. Не спешите, делайте паузу после каждого.

Это чувство пространства – тест на подлинность хокку. Неважно, насколько хорошо вы научились писать стихи в три строчки: чтобы наполнить их ощущением присутствия Бога, требуется много практики. Басё сказал, что если вы написали за всю свою жизнь пять хокку, то вы – хайдзин (поэт, который пишет хокку), а если написали десять, то мастер.

Вы можете написать три романа, прежде чем у вас получится действительно хороший роман. Поэтому форма важна, мы должны ей учиться, но мы должны также наполнить эту форму жизнью – а это требует практики.

Необъятный простор для исследований

Три лета назад Дэвид проходил со мной интенсивный писательский семинар в северной Миннесоте. Всего в группе было двадцать участников. Несколько из них были учителями, остальные работали в других сферах. Все они хотели писать, хотя во время нашей первой встречи многие очень смущались и нервничали. Я произнесла перед ними обычную напутственную речь о том, что они должны доверять собственному голосу и говорить то, что должны сказать. Затем мы писали в течение 10 минут и после этого по кругу читали то, что только что написали. При чтении многих била дрожь – не потому, что им удалось на первом же занятии написать что-то потрясающее, а потому, что очень страшно впервые выступать с собственными текстами перед незнакомыми людьми. Они читали о своем детстве, о своей ферме, о том, как они нервничают. Вполне типичное начало. А потом Дэвид начал читать очень громким голосом:

Мастурбация. Мастурбация. Ма-а-а-а-а-а-ас… Ма! Ма! Ма! Ма! Мастур-ба-ба-ба-ция-ция-ция…

И так далее. Тут-то все действительно проснулись.

На протяжении всей недели Дэвид не написал почти ничего на другие темы. Глядя на этот текст, вы можете удивиться моей вере в его способности. Но я верила в него. Он с самого начала нарушал все правила синтаксиса, говорил то, что ему хотелось сказать, и продолжал доверять собственному голосу, не оглядываясь ни на кого. Кроме того, я чувствовала большую силу в его текстах и знала, что если он будет бережно к ней относиться, то сможет перейти и к другим темам. Он продолжал приходить на мои занятия следующие два года, и на меня произвело впечатление его упорство и его чувство юмора (хотя временами я была единственной, кто смеялся над его шутками). Зачастую никто не мог толком понять, о чем он говорит, но я доверяла энергии, стоящей за его словами.

У меня нередко бывают ученики, у которых с самого начала все правильно. Они пишут законченные предложения, у них хорошие описания, их тексты подробны и обоснованны. В Миннесоте, в сердце Среднего Запада, так писать может почти любой. Я выслушивала истории о торнадо, зимах, бабушках, но шли годы – и я чувствовала, что это никуда не ведет. Люди, пишущие такие тексты, знают, что у них получается хорошо, и потому не хотят бросать хорошо знакомое, прорываться за границы и открываться чему-то неведомому. Помню одну группу, с которой занималась вечером по вторникам, – их тексты были такими прочными и правильными, что я никак не могла расшевелить учеников. Я хотела, чтобы они принялись доказывать что-то с пеной у рта, чтобы они стали несущими чепуху идиотами, чтобы осмелились вторгнуться в неизвестные области. В конце занятий, на которых они так хотели что-то понять, но так ничего и не поняли, а я так хотела встряхнуть их, но так и не смогла, я вдруг остановилась и сказала: «Я знаю, в чем проблема! Никто из вас ни разу не ел кислоту!»

Я вовсе не имею в виду, что ЛСД или другие психоделические средства могут сделать человека хорошим писателем. Я просто хочу сказать, что в какой-то момент жизни мы должны повести себя безумно, потерять контроль, выйти за пределы своего привычного ракурса и понять, что мир не таков, каким мы его себе представляем, что он не прочен, не однозначен и не вечен. Когда-нибудь мы умрем, и ничто не сможет этому помешать. Не нужно принимать ЛСД. Уйдите на три дня в лес. Если вы боитесь лошадей, купите себе лошадь и подружитесь с ней. Расширьте свои границы. Немного поживите на грани. Мы ведем себя так, будто мы бессмертны, и нам удобно в этой иллюзии. Мы не знаем точно, когда нам суждено умереть, и надеемся, что это будет еще нескоро, но на самом деле это может произойти через минуту. Осознание собственной смертности – очень серьезная штука, оно в силах сделать нашу жизнь насыщенной, яркой и полной.

