Житие протопопа Аввакума, им самим написанное Протопоп Аввакум

Егда поехали из Даур, Кормчию книгу¹³³ прикащику дал, и онъ мн мужика-кормщика дал¹³⁴. Прикащик же дал мучки гривенок с тритцеть, да коровку, да овечок. Мясцо иссуша, и пловучи, тмъ лто питались. Стало пищи скудать, и мы з братьею Бога помолили, и Христос нам дал изубря, болынова звря, тмъ и до Байкалова моря доплыли.

У моря русскихъ людей наехали – рыбу промышляют и соболи. Ради нам, миленькие, Терентьюшко з братьею; упокоя нас, всево надавали много¹³⁵. Лотку починя и парус скропавъ, пошли чрез море. Окинула нас на море погода, и мы гребми перегреблися: не больно широко о том мсте, или со сто, или с восмъдесятъ верстъ.

Чем к берегу пристали, востала буря втренная, насилу и на берегу мсто обрли от волнъ восходящих. Около его горы высокия, утесы каменныя и зло высоки. Дватцеть тысящъ верст и болыни волочился, а не видал нигд таких горъ. На верху их – полатки и повалуши, врата и столпы и ограда, все богодланное. Чеснокъ на них и лукъ ростетъ болыпи романовъскаго и слатокъ добре. Там же ростутъ и конопли богорасленные, а во дворах травы красны, и цвтны, и благовонны зло. Птиц зло много, гусей и лебедей, по морю, яко снгъ, плавает. Рыба в нем – осетры и таймени, стерледи, омули и сиги, и прочих родовъ много; и зло жирна гораздо, на сковород жарить нельзя осетрины: все жиръ будет. Вода прсная, а нерпы и зайцы великие в нем, – во акиане, на Мезени живучи, такихъ не видал. А все то у Христа надлано человка ради, чтоб, упокояся, хвалу Богу воздавал. А человкъ, сует которой уподобится, дние его,яко снь, преходятъ¹³⁶, – скачетъ, яко козелъ, раздувается, яко пузырь, гнвается, яко рысь, сьесть хощет, яко змия, ржетъ, зря на чужую красоту, яко жребя, лукавует, яко бсъ¹³⁷, насыщался невоздержно, без правила спитъ, Бога не молит, покаяние отлагаетъ на старость; и потом исчезаетъ, и не вемъ, камо отходит – или во свтъ, или во тьму, день Судный явитъ коегождо. Простите мя, аз согршил паче всхъ человк!

Таже в русские грады приплыли¹³⁸. Въ Енисйске зимовал, и, плывше лто, в Тобольске зимовал¹³⁹. Грхъ ради наших война в то время в Сибири была¹⁴⁰: на Оби-реке предо мною наших человкъ з дватцеть иноземцы побили. А и я у них былъ в руках: подержавъ у берега, да и отпустили, Богъ изволил. Паки на Ирътише скопом стоятъ иноземцы, ждут березовскихъ¹⁴¹ наших побити. А я к нимъ и привалил к берегу. Он меня и опъступили. И я, ис судна вышед, с ними кланяяся, говорю: «Христос с нами уставися!» Варъвари же Христа ради умягчилися и ничево мн зла не сотворили, Богъ тако изволил. Торговали со мною и отпустили меня мирно. Я, в Тоболескъ приехавъ, сказываю, – и люди вс дивятся¹⁴².

Потом и к Москв приехал¹⁴³. Три годы из Дауръ ехал, а туды пять лтъ волокся, против воды, на восток все ехал, промежду оръдъ и жилищъ иноземъских. И взадъ, и впред едучи, по градом и по селамъ и в пустых мстехъ слово Божие проповдал и, не обинуяся, обличалъ никониянъскую ересь, свидтельствуя истинну и правую вру о Христ Исус.

Егда же к Москв приехалъ¹⁴⁴, государь веллъ поставить меня к руке¹⁴⁵, и слова милостивыя были. Казалося, что и в правду говорено было: «Здорово ли-де, протопоп, живешь? Еще-де веллъ Богъ видатца». И я сопротивъ тово рекъ: «Молитвами святых отецъ нашихъ еще живъ, грешник. Дай, Господи, ты, царь-государь, здрав был на многа лта», и, поцеловав руку, пожал в руках своих, да же бы и впредь меня помнил. Он же вздохнул и иное говорил кое-што. И веллъ меня поставить в Кремл на монастыръском подворье¹⁴⁶. В походы ходя мимо двора моево, благословляяся и кланяяся со мною, сам о здоровье меня спрашивал часто. В ыную пору, миленькой, и шапку уронилъ, поклоняся со мною.

И давали мн мсто, гд бы я захотл, и в духовники звали, чтоб я с ними в вре соединился, аз же вся сия Христа ради вмних яко уметы, поминая смерть, яко вся сия мимо идет. А се мн в Тобольске в тонце сн страшно возвщено было. Ходилъ въ церковь большую и смотрилъ в олтар у них дйства, как просвиры вынимаютъ, – что тараканы просвиру исщиплютъ. И я имъ говорил от Писания и ругалъся их бездлью. А егда привыкъ ходить, такъ и говорить пересталъ, что жалом ужалило: молчать было захотлъ. В царевнины имянины¹⁴⁷, от завтрени пришед, взвалился. Так мн сказано: «Аль-де и ты по толиких бедах и напастех соединяесся с ними? Блюдися, да не полъма растесан будешь!»¹⁴⁸ Я вскочил во ужас велице и палъ предъ иконою, говорю: «Господи, не стану ходить, гд по-новому поютъ». Да и не пошел к обдн к той церкв. Ко инымъ ходил церквам, гд православное пние, и народы учил, обличая их злобсовное и прелестное мудрование.

Да я жъ еще егда былъ в Даурахъ, на рыбной промыслъ к дтям шел по льду зимою, по озеру бежалъ на базлуках¹⁴⁹, – там снгу не живетъ, так морозы велики и льды толсты, близко человка, намерзаютъ, – а мн пить зло захотлось среди озера стало. Воды не знаю гд взять, от жажды итти не могу, озеро веръстъ с восьмъ, до людей далеко. Бреду потихоньку, а сам, взирая на небо, говорю: «Господи, источивый Израилю, в пустыни жаждущему, воду! Тогда и днесь – ты же! Напои меня, имиже вси судбами!» Простите, Бога ради! Затрщалъ лед, яко громъ, предо мною, на высоту стало кидать, и, яко река, разступилъся сюду и сюду и паки снидеся вмсто, и бысть гора льду велика, а мн оставил Богъ пролубку. И дондеже строение Божие бысть, аз на востокъ кланялся Богу. И со слезами припал к пролубке и напилъся воды досыта. Потом и пролубка содвинулась. И я, возставше и поклоняся Господеви, паки побжал по льду, куды мн надобе, к дтямъ¹⁵⁰. И мне столько забывать много для прелести сего вка?!

