Человек, который съел машину: Книга о том, как стать писателем Голдберг Натали

Синяя помада и сигарета в уголке рта

Иногда нам бывает скучно, мы устаем от себя, от своего голоса и от того, о чем пишем, – и это состояние никак не обойти. Когда вылазка в кафе, чтобы писать там, уже не помогает, нужно придумывать другие способы. Покрасьте волосы в зеленый цвет, ногти – в фиолетовый, сделайте пирсинг в носу, оденьтесь, как представитель противоположного пола, сделайте химическую завивку.

Часто одной маленькой детали может оказаться достаточно, чтобы подтолкнуть ваши мысли в другом направлении. Когда я сажусь писать, у меня во рту часто торчит сигарета. Если я сижу в кафе, где есть табличка «Не курить», я не зажигаю ее. Я все равно не курю по-настоящему, так что это совершенно неважно. Сигарета – это маленький элемент, который помогает мне помечтать о другом мире. Это не работало бы, будь я действительно заядлой курильщицей. Вы должны делать что-то, чего обычно не делаете.

Возьмите у друга черную кожаную куртку, пройдите через зал кафе, как Ангел Ада, сядьте и пишите. Наденьте берет или тапочки и домашний халат, рабочие ботинки, комбинезон фермера, костюм-тройку, завернитесь в американский флаг или оставьте в волосах бигуди. Главное – сесть писать в таком состоянии, в каком обычно вы этого не делаете. Попробуйте писать в большом альбоме для рисования. Оденьтесь в белое и повесьте на шею стетоскоп. В общем, делайте что угодно, чтобы посмотреть на мир под другим углом.

Возвращаясь к истокам

«Когда я посмотрела ее выставку в Нью-Йорке, мне захотелось сказать ей, что чего-то не хватает. Ей нужно вернуться обратно в Норт-Платте, в Небраску – туда, откуда она родом. Она должна завершить круг». Я случайно услышала, как одна женщина говорила это другой.

Если вы хотите, чтобы ваша работа была цельной, очень важно возвращаться к истокам. Это не значит, что вам нужно снова поселиться с родителями и брать у них карманные деньги, но вы должны помнить, откуда вы, и вглядываться в это. Вы должны быть благодарны своим корням или хотя бы признать их.

У меня была подруга-писатель, которая вышла замуж за мужчину итальянского происхождения. Она постоянно писала о членах его семьи и их беседах за общим столом. Я сказала ей: «Все это замечательно, но я не смогу до конца поверить в это, пока не услышу и о твоей семье. Расскажи мне, что такое быть белой протестанткой из верхушки среднего класса. Я действительно ничего об этом не знаю». Часто чья-то чужая жизнь представляется нам занимательной, а своя – неинтересной. Мы теряем центр тяжести, и нас заваливает набок, потому что мы заглядываемся на то, чего, как нам кажется, у нас нет. Мы ведем себя, как голодные призраки. Нет, я не говорю, что вы должны писать только о себе, но нужно научиться смотреть вокруг с великодушием. «Я богата, и они богаты».

На протяжении многих лет я изучала дзен-буддизм. А потом, примерно года полтора назад, во время каждой медитации стала все больше и больше ощущать себя еврейкой. Когда я рассказала об этом роси Катагири, он ответил: «Это вполне естественно. Чем больше ты медитируешь, тем больше становишься собой». Я начала чувствовать, что повела себя неучтиво, когда повернулась спиной к своему наследию, ничего о нем толком не зная.

Ваши корни влияют на ваши тексты. Даже на манеру речи. Я часто бессознательно пишу в ритме иудейских молитв и песнопений, используя их повторы. Хотя моя семья не была религиозной, в Дни трепета я видела, как люди молятся, раскачиваясь всем телом. Дети очень впечатлительны. Именно тогда этот ритм вошел в мое тело. Я слышала, что поэта делает великим не то, что он говорит, а способность настроиться на ритмическую структуру речи.

Во время писательской практики мы нередко попадаем под влияние определенной формы – церковной службы, которую слышим каждое воскресенье, рок-н-ролльного ритма, выкриков аукциониста на ярмарке. Мы, конечно, не пишем словами церковных гимнов, но заполняем эту схему своими собственными словами и чувствами. Эти схемы могут стать мощным инструментом нашего самовыражения. Это похоже на подключение к электрической цепи.

Вы можете найти очарование в том, как говорят в вашей семье и вашей родной местности. Познакомьтесь с этой речью поближе, впитайте ее. «Привет, синяя кукуруза!» – сказал мне техасец, увидев мой тяжеленный рюкзак. Моя бабушка, если я задавала ей дурацкий вопрос, отвечала: «А лошадки какают апельсинками?» Составьте список выражений, характерных для вашей семьи, и находите им место в своих текстах.

Вы возвращаетесь домой, к истокам, не для того, чтобы там остаться. Вы возвращаетесь, чтобы освободиться, чтобы не отвергать ничего в своей натуре. Когда вы чего-то избегаете, это хорошо заметно в ваших текстах. Например, если вам неудобно писать о том, что связано с сексом, это будет очевидно, потому что вы либо вообще никогда не упоминаете об этом, будто всем вашим героям, животным и насекомым провели сексуальную лоботомию, либо впадете в другую крайность и пишете исключительно о шлюхах и порнографии. Нужно найти золотую середину – место, где вы будете чувствовать себя в своей тарелке.

Все мы слышали о людях, которые возвращаются к своим корням. Это хорошо, но не стоит привязываться к одним лишь корням. Ведь есть еще ветки, листья, цветы – и все это тянется к необъятному небу. В нас есть многое. Когда я в поиске своих корней оказалась в Израиле, я поняла, что я не только еврейка, но еще и американка, феминистка, писатель, буддистка. Все мы – продукт современности, в этом наше богатство и наша проблема. Мы не одномерны. Нам становится все сложнее докопаться до своих корней. Однако они очень важны, и в то же время их проще всего избегать, потому что с ними часто связано что-то болезненное – именно поэтому мы отрываемся от них в первую очередь.

Когда я только переехала в Миннесоту, Джим Уайт, очень хороший поэт, сказал мне: «Что бы ты ни делала, не становись местным писателем». Не попадайтесь в ловушку провинциализма. Когда вы пишете о коровах Айовы, о том, как они стоят и как нагибают шею, чтобы пощипать траву, проникнитесь сочувствием к коровам России и Чехословакии, к неминуемости их смерти и их бокам, которые будут готовить и подавать в виде жаркого, в мисках и тарелках, чтобы накормить людей по обе стороны земного шара. Вернитесь в свои края, но не останавливайтесь там. Это возвращение должно лишь разжечь ваше любопытство и стремление пристальнее рассмотреть остальной мир.

Начав изучать иудаизм, я не смогла ограничиться лишь молитвами. Мне обязательно нужно было почувствовать боль Холокоста, историю Израиля и всю летопись скитаний моего народа. Благодаря этому я смогла проникнуться политическими идеями и борьбой людей за пределами Америки. За способностью наладить контакт с одним человеком кроется шанс научиться сочувствовать всем человеческим существам. В Израиле я почувствовала, что тяжело живется не только евреям, – я осознала и страдания арабов. Знакомство со своими корнями заставило меня сострадать всем, кто ходит по этой земле.

Поэтому возвращайтесь домой – к истокам. Не затем, чтобы заявить: «Мой дядя был полковником во время Второй мировой войны», – а чтобы бережно проникнуть в душу своего народа и, отталкиваясь от этого, начать понимать всех остальных людей и их нужды.

Все писатели в какой-то мере желают признания. Поэтому они и высказываются. У вас есть шанс отчетливее показать читателю глубины своей души. Вы можете со знанием дела объяснить, что значит быть католиком, мужчиной, южанином, черным, женщиной, гомосексуалистом, человеком. Вы знаете это лучше, чем кто-либо другой. Когда вы сами знаете, кто вы, и создаете свои тексты, исходя из этого, вы в силах помочь миру, дав ему понимание.

Круг историй

В Таосе мы несколько раз устраивали то, что я называю «круг историй». Я приглашала к себе людей с окрестных холмов – из Тальпы, Карсона, Арройо-Хондо и Арройо-Секо. Мы садились на полу в круг – человек десять. С улицы доносилось позвякивание колокольчиков на шеях у коз Шел, и я знала, что Билл Монтойо опять тайком привел своих овец попастись поближе к нашему саду, где растет удивительно пышная лебеда.

Я зажигала свечу в центре круга. Свеча помогала создать ощущение волшебства. Потом я предлагала сидящим: «Расскажите мне о том моменте, когда вы были по-настоящему счастливы». В другие вечера я просила рассказать о месте, которое они любят, о времени, когда им было очень плохо, о самом удивительном случае, о котором им известно, или просто поведать историю, которую им нравится рассказывать, или поделиться чем-нибудь волшебным, что случилось с ними на прошлой неделе.

Мы шли по кругу. Истории возникали – и оставались с нами. Прошло семь лет, а я до сих пор их помню.

Рик: На заднем дворе дома, где прошло мое детство, в Ларчмонте, штат Нью-Йорк, рос большой вяз. Мне было шесть лет, и я залез почти на самую верхушку, на свою любимую ветку. Стояла поздняя осень, и на деревьях уже не было листьев. Я растянулся на ветке, обхватил ее руками и закрыл глаза. Дул ветер, и моя ветка, хоть и была толстой, качалась из стороны в сторону, и я качался вместе с ней. Я навсегда запомнил мое чувство любви к этому дереву.