Я верила в то, что Дэвид, витающий где-то в облаках своих текстов, рано или поздно спустится на землю и донесет свое видение до нас, живущих на твердой земле Миннесоты. Он должен был заложить нужный вираж и попасть точно в цель, как превосходный стрелок. Он оставил себе много пространства. Если вы начнете с точности, вы сохраните ее, но никогда не сделаете тот самый главный выстрел, который попадает в яблочко и заставляет слова вибрировать от истины, пронизывающей настоящее, прошлое и будущее.

Самым важным в Дэвиде были его упорство и непрекращающаяся работа. Я не особо удивилась, когда узнала, что недавно он поступил в магистратуру Университета Миннесоты по специальности «литературное творчество». Там он сможет научиться писать полные предложения, создавать убедительные эссе и мемуары и направлять свою энергию в нужное русло. А вот вам пример того, на что он способен.

В книге «Сознание дзен, сознание начинающего» роси Судзуки говорит: «Лучший способ руководить людьми – это воодушевить их на дерзания. Тогда они будут руководимы в более широком смысле. Пустить свою овцу или корову на большой, просторный луг – вот способ управлять ею». В писательстве вам тоже нужен простор. Не спешите натянуть поводья. Дайте себе огромное пространство для исследований, где вы сможете потеряться, забыв свое имя, а потом вернуться и заговорить.

Примерный ученик

Чтобы улучшить свои тексты, вы должны тренироваться, как в любом спорте. Но не стоит ударяться в крайности и превращать писательский процесс в бездумную рутину. «Да, я писал час сегодня, я писал час вчера и час позавчера». Одних лишь затрат времени недостаточно для творчества – вы должны также прилагать много усилий. Садясь писать, будьте готовы вложить в строчку всю свою жизнь. В противном случае вы будете лишь механически водить ручкой по бумаге, то и дело поглядывая на часы, чтобы узнать, сколько вам еще осталось.

Некоторые люди слышат правило «писать каждый день» и начинают следовать ему, но не совершенствуются. Они просто исполнительны. Так ведут себя примерные ученики в школе. Но это лишь пустая трата энергии: следование правилам съедает очень много сил, если вы не преданы всем сердцем тому, чем занимаетесь. Заметив, что относитесь к писательству именно так, прекратите писать. Сделайте перерыв на неделю или на год. Дождитесь того момента, когда вам остро, до боли, захочется что-то сказать. Тогда возвращайтесь.

Не переживайте. Вы не потеряли это время. Ваша энергия станет более целенаправленной и будет расходоваться с меньшими потерями. Но это не означает, что вы можете сказать себе: «Вот и чудненько! Я немного подожду, а потом, захотев что-то сказать, вернусь – и у меня больше не будет никаких проблем». Проблемы будут всегда, но вы дадите углям самовыражения глубоко внутри вас больше места и воздуха, чтобы они могли разгореться как следует. Вы научитесь быть более преданными своему творчеству и вернетесь, сделав более осознанный выбор.

Важно помнить и о том, что если вы упорно трудились какое-то время – несколько недель, месяц, все выходные без перерыва, – то вам нужно какое-то время на отдых. Займитесь чем-нибудь совершенно иным и перестаньте думать о своих текстах. Покрасьте в белый цвет гостиную, которая казалась вам темной и безобразной. Приготовьте какие-нибудь десерты, рецепты которых вырезали из местной газеты. Вложите все свои силы во что-то еще. Заполните налоговую декларацию или целых две недели играйте с детьми. Вы нащупаете свой собственный ритм – поймете, когда вам нужно писать, а когда – полностью отдыхать от этого. Это даст вам более тесную связь с самим собой. Не нужно слепо следовать правилам.