На первое возвратимся. Видят он, что я не соединяюся с ними, – приказал государь уговаривать меня Стрешневу Родиону, окольничему¹⁵¹. И я потшил ево, – царь то есть, от Бога учиненъ, – помолчалъ маленко. Так меня поманиваютъ: денег мн десеть рублевъ от царя милостыни, от царицы – десеть же Рублевъ, от Лукьяна-духовника¹⁵² – десеть же рублев, а старой другъ, Федором зовутъ, Михайловичь Рътищевъ¹⁵³ – тотъ и 60 рублев, горькая сиротина, далъ; Родионъ Стрешневъ – 10 же рублев, Прокопей Кузьмич Елизаровъ¹⁵⁴ – 10 же рублев. Вс гладятъ, вс добры, всякой боярин в гости зоветъ. Тако же и власти, пестрые и черные¹⁵⁵, кормъ ко мн везутъ да тащатъ, полну клть наволокли. Да мн жо сказано было: с Симеонова дни¹⁵⁶ на Печатной дворъ хотли посадить. Тутъ, было, моя душа возжелала, да дьяволъ не пустил.

Помолчалъ я немного, да вижу, что неладно колесница течетъ, одержалъ ея. Сице написавъ, подал царю: «Царь-государь, – и прочая, как ведется, – подобает ти пастыря смиренномудра матери нашей общей святй Церкви, взыскать, а не просто смиренна и потаковника ересям; таковых же надобно избирати во епископство, и прочих властей; бодръствуй, государь, а не дремли, понеже супостатъ дьявол хощет царство твое проглотить». Да там и многонько написано было¹⁵⁷. Спина у меня в то время заболла, не смогъ сам выбресть и подать, выслалъ на переезд с Феодором юродивым¹⁵⁸.

Он же деръзко х корте приступил и, кром царя, письма не дал никому. Сам у него, протяня руку ис кореты, доставал, да в тснот людъской не достал. Осердясь, веллъ Феодора взять и со всмъ под Красное крыльце¹⁵⁹ посадить. Потом, к обдне пришед, веллъ Феодора к церкв привести, и, взяв у него письмо, велл ево отпустить. Он же, покойник, побывав у меня, сказал: «Царь-де тебя зоветъ», да и меня в церковь потащилъ. Пришедъ пред царя, стал пред ним юродством шаловать, – так ево велл в Чюдов отвести.

Я пред царем стою, поклонясь, на него гляжу, ничего не говорю. А царь, мн поклонясь, на меня стоя глядитъ, ничего жъ не говорит. Да так и разошлись.

С тхъ мстъ и дружбы только: онъ на меня за письмо кручинен стал, а я осердился же за то, что Феодора моего под начал послалъ.

Да и комнатные¹⁶⁰ на меня же: «Ты-де не слушаешь царя», да и власти на меня же: «Ты-де нас оглашаешь царю и в писм своем бранишь, и людей-де учишь ко церквам к пнию нашему не ходить». Да и опять стали думать в ссылку меня послать.

Феодора сковали в Чюдове монастыре, – Божиею волею и желза разсыпалися на ногахъ. Он же влзъ посл хлбов в жаркую печь, на голомъ гузн ползая, на поду крохи побиралъ. Черн-цы же, видвъ, бгше, архимариту сказали, что нын Павелъ-митрополитъ¹⁶¹, он же и царю извстилъ. Царь, пришед в монастырь, честно Феодора приказал отпустить: гд-де хочет, тамъ и живет. Онъ ко мн и пришел. Я ево отвелъ къ дочери своей духовной, к боярон к Федосье Морозове, жить¹⁶².

Таже меня в ссылъку сослали на Мезень¹⁶³. Надавали было добрые люди кое-чево, все осталося тутъ, токмо з женою и дтьми повезли; а я по городомъ паки их, пестрообразных зверей, обличал.

Привезли на Мезень и, полтара года держав, паки одново к Москв поволокли¹⁶⁴. Токмо два сына со мною сьехали¹⁶⁵, а прочий на Мезен осталися вси.

И привезше к Москв, подержавъ, отвезли в Пафнутьевъ монастырь¹⁶⁶. И туды присылка была, тожъ да тожъ говорят: «Долго ли теб мучить нас? Соединись с нами!» Я отрицаюся, что от бсовъ, а он лзутъ в глаза. Скаску имъ тутъ написалъ¹⁶⁷ з большою укоризною и бранью и послалъ с посланникомъ их: Козьма, дьякон ярославской¹⁶⁸, приежал с подьячим патриарша двора. Козьма-та не знаю, коего духа человкъ: въяв уговаривает меня, а втай под-крепляетъ, сице говоря: «Протопопъ, не отступай ты старова тово благочстия! Велик ты будешь у Христа человкъ, какъ до конца претерпишь! Не гляди ты на нас, что погибаем мы!» И я ему говорил, чтоб он паки приступил ко Христу. И он говорит: «Нельзя, Никон опуталъ меня!» Просто молыть, отрекся пред Никоном Христа, такъ уже, бдной, не сможетъ встать. Я, заплакавъ, благословил ево, горюна: больши тово нчево мн длать, то вдает с ним Богъ.

Таже, державъ меня в Пафнутьеве на чепи десеть недль, опять к Москв свезли, томнова человка, посадя на старую лошедь. Пристав созади: побивай да побивай, иное вверхъ ногами лошедь в грязи упадет, а я – через голову. И днем одным перемчали девяносто веръстъ, еле живъ дотащился до Москвы.

Наутро ввели меня в Крестовую, и стязався власти со мною много¹⁶⁹, потом ввели в соборную церковь. По «Херувимской», в обдню, стригли и проклинали меня¹⁷⁰, а я сопротиво их, враговъ Божиих, проклинал. Посл меня в туже обдню и дьякона Феодора стригли и проклинали¹⁷¹. Мятежно сильно в обдню ту было.

И, подержавъ на патриархов двор, вывели меня ночью к Спальному крыльцу; голова досмотрил и послал в Тайнишные водяные ворота. Я чаял, в реку посадят – ано от Тайных длъ шишъ анътихристовъ стоитъ, Дементей Башмаковъ¹⁷², дожидается меня; учал мн говорить: «Протопопъ, веллъ теб государь сказать, «не бось-де ты никово, надйся на меня». И я ему поклонясь, а сам говорю: «Челом, – реку, – бью на ево жалованье, какая онъ надежда мн; надежда моя Христос!» Да и повели меня по мосту за реку. Я, идучи, говорю: «Не надйтеся на князя, на сыны чело-вческия, в нихже нсть спасения»¹⁷³, и прочая.

Таже полуголова Осипъ Саловъ¹⁷⁴ со стрельцами повез меня к Никол на Угршу в монастырь. Посмотрю – ано предо мною и дьякона тащатъ. Везли болотами, а не дорогою до монастыря, и, привезше, в полатку студеную над ледником посадили. И прочих, дьякона и попа Никиту Суздальскаго¹⁷⁵, в полаткахъ во иныхъ посадили. И Стрельцовъ человкъ з дватцеть с полуголовою стояли. Я сидл семнатцеть недль, а он, бдные, изнемогли и повинились, сидя пятнацеть недль. Так их в Москву взяли опять, а меня паки в Пафнутьевъ перевезли¹⁷⁶ и там в полатке, сковавъ, держали близко з год.

А какъ на Угрше былъ, тамо и царь приходил и посмотря около полатки, вздыхая, а ко мн не вошел; и дорогу было приготовили, насыпали песку, да подумал-подумал, да и не вошел; полуголову взял и с ним кое-што говоря про меня да и поехал домой. Кажется, и жаль ему меня, да, видишь, Богу уш то надобно так.