Лохлан: Однажды летом я четыре месяца работал лесником в Орегоне. Все это время я был один и почти не носил одежды, потому что вокруг никого не было. Я был в совершенно диком лесу. К концу лета я стал очень загорелым и очень спокойным. Однажды в конце августа я, сидя на корточках, собирал ягоды и ел их. Внезапно я почувствовал, что кто-то лижет мне плечо, и медленно повернул голову. Рядом со мной стоял олень и слизывал пот у меня со спины! Я не шевелился. Потом олень встал рядом со мной, и мы принялись вдвоем молча есть ягоды с куста. Я был в шоке. Животное настолько мне доверяло!

Джозеф: Эта история не совсем про меня. Она о друге моего соседа. Я буду звать его Билл. Билл приехал из Франции. Он был немножко странным, неуравновешенным человеком. Он работал в Нью-Йорке с дельфинами и очень любил их. Мы звали его Ученым. Это были времена, когда мир только-только узнал об ЛСД. Мы называли ее лизергиновой кислотой. Некоторые из нас экспериментировали с ней. Но мы очень старались не делать этого рядом с Ученым, потому что боялись, что если он ее примет, то совсем слетит с катушек.

И вот один раз он все-таки принял кислоту – уж не знаю, где он ее взял. Мы все подумали: «Оп-па!» – но постарались расслабиться. Он надел куртку – была ночь – и вышел из квартиры. Он пошел туда, где работал, и стал смотреть на дельфинов в бассейне. Он клянется, что самка выглядела как Мэрилин Монро, с грудью и с помадой на губах, и уговаривала его присоединиться к ней в бассейне. Он рассказывал, что снял одежду, нырнул в воду и занимался с дельфинихой любовью. Он божился, что все так и было. Нам стало как-то не по себе, когда мы это услышали, и мой товарищ, который жил с ним в одной квартире, скоро съехал.

Я думаю, это могло быть правдой, потому что через несколько лет мы с друзьями жили в Венис-Бич в Калифорнии, и там все время принимали ЛСД. Это была середина шестидесятых, и мы раскрасили весь дом яркими психоделическими красками. Ванная была цвета авокадо, и там стоял аквариум с двумя золотыми рыбками. Однажды я закинулся ЛСД и гулял по пляжу. Потом я пришел домой, зашел в ванную и посмотрел на рыбок. Одна из них внезапно превратилась в Брижит Бардо. Я не задумываясь сунул руку в аквариум, поймал рыбку за хвост и проглотил, прежде чем успел сообразить, что делаю! Я сам был в шоке.

Бретт: Я ездила к моей бабушке Хлои в Канкаки, штат Иллинойс. Ей в тот момент было восемьдесят два года, и я уже четыре года не видела ее. Я обожала ее и была очень рада ее видеть. Наша встреча очень меня удивила. Я ехала автостопом из Миннесоты, где тогда жила. Я добралась до ее дома, который был через дорогу от «Данкин Донатс», и нашла бабушку на заднем дворе, у кустиков львиного зева. «Хлои!» – закричала я. Она обернулась и сказала: «О, Бретт, поди сюда на минутку. Я тебе кое-что покажу». Я подошла, а она сложила цветок львиного зева, показывая, как он похож на кролика с ушками. Потом она взяла меня за руку и подвела к двум персиковым деревьям. «Хочу их законсервировать», – сказала она, показывая мне плоды. «Хлои, мы не виделись четыре года!» Она протянула руку, сорвала с ветки персик и подняла его так, чтобы я могла получше его рассмотреть: «Я знаю, дорогая. Я по тебе скучала». Потом мы пошли в дом, она кормила меня своими знаменитыми пельменями и рассказывала о соседях, и о моем отце, и о том, как она хочет, чтобы он ходил в церковь. Она разговаривала со мной так, словно я все время была рядом.

Эти четыре истории я помню очень живо. Наши истории важны. Попробуйте собраться в такой круг со своими друзьями. Все, что вам для этого потребуется, – это свечка. Вам не нужны алкоголь или наркотики. Когда вы начнете рассказывать, вы окажетесь в волшебном пространстве. Потом, когда останетесь в одиночестве, запишите свои истории. Для начала пишите так, как говорили, – не пытайтесь добавить в текст красивостей. Это поможет вам взяться за дело.

Писательский марафон

Обычно в конце восьминедельного курса занятий, которые проходят раз в неделю по два часа, мы устраиваем четырехчасовой писательский марафон. Но для этого вам вовсе не обязательно заниматься в группе. Я проделывала это на протяжении целого дня вдвоем с подругой. Вот как это происходит. Все члены группы соглашаются работать все отведенное время. Потом мы составляем расписание, например: десятиминутная сессия, потом еще одна, потом мы пишем пятнадцать минут, потом два раза по двадцать, а в конце – полчаса без перерывов. По прошествии первых десяти минут мы по очереди читаем то, что написали, не комментируя друг друга. Если группа слишком большая, на чтение может уйти слишком много времени – тогда мы чередуемся, так что каждый участник читает написанное через раз, а не после каждой сессии. После выступления возникает естественная пауза, но мы не заполняем ее репликами «Это было здорово» или «Я понимаю, о чем ты». Во время марафона нет ничего хорошего или плохого, нет места похвалам или критике. Если вы не хотите читать, вы имеете право два раза за весь марафон пропустить свою очередь. В правилах должна быть определенная гибкость. Если кто-то хочет пропускать свою очередь чаще или реже, это тоже нормально. Обычно в ходе такого марафона вы перестаете думать: вы пишете, читаете и снова пишете; вы все меньше и меньше задумываетесь о себе. Все находятся в одной лодке, а благодаря отсутствию комментариев чувствуют себя все более свободными и готовыми писать все, что захочется.

Какое-то время спустя вам покажется, что ваш голос становится бестелесным; вы уже не будете уверены, произносите ли что-то вы – или это говорит другой человек в комнате. Комментировать нельзя, но если вы хотите откликнуться на чье-то повествование, вы можете обратиться к этому человеку во время следующего раунда: «Бев, я понимаю, о чем ты пишешь. Мои родители тоже ссорились над недоеденным обедом на кухне с зеленым линолеумом на полу». Невозможность сразу устно прокомментировать чужую работу порождает здоровое желание высказаться. Вы можете высвободить эту энергию в своем следующем отрывке текста. Пишите, читайте, пишите. Это замечательный способ заткнуть рот внутреннему цензору и дать себе возможность писать обо всем, что приходит в голову.

Посередине комнаты мы ставим коробку, куда участники кладут сложенные бумажки со своими предложениями тем для работы. В начале каждого раунда кто-нибудь вытягивает одну бумажку и зачитывает тему. Вы не обязаны придерживаться этой темы, но если не получается придумать, о чем писать, можете оттолкнуться от нее. Вы с удивлением обнаружите, что, войдя в состояние автоматизма, способны писать о чем угодно. Заданную тему можно использовать как стартовую площадку для того, чтобы заставить руку двигаться. «"Плавание". Я очень хорошо плаваю и не боюсь воды. Вот. Но на самом деле я хочу написать о том, как однажды я превращусь в белый свет…» А можете решить, что о плавании вам сказать нечего, начать писать – и вспомнить, как в юности вы сидели с отцом в кинотеатре и восхищались Эстер Уильямс, а масло от попкорна капало с ваших пальцев.

Впервые участвуя в марафоне, люди обычно нервничают. Они боятся, что им будет нечего сказать или что они не смогут писать так долго. Когда все заканчивается, они удивляются тому, как пролетело время: «Я мог бы писать целый день!» Однажды во время недельного семинара в Университете Миннесоты я устроила моим двенадцати студентам марафон в первое же утро. Сначала они упирались и насмехались надо мной. Но когда все закончилось, один из них предложил: «Давайте пообедаем, а потом устроим еще один марафон». И на протяжении всей недели мы занимались только этим. Мы пробовали начинать в десять вечера и заканчивать в час ночи или же начинать в семь утра и писать до полудня.

В один из дней кто-то вытащил из коробки бумажку с темой «Мой первый сексуальный опыт». Эта тема захватила одну женщину на все оставшееся время. Она писала о своем первом опыте, втором, третьем и так далее. Иногда мне представляется, как она все еще сидит в таверне «Радуга» в Хилл-Сити, штат Миннесота, и пишет о своем 708-м сексуальном опыте. В бассейне неподалеку резвятся старшеклассники, а она продолжает заказывать пепси, чтобы не потерять место за столиком. Она не знает, ночь сейчас или день, и ее ручка, не останавливаясь, скользит по бумаге. Теперь она в любой момент может достичь просветления, и нам остается лишь гадать: вернется ли она, вернется ли она когда-нибудь?..

Марафон заставляет вас раскрываться. Сразу после него вы, скорее всего, будете чувствовать себя беззащитным, потерявшим контроль. Я иногда ощущаю злость, хотя для нее нет никакой причины. Вам кажется, что в вашей броне зияет огромная дыра, и вы вдруг остаетесь голым – таким, какой вы есть. После марафона вы пытаетесь завести с другими участниками обычный разговор о погоде или о том, как хорошо быть писателем, но чувствуете себя так, будто потеряли лицо. Не переживайте: это состояние пройдет – и вы снова станете защищенным и обыкновенным.