Я вспоминаю свою близкую подругу, с которой мы месяц путешествовали по Европе. На протяжении года она была очень занята преподаванием и воспитанием маленького сына. В этот месяц в Европе она решила, что будет писать по часу в день. Мне было больно на нее смотреть, потому что она подходила к этому так же ответственно, как к своей работе, вечерней готовке и стирке.

В наших разговорах с ней я выяснила, что она ни разу не пропустила ни одного дня за все время обучения в школе. Даже когда она была больна, мать заставляла ее идти на уроки. Мы с детства усваиваем, что должны следовать правилам и не задумываться об их справедливости и ценности. За шесть лет своей жизни в Миннесоте я познакомилась с несколькими людьми, которые с гордостью говорили мне, что в школе у них была идеальная посещаемость. Я никогда не понимала, в чем ценность идеальной посещаемости. Да, школа получает от государства определенные деньги на каждого присутствующего ученика, а ответственность, постоянство и организованность – очень хорошие качества. Их действительно нужно прививать детям, но не в таком черно-белом стиле, как это обычно делается.

В мире есть оттенки серого и голубого. Есть походы к стоматологу, скорбь по умершей собаке, еврейские или индейские праздники, больное горло, приехавшая в гости бабушка. Жизнь очень велика. Нашему повседневному распорядку нужна гибкость, чтобы у нас была возможность почувствовать, как это здорово – получать бесплатное образование, учиться читать слова и выписывать буквы желтым карандашом на белой бумаге, расчерченной синими линейками.

Чтобы писать, тоже нужны гибкость и пространство. Писательский процесс требует вовлеченности. Да, после того как вы час водили ручкой по бумаге, перед вами будет несколько заполненных словами страниц, но в конечном итоге вы не сможете обмануть себя. Вы должны войти в мир серого и голубого, в мир ваших чувств, надежд и желаний. Где-то по дороге должен случиться прорыв. Если не сегодня, то завтра. Если вас утомили годы писательской рутины, значит, у вас нет подлинной связи с собой и с процессом. Если в глубине вашей души за образом примерного мальчика или девочки скрывается желание быть писателем, но вы не вкладываете в это ничего, кроме времени, этого будет мало.

Иногда, чтобы продвинуться дальше, нужно изменить в своей жизни что-то еще. Одного писательства оказывается недостаточно. Однажды вечером в миланском аэропорту, после того как мы выпили по бокалу вина, моя подруга спросила меня: «Как ты думаешь, я все-таки стану писателем?» Мне пришлось сказать ей правду: «Я думаю, что у тебя будет прекрасная жизнь, ты вырастишь чудесного ребенка и будешь счастливо жить с мужем. Но я не знаю, станешь ли ты писателем». Она с треском поставила свой стакан и сказала энергично и искренне тоном, которого я не слышала от нее на протяжении всего путешествия: «Я не собираюсь до самой смерти готовить хот-доги по выходным!» Когда месяц закончился, она твердо решила бросить свою одиннадцатилетнюю учительскую карьеру, от которой за последние несколько лет изрядно устала, и попробовать нечто нелепое, чем всегда хотела заняться, – стать барменшей. В последние дни нашего отдыха ее тексты наполнились жизнью.

Когда я жила на Среднем Западе, мне нравилось гулять по кукурузным полям. Я ехала за город, бросала машину и часами бродила меж рядов кукурузы. Осенью было слышно, как потрескивают высохшие стебли. Когда я позвала подругу погулять вместе, она тут же отреагировала: «А разве это законно? У поля же есть владелец!» Да, строго говоря, она была права, но своими прогулками я не наносила никакого вреда. Фермеры, которых я несколько раз встречала, спокойно относились к моим вылазкам, и лишь слегка удивлялись, что меня так радуют их поля.

Очень важно чувствовать ситуацию. Не нужно заранее устанавливать для себя правила. Если бы поля были огорожены колючей проволокой, я бы все поняла. Вместо того чтобы слепо следовать правилам, лучше подружиться с реальностью. Правила создают для того, чтобы никто и ничто не пострадало. Если вы от природы добры, вы все будете делать правильно, не обращаясь к законам. Я знаю, что не должна рвать початки или наступать на корни, и я хожу между рядами.