Опосл и Воротынъской князь-Иван¹⁷⁷ в монастырь приезжалъ и просился ко мн, так не смли пустить. Денегъ, бдной, громаду в листу подавал. И денегъ не приняли. Посл, в другое лто на Пафнутьеве подворье в Москв я скованъ сидлъ, такъ онъ ехал в корте нарокомъ мимо меня, и благословилъ я ево, миленькова. И вс бояря-те добры до меня, да дьяволъ лих. Хованъскова князь-Ивана¹⁷⁸ и батогами за благочестие били в Верху; а дочь-ту мою духовную Федосью Морозову и совсмъ разорили, и сына ея Ивана Глбовича, уморили, и сестру ея княгиню Евдокю Прокопьевну, дочь же мою духовную, с мужемъ и з дтьми, бивше, розвели. И нын мучат всхъ¹⁷⁹, не велятъ вровать въ старова Сына Божия, Спаса Христа, но к новому богу, антихристу, зовутъ. Послушай их, кому охота жупела и огня, соединись с ними в преисподний адъ! Полно тово.

В Никольском же монастыр мн было в полатке в Вознесениевъ день Божие присщение; в Царев послании писано о томъ, тамо обрящеши¹⁸⁰.

А егда меня свезли в Пафнутьевъ монастырь, тутъ келарь Никодимъ сперва до меня был добръ в первомъ году, а в другой привоз ожесточалъ, горюнъ: задушил было меня, завалял и окошка, и дверь, и дыму нгд было итти. Тошне мн было земляные тюрмы: гд сижу и емъ, тутъ и ветхая вся – срание и сцание; прокурить откутаютъ, да и опять задушатъ. Доброй человк, дворянин, другъ, Иваном зовутъ, БогдановичьКамынинъ¹⁸¹, въкладчикъ в монастыр, и ко мн зашелъ, да на келаря покричал, и лубье, и все без указу розломалъ, такъ мн с тхъ мстъ окошко стало и отдух. Да что на него, келаря, дивить! Вс перепилися табаку тово, что у газскаго митрополита 60 пудъ выняли напослдокъ¹⁸², да домру, да иные монастыръские тайные вещи, что игравше творятъ. Согршил, простите! Не мое то дло, то вдаютъ он, своему владыке стоятъ или падаютъ. То у них были законоучителие и любимые риторы.

У сего же я Никодима-келаря на Велик день¹⁸³ попросился для празника отдохнуть, чтоб веллъ, двери отворя, посидть. И онъ, меня наругавъ, отказалъ жестоко, какъ захотелось ему; таже, пришед в клью, разболлъся. И масломъ соборовали, и причащали, – тогда-сегда дохнетъ. То было в понедлникъ свтлой. В нощъ же ту против вторника пришел ко мн с Тимофемъ, келейником своим, он келарь; идучи в темницу, говоритъ: «Блаженна обитель, блаженна и темница, таковых иметъ в себ страдальцов! Блаженны и юзы!» И палъ предо мною, ухватился за чепъ, говоритъ: «Прости, Господа ради, прости! Согршил пред Богомъ и пред тобою, оскорбилъ тебя, и за сие наказал меня Богъ». И я говорю: «Какъ наказал, повжд ми!» И онъ паки: «А ты-де самъ, приходя и покадя, меня пожаловалъ, поднял, что-де запираесся! Ризы-де на теб свтлоблещащияся и зло красны были!»

А келейник ево, тут же стоя, говоритъ: «Я, батюшко-государь, тебя под руку велъ ис кльи проводя, и поклонилъся теб». И я, уразумвъ, сталъ ему говорить, чтоб онъ иным людям не сказывал про сие. Он же со мною спрашивался, какъ ему жить впред по Христ: «Или-де мн велишь покинуть все и в пустыню поити?» И я ево понаказалъ и не веллъ ему келарства покидать, токмо бы хотя втайн старое благочестие держалъ. Он же, поклоняся, отиде к себ, а наутро за трапезою всей братье сказалъ. Людие же безстрашно и дерзновенно ко мн побрели, благословения просяще и молитвы от меня; а я их словом Божиим пользую и учю. Въ то время и враги кои были, и т тут примирилися. Увы мн! Коли оставлю суетный сей вкъ! Писано: «Горе, емуже рекутъ добре вси человцы»¹⁸⁴. Воистинно, не знаю, какъ до краю доживать. Добрых длъ нтъ, а прославилъ Богъ; да то вдаетъ онъ – воля ево!

Тут же приежалъ и Феодоръ, покойникъ, з дтми ко мн побывать¹⁸⁵ и спрашивался со мною, какъ ему жить: «В рубашке ль-де ходить али платье вздть?¹⁸⁶ Еретики-де ищутъ меня. Был-де я на Резани, у архиепископа Лариона¹⁸⁷ скованъ сидлъ, и злод жестоко мучили меня; рткой день плетьми не бивше пройдетъ; а нудили-де к причастью своему; и я-де уже изнемогъ и не вдаю, что сотворю. В нощи з горестию великою молихся Христу, да же бы меня избавилъ от них, и всяко много стужалъ. А се-де чепь вдругъ грянула с меня, и двери-де отворились. Я-де, Богу поклонясь, и побрелъ ис полаты вонъ. К воротам пришелъ, – ано и ворота отворены! Я-де и управился путем. К свту-де ужъ далеконько дорогою бреду. А се двое на лошадях погонею за мною бегутъ. Я-де-таки подле стороны дороги бреду: он-де и пробжали меня. А се-де розсвтало, – едутъ противъ меня назадъ, а сами меня бранят: «Ушелъ-де, блядин сын! Гд-де ево возьмшъ?» Да и опять-де проехали, не видали меня. Я-де помаленку и к Москв прибрлъ. Какъ нын мн велишь: туды ль-де паки мучитца итти или-д здсь таитца от них? Как бы-де Бога не прогневить».

Я, подумавъ, веллъ ему платье носить и посред людей, таяся, жить.

А однако не утаилъ, нашелъ дьявол и в платье и веллъ задавить. Миленькой мой, храбрый воин Христовъ былъ! Зло вра и ревность тепла ко Христу была; не видалъ инова подвижника и слезоточца такова. Поклонов тысящу откладетъ да сядетъ на полу и плачет часа два или три. Жилъ со мною лто в одной изб; бывало, покою не дастъ. Мн еще немоглось в то время; в комнатке двое нас; и много часа три полежитъ да и встанет на правило. Я лежу или сплю, а онъ, молясь и плачючи, приступит ко мн и станетъ говорить: «Какъ теб сорома нт? Веть ты протопопъ. Чем было теб нас понуждать, а ты и самъ ленивъ!» Да и роскачает меня. Онъ кланяется за меня, а я сидя молитвы говорю: спина у меня болла гораздо. Онъ и самъ, милеькой, скорбенъ былъ: черевъ из него вышло три аршина, а вдругоряд – пять аршинъ, от тяготы зимныя и от побой. Бродилъ в одной рубашке и босиком на Устюге годовъ с пять, зло велику нужду терплъ от мраза и от побой. Сказывал мн: «Ногами-теми, что кочением мерзлым, по каменью-тому-де бью, а какъ-де в тепло войду, зло-де рветъ и болитъ, какъ-де сперва учал странствовати; а се-де лехче, да лехче, да не стало и болть».

Отецъ у него в Новегороде, богатъ гораздо, сказывал мн, – мытоимецъ-де, Феодором же зовут; а онъ уроженецъ мезенской, и баба у него, и дядя, и вся родня на Мезени. Богъ изволилъ, и удавили его на вислице отступники у родни на Мезени¹⁸⁸.