После марафона полезно хотя бы полчаса побыть одному. Очень помогает заняться каким-нибудь приземленным физическим трудом. Я после марафонов неожиданно проникаюсь невероятной любовью к мытью посуды или начинаю, как безумная, сажать дополнительные двенадцать рядов фасоли там, где хотела сделать газон. Как раз на прошлой неделе в моем доме проходил писательский марафон, и еще до того, как ушел последний участник, я схватила пылесос и принялась чистить ковер в гостиной, где мы только что сидели.

Это чувство незащищенности после марафона очень похоже на то, что я ощущаю после посещения медитационного лагеря. После семи дней сидячей медитации мы в последний раз кланяемся Будде и другим ученикам, а потом обычно пьем чай с тортиком. Во время медитации мы сохраняем тишину, а тут мы наконец получаем возможность поговорить друг с другом. У меня всегда возникает желание упасть в торт лицом, чтобы никто его не видел. Однажды подруга, зашедшая ко мне в гости сразу после моего возвращения из лагеря, сказала: «Мне кажется, что я сижу рядом с женским портретом в стиле кубизма. Все твои измерения сияют одновременно!»

Когда я несколько часов пишу в одиночестве, я тоже испытываю нечто подобное. Не стоит переживать из-за этого. Мы просто не привыкли быть настолько открытыми. Все в порядке, примите это как должное; быть в таком состоянии – замечательно.

Признавайте написанное

Снова и снова в писательских группах, которые я веду, я сталкиваюсь со странным явлением. Человек пишет что-то действительно уникальное и не имеет ни малейшего представления о качестве написанного. Как бы я ни распиналась об этом и какие бы отзывы ни поступали от других членов группы, сам автор никак не может осознать тот факт, что его текст действительно хорош. Он не отрицает это – он просто сидит в полном смущении, а потом я случайно узнаю от других, что он не поверил ни единому сказанному слову. Такие случаи отнюдь не единичны – я наблюдаю это уже много лет.

Всем нам трудно добраться до уверенного писательского голоса внутри нас, но даже когда мы налаживаем с ним связь и начинаем писать хорошо, мы не готовы признать это. Я не утверждаю, что каждый может быть Шекспиром, но у каждого есть подлинный голос, способный поведать о жизни человека с истинным благородством и живыми подробностями. Такое ощущение, что между величием, на которое мы способны, и нашим восприятием себя и своей работы пролегает непреодолимая пропасть.

Впервые я глубоко осознала это шесть лет назад в группе, где вела занятия в течение восьми недель (это был благотворительный курс для Миннесотского центра дзен). В группе было двенадцать учеников. Я дала им задание рассказать о своей семье простыми детскими словами. Когда отведенные пятнадцать минут закончились, мы стали по очереди читать написанное. То, что написала я, потом было опубликовано под заголовком «Медленно вращающийся мир» – это был текст о моей бабушке, о том, как она пила воду, растила детей и покинула этот мир, не имея ни носков, ни салями, ни соли. После того как я прочитала это в группе, все долго молчали.

Все, что я объясняю как учитель, в конечном итоге адресовано тем, кто верит в собственный голос и пользуется им. Я пробую разные подходы и хитрости. После того как у моих учеников случается прорыв, все мое обучение сводится к поливанию индейки соусом. Сама индейка уже зажарилась. Я испытываю спокойствие и счастье; каждый член группы прорвался через собственное сопротивление к подлинным, глубоко прочувствованным текстам. Мне здесь больше нечего сказать.

Оглядев класс, я вдруг осознала, что все заинтересованно смотрят на меня в ожидании следующего упражнения. Я была поражена. До меня дошло, что никто из них на самом деле не понял, что они только что создали. «Так, значит, никто из вас не в курсе, что вы только что написали нечто очень настоящее?» Они все так же продолжали смотреть на меня.

Такое происходит не только с начинающими. Мне на ум приходят два примера. Есть одна женщина-поэт, которая очень хорошо пишет, и многие любят ее. Я называю ее Любимицей Миннесоты. Она пишет о своей жизни, об отце-священнике, о семерых сыновьях, о завтраке на столе. На ее последнем выступлении не просто были распроданы все сидячие места – организаторам пришлось продавать дополнительные билеты без мест. Она рассказывала мне, что, когда чтение закончилось, она пошла домой, чувствуя себя подавленной из-за того, что всем так нравятся ее стихи. «Я обманула очередную толпу своей работой», – сказала она.

Второй пример – писательница из одной моей воскресной группы. Она работала помощником редактора в городском журнале, писала романы и стала автором двух весьма успешных пьес (одна из них получила награду «Выбор критиков» от Minneapolis Tribune). За время занятий в группе она создала несколько совершенно уникальных текстов. Я была уверена, что она знает об их качестве – ведь, в конце концов, она была опытным писателем. Когда мы встретились с ней через месяц за завтраком и я положительно отозвалась об одном из ее текстов, она удивилась, что я дала ему положительную оценку (положительную – это на самом деле слабо сказано). Я, в свою очередь, поразилась, что она сама этого не осознает. Все ее изданные произведения были не о ней и не о ее собственной жизни. Она сказала: «То, что я писала в группе, – это просто я», – поэтому она и не могла понять, насколько ценны эти тексты.

Роси Катагири однажды сказал мне: «Каждый из нас – Будда. Я могу увидеть, что ты – это Будда. Ты мне не веришь. Когда ты сама увидишь, что ты – Будда, тогда ты проснешься. В этом и заключается просветление». Нам очень сложно осознать и оценить свою собственную жизнь. Разглядеть то, что вне нас, гораздо проще. В процессе признания качества своих текстов мы постепенно приоткрываем слепое пятно, закрывающее от нашего сознания нашу подлинную природу. Мы учимся принимать себя теми прекрасными творческими личностями, которыми являемся. Иногда, по прошествии какого-то времени, мы видим это: «О, тогда у меня получилось хорошо», – но это уже в прошлом. Наше осознание отстает.

Это вовсе не значит, что мы должны быть хвастунами. Я говорю о том, что мы должны признать: мы хороши внутри – и, излучая вовне эту положительную энергию «хорошести», создавать что-то хорошее в окружающем мире. Эта связь между нашим внутренним богатством, нашим представлением о себе и нашей работой дает нам то умиротворение и ту уверенность, которые так трудно бывает найти большинству художников. Нельзя говорить: «Наша работа плоха, и мы плохие», или: «Наша работа хороша, но мы плохие», или: «Наша работа плоха, но мы хорошие». Нужно говорить: «Мы хороши, и поэтому мы способны сиять, несмотря на наше внутреннее сопротивление хорошей работе, и признавать эту работу своей». Самое главное не в том, чтобы мир признал качество сделанного вами, а в том, чтобы вы сами признали его. Это очень важный шаг. Это дает нам удовлетворение. Мы хороши, и когда наша работа хороша, это хорошо. Мы должны признавать это и настаивать на этом.

Верьте себе

Во вторник мы разбирали в группе две страницы из дневника одного человека. На самом деле это был мой дневник. Две страницы из моего дневника. Я выбрала их потому, что несколько месяцев назад извлекла оттуда стихотворение. Не то чтобы выдающееся стихотворение – тихое стихотворение. Такие стихи трудно найти; это едва различимое бормотание, скрытое в тетради, которое, тем не менее, способно перенести вас в другое измерение. Неделю назад я раздала копии этих страниц своим ученикам и попросила найти в них стихотворение. Они были вправе сказать: «Нат, это полная ерунда», – если бы ничего не нашли.

Отвечать вызвались пять или шесть человек. Они обнаружили по меньшей мере четыре различных варианта стихотворения. Одни воспользовались первой частью записи, другие – серединой, а один даже включил в свою версию часть другой работы, которую я скопировала случайно. Но все они использовали одну строчку: «Холмы Нью-Мексико везде, куда б вы ни пошли». Все варианты звучали хорошо. Но это не были выдающиеся стихи, включая и то, что получилось у меня самой.

Дайте отрывок текста ста разным людям, и не исключено, что у вас будет сто разных мнений – не абсолютно разных, но множество вариаций. Именно здесь очень важна глубина ваших отношений с самим собой. Вы должны слушать то, что говорят люди. Должны воспринимать то, что они говорят. (Не стройте вокруг себя стальные стены.) А потом вы должны принять собственное решение. Это ваше стихотворение и ваш голос. Нет единых для всех правил; все дело в отношениях с самим собой. Что хотели сказать вы? Что о себе вы стремились открыть? Раскрываясь в своем тексте, вы теряете контроль. Это хорошо. На самом деле вы все равно ничего не контролируете. Люди видят вас таким, какой вы есть. Иногда мы раскрываемся, не успев осознать, что произошло. Это тяжело, но еще хуже заморозиться и не открывать ничего. К тому же при этом получаются ужасные тексты.

Лучшая проверка для текста – время. Если вы не уверены в каком-то тексте, отложите его на некоторое время. Посмотрите на него снова где-нибудь через полгода. Все станет гораздо более ясным. Может оказаться, что стихи, которые вы написали полгода назад, очень нравятся вам, но ни на кого больше не производят впечатления. У меня есть одно стихотворение про окно, которое все, кто его слышал, однозначно считают ужасным. А я считаю, что оно превосходно. Когда мне будут вручать Нобелевскую премию и попросят сказать речь, я выдам эту жемчужину и получу наконец удовлетворение.

Не переживайте, если через полгода окажется, что отложенный текст ужасен. Что-то хорошее уже перегнивает в вашей компостной куче. Оно обязательно появится на свет. Наберитесь терпения.