Не становитесь примерным учеником только ради того, чтобы быть примерным учеником. Это не имеет никакого отношения к реальности. Гуляйте по кукурузным полям. Пишите всем своим сердцем. Не надо устанавливать себе систему: «Я буду писать каждый день» – и покорно следовать ей.

Но возьмите на заметку вот что: чтобы глубже погрузиться в писательскую деятельность, моей подруге пришлось изменить свою жизнь – и обратное так же верно. Невозможно достичь глубины в писательском мастерстве, а потом отойти от этого, успокоиться, вернуться домой, «быть милым» и не говорить правду. Если вы полностью честны в своих текстах, такое же отношение ко всему будет пронизывать всю вашу жизнь.

Нельзя распрямляться только во время создания текстов, а затем, отложив ручку, снова превращаться в горбуна. Писательство может и должно научить вас благородству правды, которая с написанных страниц распространяется на всю вашу жизнь. В противном случае между тем, кто мы как писатели, и тем, как мы проживаем нашу повседневную жизнь, будет слишком большой раскол. Вы должны позволить писательству учить вас жить, а жизни – учить писать. Этот поток течет в обе стороны.

Через тернии к звездам

Меня пригласили на свадьбу в Таос, штат Нью-Мексико, и там я встретила человека, с которым познакомилась десять лет назад в Lama Foundation. Я помню, что в то лето он вручную возделал участок земли и вырастил урожай бобов. Сейчас он строитель. Он сказал мне, что если бы следовал своему истинному призванию, то стал бы писателем, «но строительство проще». Я рассказала ему об этой книге и о том, как днем раньше у меня был острейший приступ нежелания писать.

– Мне хотелось заорать и сжечь мою пишущую машинку. Я не желала больше писать никогда в жизни.

– Да, но чем же еще заниматься? – спросил он, глядя мне прямо в глаза.

– Нечем, – совершенно искренне ответила я.

Если вы приходите к тому, что писательство – это ваше призвание, после того как перепробовали все остальное – брак, жизнь хиппи, путешествия, Миннесоту или Нью-Йорк, преподавание, духовные практики, – значит, вам действительно ничего больше не остается. Тогда, каким бы ни было сопротивление, у вас есть этот день, следующий день и много работы впереди. Не стоит рассчитывать, что все пойдет гладко. Так не бывает. Один день может быть превосходным и продуктивным, зато в другой вы будете готовы наняться матросом на корабль, идущий в Саудовскую Аравию. Нет никаких гарантий. Вы можете не останавливаться три дня и решить, что наконец-то нащупали свой ритм, – но на четвертый день иголка начнет царапать пластинку, и вам останется лишь пробиваться через треск, стиснув зубы.

Смотрите на все шире. Вы преданы писательству или искренне хотите узнать о нем все. Продолжайте, невзирая на обстоятельства. Однако не теряйте гибкости. Если вы назначили себе время для работы над текстами, а вам понадобилось отвести детей к стоматологу, попробуйте писать у него в приемной или не пишите вообще. Главное – сохранять глубинную преданность этому дикому, дурацкому и замечательному занятию. Оставайтесь с ним в дружбе. Возвращаться к доброму другу всегда легче, чем к врагу. Доген, мастер дзен XIII века, сказал: «Каждый день – хороший день». Именно такое отношение к своему творчеству мы должны поддерживать, даже если у нас бывают как хорошие, так и плохие дни.

Два года назад я выиграла писательский грант. У меня было полтора года на то, чтобы только писать! Но я никак не могла найти такой ритм, который оставался бы подходящим для меня дольше, чем четыре-пять дней. Я пробовала писать с девяти утра до часу дня. Сначала это работало, потом перестало. Я попробовала писать с двух до шести. Это было хорошо, но тоже недолго. Потом я решила писать в любое время, когда мне захочется. Закончилось и это. Каждую неделю мне приходилось придумывать новый режим. У меня была возможность перепробовать любые часы дня и ночи. Но идеала я так и не нашла. Однако главное – сберечь свою связь с творческим процессом, сколько разнообразных тактик ни пришлось бы для этого перепробовать.