А уродъствовать-тово какъ общался Богу, да солгал, такъ-де морем ездил на ладье к городу с Мезени, «и погодою било нас, и, не вдаю-де какъ, упалъ в море, а ногами зацепился за петлю и долго вислъ: голова в вод, а ноги вверху; и на умъ-де взбрело общание, яко не солъгу, аще от потопления мя Богъ избавит. И не вмъ-де, кто, силен, выпехнул меня из воды на полубы. С тхъ-де мстъ стал странствовать».

Домой приехавъ, житие свое двъством прошел, Богъ изволил. Многие борьбы блудныя бывали, да всяко сохранилъ Владыко. Слава Богу о нем, и умер за християнъскую вру! Добро, онъ уже скончал свой подвигъ. Какъ-то еще мы до пристанища доедем? Во глубин еще пловем, берегу не видть, грести надобе прилжно, чтоб здорово за дружиною в пристанище достигнуть. Старец, не станем много спать: дьяволъ около темниц наших бодро зло ходитъ, хочется ему нас гораздо! Да силен Христос и нас не покинуть. Я дьявола не боюсь, боюсь Господа, своего Творца, и Содтеля, и Владыки. А дьяволъ – какая диковина, чево ево боятца! Боятца подобаетъ Бога и заповди его соблюдати, так и мы со Христомъ ладно до пристанища доедем.

И Афонасей-уродивый крпко же житье проходил, покойник, сынъ же мн былъ духовной, во иноцех Авраамий¹⁸⁹; ревнив же о Христ и сей былъ гораздо, но нравомъ Феодора смирне. Слез река же от очию истекала, так же бос и в одной рубашке ходил зиму и лто и много же терплъ дождя и мраза. Постригшися, и в пустыни пожил, да отступники и тово, муча много, и сожгли в огн на Москв на Болот¹⁹⁰. Пускай ево, испекли хлбъ сладок Святй Троиц. Павел Крутицкий за бороду ево драл и по щокам бил своими руками, а онъ истиха Писанием обличал их отступление. Таже и плетьми били и, муча всяко, кончали во огн за старую нашу християнскую вру, он же скончался о Христ Исус, посл Феодорава удавления два года спустя.

И Лука Лаврентиевич, сынъ же мн былъ духовной, что на Мезени вмсте с Феодором удавили т же отступники, на висилице повся, смирен нравъ имл, покойникъ, говорил – яко плакал, москвитин родом, у матери-вдовы сынъ был единочаденъ, сапожник чиномъ, молод лты, годовъ в полтретьятцеть, да умъ столтен. Егда вопроси его Пилатъ: «Какъ ты, мужик, крестисся?», он же отвща: «Какъ батюшко мой протопоп Аввакумъ, такъ и я крещуся». И много говоря, предаде его в темницу. Потом с Москвы указали удавить, так же, что и Феодора, на висилице повся; он же и скончалъся о Христ Исус.

Милые мои, сердечные други, помогайте и нам, бднымъ, молитвами своими, да же бы и нам о Христ подвигъ сей мирно скончати.

Полно мн про дтей тх говорить, стану паки про себя сказывать.

Как ис Пафнутьева монастыря привезли меня к Москв¹⁹¹, и, на подворье поставя, многажды водили в Чюдовъ, грызлися, что собаки, со мною власти¹⁹². Таже передъ вселенъских привели меня патриарховъ, и наши вс тут же сидятъ¹⁹³, что лисы. Много от Писания говорил с патриархами, Богъ отверъзъ уста мое гршные, и посрамил ихъ Христос устами моими. Послднее слово со мною говорили: «Что-де ты упрям, Аввакумъ? Вся-де наша Палестина, и серби, и алъбанасы, и волохи, и римляня, и ляхи, вс-де трема персты крестятся, одинъ-де ты стоишь во своем упоръств и крестисся пятью перъсты! Так-де не подобаетъ».

И я имъ отвщалъ о Христ сице: «Вселенстии учителие! Римъ давно упалъ и лежит невсклонно, а ляхи с ним же погибли, до конца враги быша християном. А и у вас православие пестро стало от насилия турскаго Магмета¹⁹⁴, да и дивить на вас нельзя, немощни есте стали. И впредь приезжайте к нам учитца: у нас, Божиею благодатию, самодержство. До Никона-отступника у наших князей и царей все было православие чисто и непорочно, и Церковь была немятежна. Никонъ-волкъ со дьяволом предали трема перъсты креститца. А первые наши пастыри, якоже сами пятию перъсты крестились, такоже пятию перъсты и благославляли по преданию святых отецъ наших, Мелетия Антиохийскаго и Феодорита Блаженнаго, Петра Дамаскина и Максима Грека¹⁹⁵. Еще же и московский помстный бывый собор при цар Иванн¹⁹⁶ так же слагати перъсты и креститися и благословляти повелеваетъ, якоже и прежний святии отцы, Мелетий и прочий, научиша. Тогда, при цар Иван на собор быша знаменоносцы: Гурий, Смоленский епископъ, и Варсонофий Тверский, иже и быша казанские чюдотворъ-цы¹⁹⁷, и Филиппъ, Соловецкий игуменъ, иже и митрополитъ Московской¹⁹⁸, и иные от святых русских».

И патриарси, выслушавъ, задумалися. А наши, что волчонки, вскоча, завыли и блевать стали на отцовъ своих, говоря: «Глупы-де были и не смыслили наши святые, неучоные люди были и грамот не умли, – чему-де им врить?»

О, Боже святый! Како претерп святых своих толикая досаждения! Мн, бедному, горько, а длать нчева стало; побранил ихъ, колко могъ, и послднее рек слово: «Чистъ есмъ аз и прах прилпший от ногъ своих оттрясаю пред вами, по писанному: “Лу тче един, творяй волю Божию, нежели тмы беззаконных! V". Так на меня и пуще закричали: «Возьми, возьми его! Всхъ нас обезчестил!», да толкать и бить меня стали. И патриархи сами на меня бросились грудою, человкъ их с сорокъ, чаю, было, вс кричатъ, что татаровя. Ухватил дьякъ Иванъ Уаровъ²⁰⁰ да и потащилъ меня. И я закричал: «Постой, не бейте!» Так он вс отскочили.

И я толмачю архимариту Денису²⁰¹ стал говорить: «Говори, Денис, патриархам: апостолъ Павелъ пишетъ: “Таковъ нам подобаше архиерей: прподобенъ, незлобивъ”²⁰², и прочая. Авы, убивше человка неповинна, какъ литоргисать станете?» Такъ он сли. И я, отшед ко дверям, да на бокъ повалился, а самъ говорю: «Посидите вы, а я полежу». Такъ он смются: «Дуракъ-де протопоп-от, и патриарховъ не почитает». И я говорю: «Мы уроди Христа ради! Вы славни, мы же безчестни! Вы сильни, мы же немощни!»²⁰³

Потом паки ко мн пришли власти и про «аллилуия» стали говорить со мною. И мн Христос подалъ: Дионисиемъ Ареопагитом римскую ту блядь посрамил в них. И Евфимей, чюдовской келарь²⁰⁴, молылъ: «Правъ-де ты, нчева-де нам болыни тово говорить с тобою». И повели меня на чепь.