Самурай

Вчера вечером я взялась объяснять моей воскресной группе, что такое самурайская составляющая писательства и личности вообще. Я осознала, что на занятиях всегда веду себя очень бодро и позитивно. Это происходит потому, что мы все вместе находимся в одном творческом пространстве. Мое воодушевление искренне; оно само собой прорастает на этом некритическом, открытом творческом поле. Все, что вы пишете, хорошо. И иногда даже лучше, чем просто хорошо. Иногда тексты моих учеников совершают прорыв к сияющим первичным мыслям. Порой ученики говорят мне: «Вы недостаточно меня критикуете, я вам не верю». Они не понимают, что мы плаваем в разных бассейнах. Я – в бассейне творчества, а они слишком заняты спорами между автором и редактором и желают втравить в эту борьбу и меня. Но я туда не хочу. Там ужасно.

Однако вчера мы начали работать с самураем. Том принес копии своего вчерне законченного текста, и мы стали анализировать его. Нашей первой задачей было найти, где заключена основная энергия текста. Она была сосредоточена преимущественно в третьем абзаце. Уильям Карлос Уильямс сказал Аллену Гинзбергу: «Если энергия есть лишь в одной строке стихотворения, вычеркни остальное и оставь только эту строку». Эта строка и будет стихотворением. Стихи несут в себе жизнь, они – сосуд, наполненный ее энергией. Каждая строчка должна быть живой. Оставляйте от текста только такие части, избавляйтесь от всего остального.

Некоторое время группа развлекалась с этим третьим абзацем. Не очень долго. Наверное, минуты три. Этого было достаточно. В этом абзаце была энергия, но он был не слишком ярким. Я знала, что Том может писать гораздо ярче. Я сказала Тому: «Да, в этом абзаце есть сила. С ним можно немножко повозиться. Он способен заронить зерно в твою компостную кучу, но если ты вернешься к нему через несколько недель, то поймешь, что ему не хватает жара. Мы потратили на него достаточно времени. Пойдем дальше». Ширли (новенькая в группе) вмешалась: «Подождите! Так что значит "самурай"?» Том повернулся к ней и выпалил: «Отрезать все лишнее!»

Итак, когда вы попадаете на территорию самурая, вы должны стать жестким. Не злым, а жестким, как правда. А правда состоит в том, что правда в конечном итоге не может ранить. Она делает мир чище, а стихи – гораздо лучше. Я бывала на писательских семинарах, где мы по двадцать минут критиковали плохие стихи. Нелепое занятие. Это просто потеря времени – все равно что бить мертвую лошадь, пытаясь заставить ее скакать. Можете быть уверены: автор этого стихотворения напишет другие. Не стоит думать, что если вы не разнесете в пух и прах плохое стихотворение, автор ничего больше не напишет.

Вы должны найти в себе смелость быть честным. «Здесь есть кое-что хорошее, но этого мало». И все. Идите дальше. Будьте готовы спокойно расстаться с тем, что уже закончено, – это очень полезный процесс. Аллен Гинзберг в Университете Колумбии подошел к своему профессору, литературному критику Марку Ван Дорену, и спросил: «Почему вы больше не занимаетесь критикой?» Профессор ответил: «Зачем обсуждать то, что тебе не нравится?»

В процессе создания текста случаются моменты, когда мы выплываем из тумана собственного разума к ясности, – но далеко не каждый раз, когда в процессе написания в нас пробуждается энергия, рождается что-то истинно ценное. Отнюдь нет. Эти моменты означают лишь, что мы проснулись, как воскресным утром после затянувшейся субботней вечеринки, где слишком много выпили. Мы открыли глаза, но пока еще не слишком чутки. Полезно понимать, где наша работа становится живой, но настоящая поэзия или проза появляется только там, где текст начинает по-настоящему сиять. Разницу услышит любой. То, что исходит из источника, из первичных мыслей, пробуждает и придает силы каждому. Я видела это в моих группах множество раз. Когда кто-то читает по-настоящему яркий текст, это взбудораживает всех.

Будьте готовы честно взглянуть на свою работу. Если что-то хорошо, это хорошо. Если нет – перестаньте хлестать мертвую лошадь. Продолжайте писать. Появится что-то еще. В мире достаточно плохих текстов. Напишите одну хорошую строчку – и вы прославитесь. Напишите хоть целую гору еле теплых текстов – и все будут лишь засыпать над ними.

Перечитывание и переписывание

Бывает полезно перечитать написанное некоторое время спустя. Пауза дает вам перспективу и объективность в отношении к своей работе. После того как вы исписали целую тетрадь во время своей писательской практики (возможно, вы потратили на это месяц), сядьте и перечитайте всю тетрадь, как будто она не ваша. Полюбопытствуйте: «Что этот человек может сказать?» Усядьтесь поудобнее, как будто собираетесь почитать хороший роман. Читайте страницу за страницей. Даже если в момент написания что-то казалось вам скучным, теперь вы можете отыскать там структуру и ритм.

Когда я перечитываю свои тетради, они обязательно напоминают мне, что я живу, что я что-то чувствовала, думала и видела. Это очень ободряет, потому что иногда создание текстов кажется бесполезной тратой времени. И вдруг оказывается, что вы сидите в кресле, увлекшись собственной скучной жизнью! В этом состоит великая ценность искусства: делать обыденное удивительным. Мы пробуждаемся к своей собственной жизни.

Кроме того, перечитывая целые тетради, вы можете увидеть, как работает ваша мысль. Обратите внимание на те места, где вы могли бы поднажать, но из лени или страха не сделали этого. Замечайте, где вы были действительно скучны, посмотрите, как ваши жалобы только заводили вас все дальше в безысходность. «Я ненавижу свою жизнь. Я уродина. Мне нужны деньги…» Потратив на перечитывание подобного достаточно много времени, вы научитесь быстрее переходить в своих текстах к другой теме, вместо того чтобы до бесконечности погружаться в бездну неудовлетворенности собой и своей жизнью.

Часто в процессе практики вы понятия не имеете, написали ли вы что-нибудь хорошее. Иногда я нахожу в своих тетрадях стихи, не зная, что я их написала. Наше сознание контролирует далеко не все и не всегда. Мне может казаться, что я пишу что-то исключительно скучное, но, перечитав это через месяц, я могу обнаружить, что сочинила замечательное стихотворение.

Помню, как-то я писала в своем кабинете в очень приподнятом настроении. Это было странно, и я все время спрашивала себя: «Чему ты так радуешься? Ты же не написала за целый день ничего стоящего». Четыре дня спустя я вела занятие в группе, и одна моя ученица агрессивно потребовала у меня доказательств, что я тоже «пишу кучу ерунды» в своих тетрадях. Я подумала: «Ну, это легко», – и начала читать то, что написала тогда в кабинете. Однако, к моему несказанному удивлению, это оказался трогательный отрывок о быстротечности времени и обо всех людях, с которыми я рассталась в жизни – из-за переездов или смерти. Читая, я поняла, что мой голос действительно звучит здесь искренне и открыто. Я была потрясена.

В тот день в кабинете мое сознание было разочаровано и понятия не имело о том, что я пишу что-то хорошее, но моя рука, невзирая на эти логически-критические мысли, жужжащие в голове, словно стая москитов, старательно записывала настоящее, первичное, скрытое под их поверхностью. Так бывает: какая-то ваша часть просто проходит сквозь это жужжащее облако и прикасается к чистому источнику внутри. Вы можете проигнорировать негативный настрой и непрекращающуюся болтовню внутреннего критика и продолжить писать. Сознание слишком занято москитами, поэтому мы не всегда сознаем, что пишем что-то хорошее, однако тогда в кабинете какая-то часть меня все же знала об этом – недаром у меня было такое хорошее настроение. Так бывает с матерью, которая все время недовольна тем, как воспитывает детей, однако, глядя на них, видит, что они прекрасны и счастливы. Она делает хорошую работу. А в нашем случае «мать» (ваше критическое мышление) и ее прекрасные «дети» (ваши тексты) сосуществуют внутри вас и действуют сообща. Когда вы продолжаете писать, невзирая на любые критические мысли, вы тренируетесь. Месяц спустя, перечитывая свои тетради, вы сможете сознательно определить, хороши ли ваши тексты. В этот момент ваше сознательное и бессознательное встречаются, узнают друг друга и становятся целым. Это и есть искусство.

В процессе перечитывания выделяйте отрывки, которые вам нравятся. Часто в них есть особое свечение, по которому вы их без труда узнаете. Их можно использовать в качестве отправной точки для будущих текстов, а может статься, они уже представляют собой законченные стихотворения. Попробуйте перепечатать их. Когда вы увидите их отдельно на странице, вы поймете, получились они или нет. Ограничьтесь вычеркиванием неясных мест – тех, где ваша мысль отвлеклась. А вот слова не меняйте: суть этой практики – усилить ваше доверие к собственному голосу. Если вы были полностью включены в настоящее, когда писали этот текст, он уже будет цельным. Не позволяйте вашему эго манипулировать словами, чтобы они звучали «правильнее» или отражали то, каким ему хочется себя видеть: идеальным, счастливым, лучше всех остальных. Обнаженный, неподправленный текст – это возможность разглядеть и выразить себя настоящего и принять себя без манипуляций и агрессии. Если вы написали: «Я несчастна», – не пытайтесь это скрыть. Примите это, потому что именно так вы себя чувствовали.