Писать – все равно что дышать. Вы не прекращаете вдыхать и выдыхать, сажая деревья, спускаясь в метро или ведя уроки. Писательство – такой же основополагающий процесс. Вот какую запись от 27 июля 1984 года я нашла у себя в тетради:

Я знаю, что нет ничего глубже этой работы с моим уставшим, сопротивляющимся мозгом. Не радость и не экстаз, которые я испытываю время от времени, и не мгновения просветленности, а прикосновение к будничным подробностям моей обычной жизни, пребывание в них и продолжающаяся работа над текстом – вот что раскрывает глубины моего сердца и наполняет их нежностью и добротой к себе самой, а из этого прорастает сострадание ко всему, что вокруг меня. Не только к столу, бокалу кока-колы передо мной, бумажной соломинке, мужчине, переходящему дорогу в этот июльский день в Норфолке, штат Небраска, цифровому табло на здании банка, показывающему 4:03, подруге, сидящей напротив меня с ручкой и блокнотом, – но к вихрю воспоминаний и глубоких стремлений нашего разума и к страданиям, через которые мы проходим каждый день. И все это выходит из меня само собой, пока ручка движется по бумаге, разрушая твердую корку моих собственных мыслей и границы, которые я сама себе устанавливаю.

Так что быть писателем – это очень серьезно. Это самая глубокая вещь, какую я знаю. И для меня если не это – то ничто. Так я буду жить дальше, всю оставшуюся жизнь. Мне следует вспоминать об этом снова и снова.

Любимое блюдо

Если вы видите, что вам трудно писать, и все вокруг кажется каким-то бессмысленным и ненастоящим, просто пишите о еде. Это нечто прочное, нечто, что любой из нас всегда может вспомнить о своем дне. Однажды у меня была группа, которая никак не могла оторваться от земли. Каждое упражнение заканчивалось совершенно пресными текстами. И в один прекрасный день меня осенило. «Ладно, – сказала я. – У вас есть десять минут. Напишите о еде, которую вы любите». И тексты моих учеников оказались живыми и полными красочных подробностей. Никаких абстракций. Вся комната наполнилась энергией. Когда разговор заходит о еде, люди всегда точно знают, что им нравится, могут выражаться точно, конкретно и исчерпывающе.

Диана Ди Прима, поэтесса из поколения битников, написала книгу под названием «Обеды и кошмары» (Dinners and Nightmares). Вся первая половина книги посвящена блюдам, которые она ела, ужинам, которые готовила, гостям, приглашенным на эти ужины, и спискам продуктов для них. Там есть замечательная история о том, как она провела целую зиму в Нью-Йорке, поедая печенье «Орео». Это прекрасная литература. От нее никогда не устаешь. Все мы любим поесть.

Напишите о еде, которая нравится вам больше всего. Будьте конкретны. Дайте нам подробности. Где вы это ели, кто был с вами, какое время года стояло на дворе? Каким был ваш лучший завтрак, обед или ужин на прошлой неделе? «Тот банан, который я съела на холодной кухне утром во вторник, остановил вращение Земли».

От стола, сыра, голубоглазой подруги напротив вас, от стаканов с водой, полосатой скатерти, вилки, ножа, тяжелой белой тарелки, зеленого салата, масла и стакана бледно-розового вина вы можете дотянуться в памяти, времени, пространстве, мыслях до Израиля, России, религии, деревьев и тротуара. И у вас всегда будет место, откуда можно начать, нечто прочное, вкусное и ясное прямо перед вами.

Допустим, кто-то из вас не слишком общителен. У вас никогда в жизни не было хорошего обеда, вы разбиты, и у вас нет друзей. Что ж, начните с последнего холодного бутерброда с сыром, который вы съели в пустой квартире на Первой Авеню, и с тараканов, которые плавали в чашке позавчерашнего кофе. Это ваша жизнь, начинайте с нее.

Пользуйтесь одиночеством

Вчера вечером мы сидели со старинной подругой в моей гостиной. «Знаешь, Натали, – сказала она, – я помню, что ты говорила об одиночестве, но на прошлой неделе, когда я была действительно одна, мне казалось, что я – единственный человек в мире, который знает, что это такое». Да, одиночество именно таково. Если мы чувствуем связь с людьми – даже с такими же одинокими людьми, – мы уже не одиноки.