Потом полуголову царь прислал со стрельцами, и повезли меня на Воробьевы горы; тут же – священника Лазаря²⁰⁵ и старца Епифания²⁰⁶, обруганы и острижены, как и я был прежде. Поставили нас по разным дворам. Неотступно 20 человкъ стрельцов, да полуголова, да сотник над нами стояли: берегли, жаловали, и по ночам с огнем сидли, и на дворъ срать провожали. Помилуй их Христос! Прямые добрые стрельцы те люди, и дти таковы не будут, – мучатся туды жо, с нами возяся. Нужица-та какова прилунится, и он всяко, миленькие, радютъ. Да што много разсуждать, у Спаса он лутче чернъцовъ тхъ, которые клабуки-те рогатые ставцами-тми носятъ²⁰⁷. Полно он, горюны, испиваютъ допьяна да матерны бранятся, а то бы он и с мучениками равны были. Да што же длать, и такъ их не покинетъ Богъ.

Таже нас перевезли на Ондревъское подворье²⁰⁸. Тутъ приезжал ко мн шпынять от Тайныхъ длъ Дементей Башмаков; быт-то без царева вдома былъ, а опосл бывше у меня, сказал – по цареву велнию былъ. Всяко, бдные, умышляютъ, какъ бы им меня прельстить, да Богъ не выдастъ за молитвъ Прчистые Богородицы, она меня, помощница, обороняет от них.

А на Воробьевыхъ горах дьякъ конюшей Тимофей Марковъ²⁰⁹ от царя присылай и у всхъ былъ, – много кое-чево говоря, с крико розошлись и со стыромъ болшимъ. Я посл ево написал послание²¹⁰ и с сотником Иваном Лобковым к царю послалъ: кое о чем многонко поговоря, и благословение ему, и царице, и дтям приписалъ.

Потомъ, держав на Воробьевых горахъ, и на Ондревскомъ подворье, и в Савине слободке²¹¹, к Никол на Угршу перевезли. Тут голову Юрья Лутохина²¹² ко мн опять царь присылалъ и за послание «спаси Богъ» с поклономъ большое сказал и, благословения себ и цариц и дтям прося, молитца о себ приказал.

Таже опять нас в Москву ввезли, на Никольское подворье, и взяли о правоврии еще скаски у насъ²¹³. Потом многажды ко мн присыланы были Артемон и Дементий²¹⁴, ближние ево, и говорили царевым глаголомъ. «Протопопъ, вдаю-де я твое чистое и непорочное и богоподражателное житие, прошу-де благославения твоего с царицею и дтми, помолися о насъ», – кланяючися посланник говорит. Я-су и нын по немъ тужу, силно мн ево жаль. И паки он же: «Пожалуй-де, послушай меня, соединись со вселенъскими тми хотя чем небольшим!» И я говорю: «Аще мн и умереть – со отступниками не соединюсь! Ты, реку, царь мой, а имъ какое дло до тебя? Потеряли, реку, своево царя латыши безвриемъ своим, да и тебя сюды приехали проглотить; не сведу рукъ с высоты, дондеже отдаст тебя мн Богъ!»

И много тхъ присылок было. Говорено кое о чем не мало, – день Судный явитъ. Послднее слово реклъ: «Гд ты ни будешь, не забывай нас в молитвах своих!» Я и нын, гршной, елико могу, молюся о немъ. Аще и мучит мя, но царь бо то есть; бывало время, и впрямь добръ до нас бывалъ. До Никона-злодя, прежде мору, х Казанъской пришедъ, у руки мы были, яйцами нас длилъ; и сынъ мой Иванъ, маленекъ еще был, и не прилунился подле меня, а онъ, государь, знает гораздо ево, послалъ брата моево роднова сыскивать робенка, а самъ долго стоя ждалъ, докамстъ братъ на улице робенъка сыскалъ. Руку ему даетъ целовать, и робенок глупъ, не смыслитъ, видиъ, что не поп, такъ не хочетъ целовать. И государь самъ руку к губамъ робенку принес, два яйца ему далъ и погладил по голове. Ино-су и сие нам надобе не забывать, не от царя намъ мука сия, но грхъ ради нашихъ от Бога дьяволу попущено озлобити нас, да же, искусяся нын, вечнаго искушения уйдемъ. Слава Богу о всемъ!

Таже братию, Лазаря и старца, казня, вырзавъ языки, а меня и Никифора-протопопа²¹⁵ не казня, сослали нас в Пустозерье²¹⁶.

А двоихъ сыновъ моихъ, Ивана и Прокопья, оставили на Москв за поруками; и он, бдные, мучились годы с три, уклонялся от смерти властелинскова навта, гд день, гд ночь, – никто держать не сметъ, – и кое-какъ на Мезень к матери прибрели. Не пожили и з годъ – ано и в землю попали²¹⁷. Да пускай, лутче пустые бродни, чем по улицам бродить. Я безпрестанно Бога о том молю: «Господи, аще хотимъ, аще и не хотим, спаси нас!» И Господь и промышляетъ о нашемъ спасении помаленку; пускай потерпимъ токо, а то пригодится н въ кую пору; тогда слюбится, какъ время будет.

Аз же ис Пустозерья послалъ к царю два посланья²¹⁸, – одно не велико, а другое больше: говорилъ кое о чемъ ему много. В послании ему сказалъ и богознамения, показанная мн не в одно время, – тамо чтый да разуметъ. Еще же от меня и от братьи дьяконово снискание послано в Москву, правоврнымъ гостинца – книга «Отвтъ православныхъ»²¹⁹, и от Лазаря священника два послания: царю и патриарху²²⁰.

И за вся сия присланы к нам гостинцы: повсили в дому моемъ на Мезени на виселице двух человкъ, дтей моих духовных, – Феодора преждереченнаго юродивого да Луку Лаврентьевича²²¹, рабы Христовы, свты мои, были. И сыновъ моихъ двоих Ивана и Прокопья велено же повсить. И он, бдные, испужався смерти, повинились: «Виноваты пред Богомъ и пред великим государемъ», а невдомо, что своровали. Такъ их и с матерью троих закопали в землю. Да по правилам так он здлали, спаси Богъ. Того ради, робята: не бойтеся смерти, держите старое благочестие крпко и непополъзновенно! А мать за то сидитъ с ними, чтоб впредь дтей подкрпляла Христа ради умирати и жила бы, не розвшавъ уши. А то баба, бывало, нищих кормитъ, стороннихъ научаетъ, какъ слагать перъсты и креститца и творить молитва, а дтей своих и забыла подкрепить, чтоб на висилицу пошли и з доброю дружиною умерли заодно Христа ради.

Ну да Богъ вас проститъ, не диво что такъ здлали, и Петръ-апостолъ нкогда убоялся смерти и Христа отрекся, и о семъ плакася горько²²², таже помилованъ и прощенъ бысть. А и о вас нкогда молящу ми ся тощно, и видвъ вашу пред собою темницу и вас троих на молитв стоящих в вашей темнице, а от вас три столпа огненны к небесам стоятъ простерты. Аз с тхъ мстъ обрадовалъся, и лехче мн стало, яко покаяние ваше принял Богъ. Слава о сем Богу!

Таже тот же Пилатъ, полуголова Иванъ Елагин²²³, был у нас в Пустозерье и взял у нас скаску²²⁴, сице реченно: год и мсяцъ, и паки: «Мы святых отецъ предание держимъ неизмнно, а Паися Александръскаго патриарха с товарыщи еретическое соборище проклинаемъ»; и иное там говорено многонько, и Никону-еретику досталось.