Естественно, работа писателя не обходится без редактирования и пересмотра, но когда мы слышим слово «редактор», мы думаем: «Ладно, я позволил своей творческой натуре вырваться из-под контроля, а теперь пора вернуться к приличному, разумному, логичному состоянию и наконец привести все в порядок». Мы выпускаем на волю мужчину или женщину в твидовом костюме с докторской степенью по литературе, который (которая) всегда и все критикует. Не нужно это делать. Личность в костюме – просто очередная маска вашего эго, пытающегося любым способом захватить власть. А в ваших текстах этому эго не должно быть места, потому что оно будет манипулировать всем так, как ему хочется, и придираться ко всему. Вместо этого, пересматривая свою работу, будьте воином-самураем, которому хватает смелости отбрасывать все, что не истинно. Как самурай со свободным разумом, разрубающий противника пополам своим мечом, будьте готовы не сентиментальничать со своими текстами, когда будете перечитывать их. Смотрите на них с ясностью и проницательностью. А поскольку человеку свойственно стремление вмешиваться во все своей критической частью, ваше эго нужно чем-то занять. Пусть оно перепечатывает тексты, пишет адреса на конвертах, лижет марки. Главное – чтобы оно держалось подальше от вашего творчества.

Воспринимайте «пересмотр» как «повторное видение». Если в вашей работе есть неясные, расплывчатые места, вы можете просто представить изображенную вами картину заново и добавить детали, которые сделают ваш текст ближе к ней. Сядьте, задайте себе временные рамки и добавьте к исходному тексту второй фрагмент на ту же тему, а если потребуется – и третий, и четвертый. Скажем, вы писали о бастурме, выделив на это определенное время. Текст оказался неплох, но вы знаете, что не успели сказать все, что могли бы. В течение суток, двух, недели напишите еще несколько текстов, посвященных той же теме, – снова за определенный промежуток времени. Ничего, если вы будете повторяться. Перечитайте все, что написали, выберите из каждого варианта лучшее и соедините вместе. Это чем-то напоминает монтаж: вы вырезаете и собираете воедино самые сильные части каждого из фрагментов.

Таким образом, даже переписывая, вы можете использовать метод и правила написания текстов на время. Это поможет вам заново погрузиться в работу, которую вы уже проделывали. Гораздо полезнее пытаться заново подключиться к первичным мыслям, чем стоять среди роя москитов, пытаясь прихлопнуть свои критические мысли, прежде чем они высосут вашу кровь. Это гораздо более эффективный подход, который позволяет обойти эго при переписывании текста. Его можно использовать для рассказов, эссе, глав романа. Подруга, которая только что закончила работу над романом, рассказала мне, что, когда ей нужно было переписать главу, она говорила себе: «Так. В этой главе необходимы такие-то элементы, она должна начинаться в магазине, а заканчиваться на кладбище. У тебя есть час». Потом она добавляла удачные отрывки из такого ограниченного по времени переписывания к первоначальному тексту главы, чтобы обогатить и уточнить ее.

Часто бывает так, что, перечитывая страницу за страницей своей тетради, вы находите только одну, две или три удачные строки. Не расстраивайтесь. Вспомните о футбольной команде, которая тренируется много часов ради нескольких игр. Подчеркните эти хорошие строчки. Добавьте их к своему списку тем, чтобы взять одну из них за основу и продолжать писать, когда в следующий раз сядете за стол. Кроме того, подчеркивание поможет вам лучше запомнить их, и потом, вполне возможно, вы используете их где-нибудь бессознательно. Все разрозненные части неожиданно сольются воедино – и вы сами удивитесь результату.

Я не хочу умирать

Роси Судзуки был основателем Центра дзен-буддизма в Сан-Франциско и написал книгу «Сознание дзен, сознание начинающего». Я слышала, что он был великим мастером дзен. Он умер от рака в 1971 году. Когда умирают такие мастера дзен, нам хочется думать, что перед погружением в Великую Пустоту они должны сказать что-нибудь очень вдохновляющее, например: «Хей-хо, Сильвер!», или «Не забудьте проснуться», или «Жизнь не кончается». Роси Катагири, старый друг роси Судзуки, навестил его перед самой смертью. Катагири стоял у постели; Судзуки посмотрел на него и сказал: «Я не хочу умирать». Так просто. Он был тем, кем был, и сказал именно то, что чувствовал в тот момент. Катагири поклонился ему и ответил: «Благодарю тебя за твои великие усилия».

Роси Катагири говорил, что когда духовная личность стоит перед шедевром искусства, она ощущает умиротворение. Когда художник видит шедевр, он ощущает желание создать еще один. Художник источает жизнь; духовная личность источает мир. Однако, говорил Катагири, за умиротворением духовной личности скрывается огромная жизненная сила и спонтанность, которая есть действие конкретного момента. А художник, несмотря на то, что он выражает жизнь, должен прикасаться к спокойствию и миру – в противном случае он сгорит. Увы, мы знаем очень много художников, которые сгорели – из-за алкоголя, стремления к самоубийству или душевных болезней.

Поэтому, когда мы творим, вся яркая жизнь, которую мы хотим выразить, должна исходить из места спокойствия. Это помогает нам и не дает начать восторженно прыгать посередине незавершенной истории, так и не вернувшись к столу, чтобы закончить ее. Что-то в нас должно всегда сознавать ту совершенную простоту, с которой мы выражаем то, что действительно чувствуем – «Я не хочу умирать» – в момент смерти. Это не гнев, не упрек и не жалость к самому себе, а признание своей истинной природы. Если мы в своих текстах сумеем достичь такого уровня, то сможем прикоснуться к чему-то такому, что заставит нас продолжать быть писателями. И хотя мы, возможно, предпочли бы находиться в горах Тибета, а не за столом в Ньюарке, штат Нью-Джерси, и хотя смерть воет у нас за спиной, а жизнь ревет нам в лицо, мы можем просто начать писать – писать то, что должны сказать.

Эпилог

Я закончила печатать в одиннадцать вечера в воскресенье. Я сказала себе: «Знаешь, Нат, видимо ты написала книгу». Я встала из-за стола, чувствуя злость. У меня было ощущение, что меня использовали. («Использована музой», – как потом сказала моя подруга Мириам.) Внезапно мне показалось, что я не знаю, о чем эта книга; она как будто не имела никакого отношения к моей жизни. Она не поможет мне найти любовника или почистить утром зубы. Я приняла ванну, оделась и отправилась в одиночестве по полночным улицам в кафе «Одинокий Волк» в центре Санта-Фе. Я заказала бокал белого вина и два шарика карамельного мороженого. Я смотрела на людей, ни с кем не разговаривала и улыбалась. «Я только что дописала книгу. Может быть, скоро я опять стану человеком». Домой я шла успокоенная и счастливая. На следующее утро я плакала. К вечеру я стала чувствовать себя прекрасно.

Во вторник я сказала своей группе учеников: «Я писала книгу полтора года. По крайней мере половина глав получилась у меня сразу. Тяжелее всего был не сам процесс написания, а борьба со страхом успеха, со страхом неудачи и окончательный прорыв к чистому действию». Последние полтора месяца я работала без выходных. Я просто заканчивала одну главу и начинала следующую. Я не слушала те части себя, которые вопили, что хотят мороженого, друзей, дневного сна.

Все, что мы делаем по-настоящему, мы делаем в одиночку. Неважно, насколько рады за вас ваши друзья, чем и как они вас поддерживают – все равно никто не может испытывать столь же яркие эмоции или полностью понять, через что вы проходите. Нет, виноград не зелен. Вы действительно одиноки, когда пишете книгу. Смиритесь с этим; принимайте всю любовь и поддержку, которую вам дают, но не питайте ложных надежд.

Это очень важно знать. Мы часто думаем, что успех – это радостное событие. Но успех может нести с собой одиночество, изоляцию, разочарование. Кажется, он может быть всем. Дайте себе достаточно пространства, чтобы почувствовать все, что вы чувствуете, и не думайте, что ваши эмоции не могут быть самыми разнообразными. Роси Катагири однажды сказал мне: «Прекрасно, если они захотят издать твою работу, но не нужно придавать этому слишком большое значение. Это отвлечет тебя от твоего пути. Просто продолжай писать». Через два дня я пожаловалась своему отцу: «Я хочу спрыгнуть с Эмпайр-Стейт-Билдинг». Он ответил: «А тебе обязательно выбирать такое высокое здание?» И я сказала себе: «Натали, книга закончена. Ты напишешь еще одну».

Послесловие

Интервью с автором

Как вы считаете, влияет ли место на писательское вдохновение?

Мне кажется, место и окружение имеют очень большое значение. Часто, к примеру, в романах место действия – это тоже персонаж. В действительно хороших романах оно осязаемо. Но я не думаю, что для того, чтобы писать, нужен какой-то особенно восхитительный пейзаж, место вашей мечты. Мне кажется, надо быть там, где вы есть. Иными словами, если вы находитесь в Цинциннати, если вы действительно можете съесть этот город, знаете его улицы, погоду, деревья, то, какой в нем свет в конце вашего рабочего дня, – вот что важно. Лично я обожала Таос. Он стал мне почти что любовником. И это было мучительно, потому что я не могла всегда быть там. И, особенно поначалу, я ничем там не могла заработать на жизнь. И все же Таос был моей страстью. Но когда я окончательно поселилась там, я вспомнила слова роси Катагири, моего учителя дзен, который говорил: «Даже рай может вонять», – и он был прав. Когда вы хорошо знаете какое-то место, это всего-навсего место. Вы можете горячо его любить, но это место, в котором есть как хорошие, так и плохие вещи. Тем не менее оно дает вам свободу отправиться куда угодно и узнать и полюбить другие места. Раньше для меня это было не так, потому что мне вечно не нравилось, где я нахожусь, я хотела быть в Таосе.

Не попадайте в эту ловушку: «Я здесь, но должна быть там». Для меня это было пыткой. Вы можете писать, где бы вы ни находились. Не оправдывайте себя тем, что вы не там, где надо. Идеального места не существует. Просто берите ручку и описывайте подробности вашего окружения. Это поможет вам понять, что прямо сейчас вы находитесь в идеальном месте для творчества. Место – это земля. А земля – это ваша жизнь, мгновение за мгновением.

Какие оправдания «Я не могу писать, потому что…» вы слышите чаще всего?

Люди выдумывают тысячи оправданий тому, почему они не пишут. «Я боюсь быть слишком откровенным». «Я боюсь последовать за своей мечтой». «Сейчас я не могу этим заниматься, но это моя заветная мечта». «Я не могу сейчас писать, потому что у меня семья». «Мне нужно зарабатывать себе на жизнь». «Я боюсь, что у меня плохо получается». «Я боюсь, что мой отец меня убьет, если я о нем напишу». Я не обращаю на это внимания. Я просто вижу, что эти люди ищут оправданий, что они хотят чего-то, но при этом не делают шаг вперед и не берут это в свои руки. Много лет я вижу людей, которые не дают себе гореть. Они не позволяют своей страсти ожить и не подкармливают ее. Но я не слушаю оправданий. Это очень быстро надоедает. Точно так же, как надоедают мои собственные жалобы. Это все наш беспокойный ум. На самом деле неважно, в чем состоит оправдание. Вы можете сказать: «А если это действительно так? Если у человека шестеро детей, и ему нужно работать и кормить семью?» И будете правы. Однако, если человек действительно хочет писать, он найдет для этого время, пусть хотя бы полчаса в неделю. Он не будет откладывать это до того момента, когда ему исполнится 60. А вдруг он умрет в 59? Так или иначе, вы должны успеть в жизни все. Нельзя ничего откладывать. Вы можете сказать: «Натали, у вас нет детей. У вас нет этого. У вас нет того». Но дело-то не в этом. Я помню, как женщина в одной моей группе сказала: «Как же мне одиноко! У меня дети, муж, я все время чем-то занята, но мне все равно одиноко». И я ответила ей: «Странно. У меня нет ничего этого, но мне тоже одиноко». Видимо, это общечеловеческая проблема. Мы просто даем различные названия нашим оправданиям, причинам, по которым мы не хотим или боимся писать. В конце концов, если вы хотите писать, вам придется заткнуться, взять ручку и сделать это. Простите, но реальных оправданий нет. Такова наша жизнь. Идите вперед. Хотя бы десять минут. Это уже хорошо. Писать – в любом случае лучше, чем придумывать оправдания.

Несколько лет назад я провела много занятий с одной группой. Я спросила у них: «Скажите мне, что вам сейчас нужно?» И они начали: «Ну, знаете, я последнее время не писал, потому что у меня такая-то и такая-то жена, такая-то и такая-то жизнь». Я посмотрела на них и сказала: «Вы знаете, что делать: берите ручку и пишите». Их лица просветлели, и они воскликнули: «Ах, да!» «Подождите, – сказала я, – вы приехали из Чикаго, Бостона, Кентукки, Лос-Анджелеса. Вы были на трех моих семинарах. Вы же уже все это знаете!» «Да, – ответили они, – но нам нужно было еще раз это услышать». Я была поражена. «И вы проделали весь этот путь только ради этого?» «Да», – сказали они. Это так просто и очевидно, но мы все время об этом забываем. Нам нужно снова и снова напоминать об этом. Я особенно хорошо помню одного мужчину из этой группы, лицо которого просто засветилось после того, как я снова это повторила, потому что он думал, что на этот раз это не сработает, что у него действительно существует настоящая солидная проблема, которая не позволяет ему писать, – он искренне верил в это. И он испытал истинное облегчение, когда ему снова без обиняков сказали: заткнись и пиши. Наш беспокойный ум очень силен, изобретателен и все время старается придумать новые причины для того, чтобы не писать. Не верьте этим оправданиям.

Что такое «беспокойный ум»?

Это термин из буддизма. Мы можем назвать его редактором или критиком. Это та наша часть, которая все время придумывает какие-то занятия, чтобы отвлечь нас от нашей истинной сущности. Вся наша культура построена на занятости. Поэтому мы так несчастны. Однако мы любим быть занятыми. Нужно осознать это. Есть занятость, есть беспокойный ум, а еще есть ваша истинная натура. Надо разобраться, что нужно ей. Мы должны отдавать ей как минимум половину. В противном случае вся наша жизнь пройдет в суете. «Мне нужно сделать это, я иду туда, я делаю это». Повседневная жизнь очень соблазнительна. Неделя проходит за неделей – и мы забываем, кто мы есть.

А что вы можете сказать о таланте?

Я думаю, что талант – это как водоносный горизонт под землей: вы прикладываете усилия, добираетесь до него – и в конечном итоге он начинает течь через вас. У меня было много учеников, которые сами, от природы, могли прекрасно писать. Это было просто потрясающе: стоило им взять в руки ручку – и остальные просто сидели раскрыв рты! Но из-за того, что для них это так легко, они порой не могут поверить, что создают что-то действительно стоящее. Иногда для них это просто недостаточно много значит. Но бывают такие, кто сидит в углу и все время мучается над текстами. Они кажутся слегка странными, пресными; проходит три года – а они все ходят и ходят на занятия. Но спустя какое-то время маленький уголек такого писателя начинает разгораться. И это чудесно.

Я никогда не считала себя талантливой. Никто никогда не говорил мне, что у меня есть талант. Все хироманты и астрологи говорили мне, что я должна быть бухгалтером. Поэтому это мои усилия, мое упорство провели новые линии на моей руке. Я, наверное, всегда верила в человеческие усилия. Это не просто тяжкий физический труд, усилия, которые вы прикладываете к точильному камню. Это работа, которая вас пробуждает. В каждом из нас есть эта способность. И талант тут ни при чем. Просто вы должны быть внимательным и вдумчивым писателем. Должны знать имена деревьев и цветов, смотреть на солнце и замечать, как оно блестит на хромированных деталях машины. А это достигается практикой. Быть талантливым приятно. Если у вас это есть – радуйтесь, но этого недостаточно, чтобы продвинуться далеко. Работа поможет вам пойти гораздо дальше.

Как дзен-буддизм влияет на ваше творчество?

Мое творчество всегда было связано с моими дзенскими практиками, с размышлениями и медитациями. Искусство ради искусства никогда меня не интересовало, потому что я видела много несчастных художников, чье эго слишком затвердело. В этом случае искусство оказывается неразрывно связано со страданием. Но если вы сознаете, что за вами ничто, пустота, вам не так просто превратиться в камень. Для меня творчество всегда связано с этой пустотой. Вы можете создать слово, потому что здесь раньше не было слова. Перед вами – чистый лист. Если заполнить все, вам некуда будет наступить. Поэтому искусство, творчество без медитации мне не интересно. Дзен всегда поддерживает меня.

Ваше творчество приносит какую-то пользу другим людям?

Я не слишком много думаю о самовыражении. Я определенно пишу ради других людей. Но это все сложно, потому что я не хочу им потакать. Я просто хочу говорить правду, но теперь я говорю ее не только ради себя. Когда я была поэтом, я писала много историй. Да, там действительно было немало самовыражения, потому что я хотела почувствовать, что могу сказать все что угодно. Я нередко использовала неприличные слова в своих стихах, как будто показывая читателю язык: «Видите? Я могу делать что хочу!» Теперь мне гораздо интереснее настоящее общение, то, как я с помощью речи, черных букв на белой странице, могу установить связь с людьми всей страны, передать им часть ясности, если она у меня есть. Поэтому теперь самовыражение меня не слишком интересует, хотя для начинающего автора это хорошо, потому что это учит самоутверждению. Сейчас, когда я полностью отдаюсь творчеству, я нахожусь в пути, и ничто меня не тормозит. Текст сам создает текст. Я не самовыражаюсь, я отпускаю Натали Голдберг на волю. Я выхожу за пределы себя. Мне кажется, если бы я занималась просто самовыражением, я бы сидела и писала: «Я так счастлива сегодня, я влюбилась, я так люблю моего партнера, он такой классный», – и всем, кто читал это, было бы скучно. Чтобы научиться общаться за пределами себя, мы должны пойти дальше непосредственного самовыражения, научиться уважать детали и прикасаться к истинной сути вещей.

В чем отличие писательской практики от медитации?

Когда я сажусь медитировать, моя цель – освободиться от мыслей и заполнить разум только собственным дыханием в настоящий момент времени. Разумеется, это не так просто. Если вы долго сидите, медитируя, вы замечаете, что мысли очень прилипчивы и все время стараются вернуться. Когда вы пишете, вы хватаете мысль и записываете ее, после чего можете переходить к следующей и таким образом продолжать двигаться. Ваш разум должен сосредоточиться на кончике вашего пера. Мысли становятся быстрым потоком, в котором вы находитесь, сохраняя неподвижность. Поэтому они уже не так прилипчивы. В каком-то смысле писательская практика – это более удобный способ достижения умиротворения. Я пробегаю по собственным мыслям и отпускаю их; если же я медитирую, мне некуда от них деваться, и на их «переваривание» уходит больше времени. Они просто болтаются вокруг и вертятся на языке моего разума. Так что это различные процессы, но можно сказать, что они параллельны. Писательство – это моя самая глубокая дзенская практика.