По сем привели нас к плахе и прочитали наказ: «Изволил-де государь и бояря приговорили – тебя, Аввакума, вмсто смертные казни учинить струб в землю и, здлавъ окошко, давать хлбъ и воду, а прочим товарищам рзать без милости языки и счь руки». И я, плюнувъ на землю, говорилъ: «Я, реку, плюю на ево кормлю; не едше умру, а не предамъ благоврия». И по том повели меня в темницу, и не елъ дней з десяток, да братья велли.

Таже священника Лазаря взяли и вырзали языкъ из горла; кровь попошла да и перестала; онъ в то время без языка и паки говорить сталъ. Таже, положа правую руку на плаху, по запястье отскли, и рука отсченая, лежа на земли, сложила сама по преданию перъсты и долго лежала пред народы, исповдала, бдная, и по смерти знамение Спасителево неизмнно. Мн-су и самому сие чюдно: бездушная одушевленных обличаетъ! Я на третей день у Лазаря во рт рукою моею гладил – ино гладко, языка нтъ, а не болитъ, далъ Богъ; а говоритъ, яко и прежде. Играетъ надо мною: «Щупай, протопопъ, забей руку в горло-то, небось не откушу!» И смхъ с ним, и горе! Я говорю: «Чево щупать, на улице язык бросили». Он же сопротивъ: «Собаки он, вражьи дти! Пускай мои едятъ языки!» Первой у него лехче и у старца на Москв рзаны были, а нын жестоко гораздо. А по дву годах и опять иной язык вырос, чюдно, с первой жо величиною, лишо маленько тупенек.

Таже взяли соловецкаго пустынника старца Епифания; он же моливъ Пилата тощн и зло умильн, да же повелитъ отсщи главу его по плеча, вры ради и правости закона. Пилатъ же отвща ему, глагола: «Батюшко, тебя упокоить, а самому мн гд дтца? Не смю, государь, такъ здлать». И не послушавъ полуголова старцова моления, не отсче главы его, но повел язык его вырзать весь же.

Старец же, прекрестя лице свое, и рече, на небо взирая: «Господи, не остави мя, гршнаго!», – и вытяня своима рукама языкъ свой, спекулатару на нож налагая, да же не милуя его ржетъ. Палач же, дрожа и тресыйся, насилу выколупалъ ножемъ языкъ из горла, ужас бо обдержаше ево и трепетенъ бяше²²⁵. Палач же, пожаля старца, хотя ево руку по составамъ резать, да же бы зажило впредь скоре; старец же, ища себ смерти, поперегъ костей веллъ отсщи, и отскоша четыр перъста. И сперва говорил гугниво. Таже молилъ Прчистую Богоматерь, и показаны ему оба языки, московской и пустозеръской, на воздухе; он же, единъ взяв, положил в ротъ свой; и с тхъ мстъ стал говорить чисто и ясно, а язык совершенъ обртеся во рт.

Посем взяли дьякона Феодора и язык вырзали весь же, осталъся кусочик в горл маленекъ, накось рзанъ, не милость показуя, но руки не послужили, – от дрожи и трепета ножъ из рукъ валилъся. Тогда на той мре и зажил, а опосл и паки с прежней вырос, лише маленко тупенек. Во знамение Богъ так устроилъ, да же разумно неврному, яко рзан. Мы, врни суть, и без знамения вруемъ старому Христу Исусу, Сыну Божию, свту, и преданное от святых отецъ старобытное в церкви держим неизмнно; а ие кому недоразумно, тотъ смотри на знамение и подкрпляйся.

У него же, дьякона, отскли руку поперегъ ладони, и все, дал Богъ, здорово стало, по-прежнему говоритъ ясно и чисто. И у него вдругоряд же язык рзан, на Москв менши ныншняго рзано было. Пускай никонияня, бдные, кровию нашею питаются, яко медъ испивая!

Таже осыпали нас землею: струбъ в земл, и паки около земли другой струбъ, и паки около всехъ общая ограда за четырьми замками; стражие же десятеро с человкомъ стрежаху темницу²²⁶.

Мы же, здсь, и на Мезени, и повсюду сидящии в темницах, поем пред Владыкою Христомъ, Сыномъ Божиим, Псни Псням, ихже Соломан восптъ, зря на матерь Вирсавию: «Се еси добра, прекрасная моя! Се еси добра, любимая! Очи твои горятъ, яко пламень огня; зубы твои блы паче млека; зрак лица твоего паче солнечных лучь; и вся в красот сияешь, яко день в сил своей! Аминь»²²⁷. Хвала о Церкв²²⁸.

Посем, у всякаго правоврна прощения прошу. Иное было, кажется, и не надобно говорить, да прочтох Дяния апостольская и Послания Павлова, – апостоли о себ возвщали жо, егда Богъ содлаетъ в них. Не нам, Богу нашему слава! А я ничтоже есмъ. Рекох и паки реку: аз есмъ гршникъ, блудник и хищник, тать и убийца, друг мытаремъ и гршникамъ и всякому человку окаянной лицемрецъ. Простите же и молитеся о мн, а я – о вас, чтущихъ сие и послушающих. Неука я человкъ и несмысленъ гораздо, болыни тово жить не умю, а что здлаю я, то людямъ и сказываю; пускай Богу молятся о мн. В день вка вси же познаютъ содланная мною – или добрая, или злая. Но аще и не ученъ словомъ, но не разумом; не ученъ диалектика, и риторики, и философии, а разумъ Христовъ в себ имам, якоже и апостолъ глаголетъ: «Аще и невжда словомъ, но не разумомъ»²²⁹.

Еще вам про невжество свое скажу. Зглупалъ, отца своего заповдь преступил, и сего ради дом мой наказанъ бысть. Внимай, Бога ради, и молися о мн.

Егда еще я был попом, духовникъ царевъ Стефан Внифаньтиевичь благословил меня образом Филиппа митрополита да книгою Ефрема Сирина²³⁰, – себя пользовать, прочитал, и людей. А я, окаянной, презрвъ благословление отеческое и приказ, ту книгу брату двоюродному, по докуке ево, на лошедь променял. У меня же в дому былъ братъ мой родной, именем Евфимей, зло грамот былъ гораздъ и о церкв велико прилжание имлъ, напослдок взятъ был к большой царевн в Веръхъ²³¹, а в мор и з женою преставился. Сей Евфимей лошедь сию поил и кормил и гораздо об ней прилжал, презирая и правило многажды.

И вид Богъ неправду з братом в нас, яко неправо ходим по истинн: я книгу променял, отцову заповдь преступил, а братъ, правило презирая, о скотин прилжалъ, – изволил нас Владыко сице наказать. Лошедь ту по ночам и в день в конюшн стали бси мучить: всегда заезжена, мокра и еле стала жива. Я недоумюся, коея ради вины бсъ озлобляетъ нас так. И в день недльный посл ужины, в келейном правил на полунощнице, братъ мой Евфимей говорилъ кафизму «Непорочную»²³² и завопилъ высоким гласом: «Призри на мя и помилуй мя!»²³³ и, испустя книгу из рукъ, ударился о землю, от бсовъ бысть пораженъ, начал неудобно кричать и вопить, понеже бси жестоко мучиша его.