Главное, чему я научилась через медитацию и свое писательское творчество, – это то, что мысли не реальны, не прочны. Что мы придаем им слишком много значения. Отпуская их, вы обретаете поразительную свободу. Но это проще сказать, чем сделать, потому что мысли связаны с эмоциями, за ними тянутся истории, прошлое, воспоминания – и через три минуты у вас наступает психоз. Поэтому полезно ловить их на самой примитивной, начальной стадии. Вот пример: допустим, я поссорилась с любимым человеком и искренне верю в свою правоту. Но потом приходит милосердие, и тихий голос внутри меня говорит: «Нат, это всего лишь твое мнение, оно на самом деле ничего не значит, избавься от этого». И – ого! – это создает пространство.

Все, что находится перед вами, – это ваша жизнь, поэтому вы должны относиться к этому бережно. Я не сижу в зендо, пытаясь придумать, о чем написать, чтобы потом помчаться к тетрадке и зафиксировать свои мысли. Каждое место – это отдельный опыт. Исполнение музыки несколько не соответствует моменту сидения в зендо, зато совершенно соответствует моменту, когда вы дуете в свой кларнет. Когда вы пишете картину, живопись соответствует моменту. Когда вы пишете текст – ваша писательская практика соответствует моменту. Это просто разные способы встретиться с собой и миром. Наблюдение за дыханием, ощущение своего тела целиком – это способ для зендо. Слова – это среда писательской практики. Когда ваши слова оживают, они становятся электрическими созданиями, ни на йоту не отделенными от человеческой жизни. Когда я чищу зубы, боюсь, я слишком много мечтаю, но все-таки иногда я здесь и чищу зубы.

Расскажите немного о том, как писать романы.

Роман развивается не так, как движется ваш разум. Эта книга («Человек, который съел машину») писалась естественным путем – следуя движениям разума. Когда я писала роман «Банановая роза» (Banana Rose), мне нужно было, чтобы что-то из главы 3, например, коричневая шляпа, обрело смысл в главе 33. В жизни коричневая шляпа может не иметь такого большого значения. Когда у вас ломается машина, это может быть просто поломка машины. У каждого человека есть множество мыслей. Они приходят и уходят. В них может не быть никакого особого смысла. Но в романе нам обязательно нужно рассказать историю, создать смысл. Поэтому в нем должна быть структура, начало, середина и конец, даже если это не вполне очевидно. Разум читателя жаждет смысла. Поэтому мне пришлось изучить структуру романа, отличающуюся от естественного хода человеческих мыслей, который я изучала до этого и на котором основана моя писательская практика. Для меня это было очень трудно. Поэтому я думаю, что от природы я не автор романов. Я не ищу значений. Романист может сказать: «Но я тоже не ищу значений». Однако в романе все должно складываться, сочетаться одно с другим. Когда вы дочитываете роман, у вас должно возникнуть чувство: «А! Вот как!» Если роман написан плохо, у вас не будет этого чувства, не будет ощущения правильности и завершенности.

Когда я начала писать роман, я очень увлеклась этим. Я искренне была готова сделать все, чтобы роман получился. Никогда раньше не знала, что способна прилагать такие усилия. Я сидела в библиотеке в Таосе и раз за разом переписывала что-то. Было лето. Глядя в высокие окна библиотеки, я видела, как оно уходит. Потом наступила осень. Я чувствовала себя, как четвероклассница, оставленная заниматься на лето: у всех были каникулы, а я никак не могла закончить какое-то сочинение. Я сама не верила в свое упорство. Никогда этого не забуду. Я чувствовала какое-то благоговение. Может быть, это и не был величайший роман, но это точно были величайшие усилия, которые я когда-либо к чему-то прилагала. И на самом деле именно эти усилия дали мне… не знаю, можно ли это назвать уверенностью, но, по крайней мере, мой внутренний стержень. Я на самом деле делала тогда все, что могла, и я горжусь этим. Я всегда буду любить Нелл – главную героиню. Знаете, может быть, это и есть мой главный талант – огромное упорство. В одном конкретном деле – в писательстве. Не в каких-то других делах. Например, как-то раз – один раз – я совершила пробежку вокруг квартала. Больше я это делать не буду. Катание на лыжах: я один раз упала, мне это не понравилось, я сняла лыжи. Но когда я пишу, я очень упорна.

Почему вы пишете мемуары?

Мне это нравится. Мемуары – это исследование работы человеческой памяти. Это похоже на писательскую практику, на работу с мыслью. Воспоминания у нас в голове не располагаются в хронологическом порядке: A, Б, В. Я родился в таком-то году, я ходил в государственную школу, потом я делал то, потом я делал это… Мы вспоминаем все отдельными картинами. Вы краем глаза замечаете вилку и – бум! – внезапно вспоминаете хот-дог, который ели на Кони-Айленде двадцать лет назад. Память делает срезы. И мне это очень нравится. Когда вы пишете мемуары, их структура более сходна с естественным движением мысли, чем структура романа. К тому же мне нравятся истории – семейные истории: кто и откуда пришел и все такое. В Нью-Йорке я познакомилась с изумительной женщиной – мастером дзен. Она огромная, веселая и с бритой головой. Она рассказала мне, что ее мать была королевой красоты, и у нее самой было семеро отчимов. Я просто обезумела. Вот она, убежденная буддистка, прямо передо мной – и я бы ни за что не догадалась, каким было ее детство. Мне жутко понравилось такое странное наложение. Я засыпала ее вопросами. В ходе писательской практики очень важно уделить определенное время раскопкам своего прошлого, потому вы не должны ничего избегать. Если вы обходите стороной что-то в своем прошлом, то вы будете обходить это, о чем бы вы ни писали, и это будет портить ваши тексты. Вы должны научиться не бояться своей собственной жизни. Принимать как есть свою жизнь и свой разум.

Как возникла идея писательской практики?

Я открыла эту связь с помощью собственного разума. Когда я была хиппи, я очень много занималась медитацией в Таосе, а потом в 1976 году поехала в Колорадо на шестинедельные курсы Аллена Гинзберга в Институте Наропы в Боулдере. Он учил нас исследовать свой разум и создавать тексты. И я занималась этим. Мне казалось, что он – великий провидец, а я – рабочая пчелка, которая просто записывает за ним. Он говорил: «Когда ваш разум в форме, ваши тексты тоже будут в форме». Перед поездкой в Боулдер я провела некоторое время в уединении, и там, в доме, мне попалась статья Гинзберга, где он говорит о полировке разума. Я не все там поняла, но она привлекла мое внимание, и я пообещала себе, что когда-нибудь обязательно в этом разберусь. Когда я изучала литературу в колледже, никто не говорил ничего о разуме в этой связи.

Я начала писать на время и не давала своей руке останавливаться. Я изучала на странице неохватное пространство возможностей, следила, куда отправляется моя мысль: назад, вперед, вверх ногами. У меня не было никакой цели, я не хотела создать ничего конкретного. Я просто наблюдала, как я мыслю. И я дошла до каких-то очень близких отношений с самой собой. Я была одна. Я не знала толком, что я делаю, но это было так увлекательно, что я погружалась в это все глубже и глубже. Я стала замечать разные вещи: каким без конца повторяющимся может быть разум, как погрузиться ниже уровня дискурсивного мышления, как использовать детали, находящиеся перед глазами, чтобы обрести твердую почву под ногами. Я тогда не называла это беспокойным умом, но именно с ним я и столкнулась. Я увидела, что одни вещи помогают мне писать, а другие, наоборот, мешают. Практика с жесткими временными рамками помогла мне обрести структурированность; я не желала сходить с ума. Что бы ни происходило, я продолжала писать и оставалась за столом, пока не выходило время. Точно так же происходит во время медитации: что бы ни происходило, когда вы медитируете, вы должны сохранять позу неизменной, пока не прозвонит колокольчик.

Когда я встретилась с роси Катагири, он сказал: «Пусть писательство станет твоей духовной практикой». Но я тогда не слушала, что он говорит. Я была слишком высокомерной. Поэтому я сказала: «О, роси, но это нелепо!» И я не придала его словам значения, потому что писательский труд казался мне совершенной противоположностью буддистским практикам. Я подумала, что он просто хочет от меня избавиться. Ну, вроде: «Иди отсюда, Натали, ты нам здесь не нужна». И я сказала: «Нет, я буду продолжать медитировать». Но со временем я стала по-другому относиться к своему творчеству. Я поняла, что ухватилась за что-то очень сильное и мчусь на его спине. Постепенно, много лет спустя, я назвала это писательской практикой. Я начала понимать, о чем говорил роси Катагири. На самом деле все это окончательно сошлось воедино именно в «Человек, который съел машину», возникло это ощущение «Ага!». Года через два после выхода книги я отправилась к роси. Я спросила его: «Почему вы сказали мне, что писательство должно быть моей духовной практикой?» Он невозмутимо посмотрел на меня и ответил: «Ну, ты же любишь писать. Поэтому я так и сказал». «Так просто?» – поразилась я. «Ну да, – сказал он. – Тебе же это нравится». Значит, он очень давно понял, в чем моя истинная страсть. Если вы на самом деле хотите бегать, но вам кажется, что вы должны медитировать, сделайте бег вашей духовной практикой и погрузитесь в нее на всех уровнях. Но он добавил, что медитировать все равно полезно. Поэтому сердце мое было отдано писательскому творчеству, но я продолжала и медитировать, чтобы быть честной с самой собой. И чтобы укрепить спину. Понимаете, вся моя энергия направлена вперед. Но за спиной обязательно должен быть мир и покой. В противном случае ты сгоришь.