В домуже моем иные родные два брата, Козьма и Герасим, больши ево, а не смогли ево держать. И всхъ домашних, человкъ с тритцеть, держа ево, плачютъ пред Христомъ и, моляся, кричатъ: «Господи, помилуй! Согршили пред тобою, прогнвали Благость твою! За молитвъ святых отецъ наших помилуй юношу сего!» А онъ пущи бсится, и бьется, и кричит, и дрожитъ.

Аз же помощию Божиею в то время не смутился от голки бсовския тоя, – кончавше правило обычное, паки начах Христу и Богородице молитися, со слезами глаголя: «Всегосподованная госпоже Владычице моя Пресвятая Богородице! Покажи ми, за которое мое согршение таковое быст ми наказание, да уразумвъ, каяся пред Сыном твоим и пред тобою, въпредь тово не стану длать!» И плачючи, послал во церковь по Потребник и по святую воду сына моего духовного Симеона, юношу лт в четырнатцеть, таков же, что и Евфимей; дружно меж себя живуще Симеонъ со Евфимием, книгами и правилом другъ друга подкрепляюще и веселящеся оба, в подвиге живуще крпко, в пост и молитв.

Той же Симеон, по друге своем плакавъ, сходилъ во церковь и принес книгу и святую воду. И начах аз дйствовать над обуреваемым молитвы Великаго Василия. Онъ мн Симеонъ кадило и свщи подносил и воду святую, а прочий беснующагося держали. И егда в молитв дошла рчь: «Аз ти о имени Господни повелеваю, душе нмый и глухий, изыди от создания сего и к тому не вниди в него, но иди на пустое мсто, идже человкъ не живетъ, но токмо Богъ призираетъ»²³⁴, бс же не слушаетъ, не идетъ из брата. И я паки туже рчь вдругорядъ, и бсъ еще не слушаетъ, пущи мучитъ брата.

Охъ, гор, какъ молыть! И соромъ, и не смю! Но по повелнию старца Епифания говорю, коли уж о сем онъ приказалъ написать. Сице было: взялъ я кадило и покадилъ образы и бснова, и потомъ ударилъся о лавку, рыдавъ на многъ час. Возставше, в третьие ту же Василиеву рчь закричалъ к бсу: «Изыди от создания сего!» Бс же скорчилъ в кольцо брата и, пружався, изыде и слъ на окошке. Брат же бывъ яко мертвъ.

Аз же покропилъ ево святою водою, он же, очхнясь, перъстом мн на окошко, на бса сидящаго, указуетъ, а самъ не говорит, связавшуся языку его. Аз же покропилъ водою окошко – и бсъ сошелъ в жерновый угол. Брат же паки за ним перъстомъ указует. Аз же и там покропилъ водою – бсъ же оттоля пошел на печь. Брат же и там ево указуетъ – аз же и там тою же водою. Брат же указалъ под печь, а сам прекрестился. И я не пошел за бсом, но напоил брата во имя Господне святою водою.

Он же, вздохня из глубины сердца, ко мн проглагола сице: «Спаси Богъ тебя, батюшко, что ты меня отнял у царевича и у двух князей бсовских! Будет теб бить челом брат мой Аввакумъ за твою доброту. Да и мальчику тому спаси Богъ, которой ходил во церковь по книгу и по воду ту святую, пособлял тебе с ними битца; подобием онъ что и Симеонъ, друг мой. Подл реки Сундови-ка²³⁵ меня водили и били, а сами говорятъ: «Нам-де ты отданъ за то, что братъ твой на лошедь променял книгу, а ты ея любишь»; так-де мн надобе поговорить Аввакуму-брату, чтоб книгу ту назад взял, а за нея бы дал деньги двоюродному брату».

И я ему говорю: «Я, реку, свтъ, брат твой Аввакум!» И онъ отвщалъ: «Какой ты мн братъ! Ты мн батько! Отнял ты меня у царевича и у князей; а брат мой на Лопатищахъ живетъ, будет теб бить челом». Вотъ, в ызб с нами же, на Лопатищах, а кажется ему – подле реки Сундовика. А Сундовик верстъ с пятнатцеть от нас под Мурашкинымъ да под Лысковым течет. Аз же паки ему дал святыя воды. Он же и судно у меня отнимаетъ и сьесть хочетъ: сладка ему бысть вода! Изошла вода, и я пополоскалъ и давать стал, – онъ и не сталъ пить.

Ночь всю зимюю с ним простряпал; маленько полежавъ с ним, пошелъ во церковь заутреню пть. И без меня паки бси на него напали, но лехче прежнева. Аз же, пришед от церкви, освятил его масломъ, и паки бси отидоша, и умъ цлъ сталъ, но дряхлъ бысть, от бсовъ изломан. На печь поглядывает и оттоле боится. Егда куцы отлучюся, а бси и навтовать станут. Бился я з бсами, что с собаками, недли с три за грхъ мой, дондеже книгу взял и деньги за нея дал. И ездил ко другу своему, Илариону-игумну²³⁶, онъ просвиру вынял за брата; тогда добро жилъ, что нын архиепископъ Резанъской, мучитель стал християнской. И инымъ друзьямъ духовным бил челом о брат. И умолили о нас Бога.

Таково-то зло преступление заповди отеческой! Что же будет за преступление заповди Господни? Охъ-да только огонь да мука! Не знаю, какъ коротать дни, слабоумием обьятъ и лицемриемъ и лжею покрыт есмъ, братоненавиднием и самолюбием одянъ, во осуждении всхъ человкъ погибаю. И мняся нчто быти, а калъ и гной есмъ, окаянной, прямое говно, отовсюду воняю – и душею, и тлом. Хорошо мн жить с собаками и со свиниями в конурахъ, так же и он воняютъ. Да псы и свиньи – по естеству, а я – чрез естество, от грхъ воняю, яко пес мертвой, пверженъ на улице града. Спаси Богъ властей тх, что землею меня закрыли! Себ уже воняю, злая дла творяще, да иных не соблажняю. Ей, добро такъ!

Да и в темницу ко мн бшаной зашел, Кирилушком звали, московской стрелец, караульщик мой. Остриг ево аз и платье переменили, – зло вшей было много. Замкнуты, двое нас с ним, живем, да Христос с нами и Прчистая Богородица. Онъ, миленькой, бывало, сцытъ под себя и серет, а я ево очищаю. Есть и пить проситъ, а без благословения взять не сметъ. У правила стоять не захочет, – дияволъ сонъ ему наводит, – и я чотками постегаю, так и молитву творить станетъ и кланяется, за мною стоя. И егда правило скончаю, онъ и паки бсноватися станет. При мн беснуется и шалуетъ, а егда пойду к старцу посидть въ ево темницу, а Кирила положу на лавке и не велю вставать ему и благословлю его, и докамстъ у старца сижу, лежитъ и не встанет, за молитвъ старцовых, Богомъ привязан, лежа бснуется. А в головах у него образы, и книги, и хлбъ, и квас, и прочая, а ничево без меня не тронет. Какъ прииду, так встанет, и дьявол, мн досаждая, блудить заставливает. Я закричю, такъ и сядет. Егда стряпаю, в то время есть проситъ и украсть тщится до времени обда; а егда пред обдом «Отче наш» проговорю и ястие благословлю, так тово брашна и не есть, неблагословеннова просит. И я ему напехаю силою в ротъ, такъ и плачет, и глотаетъ. И как рыбою покормлю, так бсъ в нем вздивиячится, а сам из него говорит: «Ты же-де меня ослабил!» И я, плакавъ пред Владыкою, опять стягну постом и окрочю ево Христом. Таже маслом ево освятилъ, и от бса отрадило ему.