Что если человек боится потерять контроль?

Жизнь предполагает потерю контроля. Когда вы влюбляетесь, вы теряете контроль. Когда вы умираете, или умирает тот, кого вы любите, – это чудовищная потеря контроля. В писательской практике прекрасно то, что вы можете погрузиться в эту пустоту, в потерю контроля, а потом вытащить себя обратно, чтобы снова ощутить надежность и безопасность. Можно положить ручку и пойти прогуляться. А потом снова погружаться – до определенного предела. Вот что на самом деле Восток дал Западу. Познакомив нас с практикой медитации, он дал нам необходимую структуру, чтобы мы могли погружаться в пустоту, не сходя с ума. Поэтому, если вы боитесь потерять контроль, пишите вместе с кем-нибудь. Не надо бояться посторонних. Они поддержат вас, они с вами в одной лодке. Не останавливайтесь. И не бойтесь.

Как выбрать правильную тему для книги?

Она должна прийти к вам из глубины, и это не просто идея или «тема», как в школьном сочинении, – это стремление, которое поднимается с самого дна колодца. Например, мое тело готовится к книге, которую я, возможно, скоро начну писать, но на самом деле она зреет уже многие годы. Я об этом еще ничего не знаю, но я этим живу. Когда меня озарит, что я хочу написать именно об этом, где-то еще полгода книга будет зреть у меня в животе, и я буду знать, что скоро я за нее возьмусь. Я сяду и скажу: «Поехали», – но нужно быть уверенным, что источник этой книги – истинная страсть или даже одержимость. Потому что книги пишутся долго, и нельзя позволить себе выгореть, написав всего лишь десяток страниц. А начинать писать книгу и потом бросать ее – плохо, потому что вы можете к этому привыкнуть. Я знаю многих людей, которые начинали писать книги и так и не заканчивали. Поэтому полезно подождать какое-то время и дать пламени по-настоящему разгореться. Побольше тренируйтесь, связывая практику с будущей книгой. Убедитесь, что вам это действительно интересно. Потому что, скажу я вам, если вы начинаете писать книгу, то это надолго.

Что бы вы сказали Натали из прошлого, которая работала над книгой «Человек, который съел машину»?

Я бы ничего не смогла ей сказать. Она была такой, какой была. Она бы все равно не стала меня слушать. Например, сейчас я могла бы сказать, что она тогда не понимала, что известность и успех могут быть очень нелегкими и болезненными. Я могла бы это сказать ей. Я говорю это моим ученикам. Но они не хотят меня слушать. Они хотят то, что хотят. Натали в тридцать шесть лет хотела гореть. Не знаю почему, но я хотела стать знаменитой. Кажется, подсознательно я считала, что это спасет мою жизнь. Конечно, это оказалось не так. Но я не могу сказать ей все это. Я просто оглядываюсь назад и испытываю к ней огромную любовь и сочувствие. Она была такой искренней. Она так усердно трудилась. И она была такой невинной. И в каком-то смысле она была умнее, ее еще не так побила жизнь, а мне кажется, что мы кое-что яснее видим в жизни, пока она нас еще не поломала. Нам ничто не мешает. В нас нет страха. Конечно, мы не знаем, какие нас ждут последствия и результаты. Но все это еще впереди – результаты будут, когда будут.

Написание этой книги было особенно замечательно тем, что я тогда впервые говорила то, что я думаю, вижу и чувствую. И мне приходилось защищать это безо всякой поддержки со стороны. Это была моя первая книга. Никому, кроме меня, не было никакого дела до того, напишу я ее или нет. После того как вы напишете хотя бы одну книгу и она окажется успешной, вы будете более уверены в том, что люди, даже если сочтут вас идиотом, по крайней мере, прислушаются к вам. В жизни мне часто приходилось испытывать унижение, и даже ребенком я получала мало поддержки. И вот мне пришлось защищать мою книгу. Это было страшно. Я должна была высказаться о том, как я вижу мир. И я не знала, что подумают обо мне люди. На обществе есть некая пленка, или мембрана, которую вы должны прорвать – и для этого требуются усилия. Мне пришлось выстоять в одиночку, прорваться, и наконец меня выслушали.

Как вам удалось выработать в себе эту уверенность?

Я всегда верила в себя и в свой разум. Что это означает? Что я считаю замечательным все, что делаю? Нет. Большинство людей гораздо умнее и талантливее, чем я. Но я себя и не принижаю. Когда я говорю: «Я верю в то, что говорю», – я имею в виду, что я знаю ценность своих слов и сама их слушаю. Я верю в цельность своего разума. А еще уверенность дает мне тот факт, что если я сказала, что буду писать сегодня три часа, то я буду писать эти три часа. Может показаться, что это слишком просто. Но в других сферах моей жизни это не так: например, я могу сказать, что не буду есть шоколад, но на самом деле все равно буду. Здесь у меня нет никакой уверенности в себе. Но как в писателе я в себе уверена. Потому что я всегда делаю то, что обещала. Вот и все. Писательство – единственная вещь в моей жизни, которой я не бросаю заниматься. Я отдаюсь писательской практике на 100 %. На этом и строится моя уверенность.

Но в моей дзенской практике я далеко не так сильна и настойчива. Мне приходится себя заставлять. И тем не менее я это не бросаю. Здесь не обязательно быть бульдогом или стрелять из пушки. Просто медленно добивайтесь своего. Найдите свой путь. Такой же подход можно использовать и в писательстве.

Как вы внушаете эту уверенность своим ученикам?

Я – их чирлидер. Вперед, вперед, вперед, у вас все получится! Когда я вхожу в роль учителя, я вижу, какие они замечательные. Я не обращаю внимания на все их «я не могу это сделать потому или поэтому». Не обращаю никакого внимания. Я вижу, на что они способны. И меня интересует только их жизнь как писателей в целом, то, как мы будем продолжать это дело, а не отдельные удачные или неудачные моменты.

Что значит «не сбиваться с пути»?

Не позволяйте своему беспокойному уму сбить вас с пути. Вы говорите, что хотите что-то делать: «Я хочу быть писателем», – а потом как будто кто-то начинает нашептывать вам на ухо: «А вдруг ты не сможешь зарабатывать этим себе на жизнь?» – «Ну ладно, тогда я не буду писать». Это и значит сбиться с пути. Такие голоса постоянно звучат у нас в голове. Но если вы приняли решение, нужно его придерживаться. Не отвлекайтесь, никого не слушайте. Чтобы не сбиваться с пути, важно разобраться с собственным разумом. Не верьте ему, когда он будет изобретать различные препятствия и причины для того, чтобы чего-то не делать, и наполнять вас неуверенностью в себе.

Приближаясь к концу работы над этой книгой, я жутко боялась как неудачи, так и успеха. Я забросила ее почти на полгода и нанялась пекарем в ресторан на Каньон-Роуд в Санта-Фе. Однажды во время перерыва я пошла прогуляться вдоль канала, и вдруг упала на землю, разрыдалась и сказала себе: «Нат, ты должна это сделать, если не ради себя, то ради Катагири». И это дало мне новый толчок. Я мысленно ухватилась за Катагири и все время повторяла себе: «Я делаю это ради него». Я не более уверена в себе, чем другие люди, но я не очень обращаю на это внимание, когда занимаюсь тем, чем действительно хочу заниматься. Я не размышляю: «Натали, ты правда этого хочешь? А может, ты этого не хочешь?» Потому что страх успеха или неудачи останавливает меня. Если я буду думать о себе, я попадусь в ловушку, как это бывает со всеми остальными. Сначала – неуверенность, потом – наоборот, раздутое самомнение. Меня всегда мотало из крайности в крайность. Но если я забуду о себе, я могу все. Не позволяйте сбивать себя с дороги ни себе самому, ни кому-то другому. Пусть ваш разум движется вперед.

Когда я писала эту книгу, я испытывала огромную любовь к роси Катагири. Говоря «любовь», я имею в виду чувство более сильное, чем все, что я когда-либо испытывала. И, наверное, мне нужно было поделиться этим с читателями. Эта огромная любовь находится за пределами добра и зла. Просто он вытащил из меня подлинную Натали. И эта большая Натали хотела сделать это для большого Катагири. А теперь я понимаю, что большая Натали и большой Катагири были неразделимы. И дело здесь не в психологии. Дело в истине. Я придумала себе, что я менее значительна, чем он, или чем-то отличаюсь от него. Даже спустя много лет после его смерти я продолжала мучиться. Понимаете, я потеряла важнейшую сущность в моей жизни. Он умер. И я смогла обрести свободу, только когда поняла, что мы никогда не разлучались, и что я была им, а он был мной. Эта огромная любовь помогла мне не сбиться с пути. Заканчивая писать книгу, я чувствовала, что должна выйти на плато. Пора было прекратить цепляться за себя и принять на себя более глубокие обеты. Принятие себя как писателя и постоянная практика помогли мне понять, что я способна на то, на что был способен роси Катагири.