Жилъ со мною с мсяцъ и болыни. Перед смертью образумилъся. Я исповдал ево и причастил, он же и преставися по том. Я, гробъ и саван купя, веллъ у церкви погребъсти и сорокоустъ по нем дал. Лежалъ у меня мертвой сутки в тюрьм. И я ночью, вставъ, Бога помоля и ево, мертвова, благословя, поцеловався с ним, опять лягу подл нво спать. Таварищ мой, миленькой, был. Слава Богу о семъ! Нын он, а завътра я так же умру.

Да у меня же был на Москв бшаной, Филиппом звали, как я ис Сибири выехалъ; в углу в ызб прикованъ к стн, понеже в нем был бсъ суровъ и жесток. Бился и дрался, и не смогли дамашние ладить с ним. Егда же аз, гршный, со крестом и с водою прииду, повиненъ бывает и яко мертвъ падает пред крестом, и ничево не сметъ длать надо мною. И молитвами святых отецъ сила Божия отгнала бса от него, но токмо ум еще былъ не совершенъ. Феодор-юродивой был приставленъ над ним, что на Мезени отступники удавили вры ради старыя, еже во Христа, – Псалтырь надъ Филиппом говорилъ и учил молитву говорить. А я сам во дни отлучашеся дому своего, токмо в нощи дйствовал над ним.

По нкоем времени пришел я от Федора Ртищева зло печаленъ, понеже съ еретиками бранился и шумлъ в дому ево о вре и о закон²³⁷. А в моемъ дому в то время учинилося нестройство: протопопица з домочадицею Фетиньею побранились, дьяволъ ссорилъ ни за што. И я, пришед, не утерпя, бил их обих и оскорбил гораздо въ печали своей. Да и всегда-таки я, окаянной, сердитъ, дратца лихой. Горе мн за сие, согршилъ пред Богомъ и пред ними.

Таже бсъ в Филипп вздивьял, и начал кричать и вопить и чепь ломать, бсясь. На всх домашних ужас нападе, и голъка бысть велика зло. Аз же без исправления приступил к нему, хотя ево укротить. Но бысть не по-прежнему: ухватилъ меня и учал бить и драть. И всяко, яко паучину, терзает меня, а сам говоритъ: «Попал ты в руки мн!» Я токмо молитву говорю, да без длъ и молитва не пользуетъ ничто. Дамашние не могутъ отнять, а я и сам ему отдался: вижу, что согршилъ, пускай меня бьет.

Но чюден Господь! Бьет, а ничто не болит. Потом бросилъ меня от себя, а сам говоритъ: «Не боюсь я тебя!» Так мн стало горько зло, бсъ, реку, надо мною волю взялъ. Полежал маленько, собрался с совстию, вставше, жену свою сыскал и пред нею прощат-ца стал. А сам ей, кланяяся в землю, говорю: «Согршил, Настасья Марковна, прости мя, гршнаго!» Она мн также кланяется. По-сем и с Фетиньею тм же подобиемъ прощался. Таже среди горницы лег и веллъ всякому человку себя бить, по пяти ударовъ плетью по окаянной спин; человкъ было десяток-другой, и жена, и дти, – стегали за епитимию. И плачютъ, бдные, и бьютъ, а я говорю: «Аще меня кто не биет, да не имат со мною части и жребия в будущем вце». И он, и не хотя, бьютъ, а я ко всякому удару по молитв Исусовой говорю.

Егда же отбили вс, и я, возстав, прощение пред ними жъ сотворил. Бсъ же, видвъ неминучюю, опять ис Филиппа вышел вонъ. Я крестомъ Филиппа благословил, и он по-старому хорош сталъ, и по том Божиего благодатию и исцеллъ о Христ Исус, Господ нашем, емуже слава со Отцем и со Святым Духом нын и присно и во вки вком.

А егда я в Сибири в Тобольске был, туды еще везли, привели ко мн бшанова, Феодором звали. Жесток же был бсъ в нем. Соблудилъ в Велик день²³⁸, празникъ наругая, да и взбсился, жена ево сказывала. И я в дому своем держалъ мсяца з два, стужал об немъ Божеству, в церковь водил и масломъ освятил, – и помиловал Богъ: здравъ бысть и умъ исцел.

И сталъ со мною на крылос пть, а грамот не ученъ, и досадил мн в литоргию во время переноса. Аз же ево в то время на крылос побивъ, и в притвор пономарю веллъ к стен приковать. Он же, вышатавъ пробой, взбсился и старова болыии; и ушедъ к большому воевод²³⁹ на двор, людей розгонявъ и сунъдукъ разломавъ, платье княинино на себя вздлъ, въ верху у них празнуетъ, бытто доброй человкъ. Князь же, от церкви пришедъ и осердясь, веллъ многими людми в тюрму ево оттащить. Он же в тюрм юзников, бдных, перебилъ и печь розломал. Князь же веллъ в село ко своим ево отслать, гд онъ живалъ. Он же, ходя в деревнях, пакости многия творил. Всякъ бгаетъ от него, а мн не дадут воеводы, осердясь.

Я по нем пред Владыкою на всяк день плакал, – Богъ было исцелил, да я сам погубилъ. Посем пришла грамота с Москвы: велно меня на Лну ис Тобольска сослать²⁴⁰. Егда я на рку в Петров день в дощеникъ собралъся, пришелъ ко мн бшаной мой Феодор целоуменъ; на дощенике при народ кланяется на ноги мои, а самъ говоритъ: «Спаси Богъ, батюшко, за милость твою, что пожаловалъ, помиловалъ мя. Бжалъ-де я по пустыни третьева дни, а ты-де мн явилъся и благословилъ меня крестом; бси-де и отбжали от меня. И я-де и нын, пришед, паки от тебя молитвы и благословения прошу». Аз же, окаянный, поплакал, глядя на него, и возрадовахся о величии Бога моего, понеже о всхъ печется и промышляет Господь: ево исцелил, а меня возвеселил. И поуча ево и благословя, отпустил к жен ево в дом. А самъ поплыл в ссылку, моля о нем свта-Христа, да сохранитъ ево от неприязни впредь²⁴¹. Богу нашему слава!

Простите меня, старецъ с рабом тмъ Христовым: вы мя понудисте сие говорить.

Однако ужъ розвякался, – еще вамъ повсть скажу. Еще в попах был, там же, гд брата бси мучили, была у меня в дому молодая вдова, давно ужъ, и имя ей забылъ; помнится, кабы Евфимьею звали, – ходит и стряпаетъ, все длает хорошо. Какъ станемъ в вечер правило начинать, так ея бсъ ударитъ о землю, омертвет вся и яко камень станет, кажется, и не дышит; ростянетъ ея на полу, и руки, и ноги, лежит яко мертва. Я, «О всептую»²⁴² проговоря, кадилом покажу, потом крестъ положу ей на голову и молитвы Великаго Василия в то время говорю, такъ голова под крестом свободна станет, баба и заговорит. А руки, и ноги, и тло еще каменно. Я по руке поглажу крестом, так и рука свободна станет; я так же по другой – и другая освободится так же; я и по животу – так баба и сядет. Ноги еще каменны, не смю туды гладить крестом. Думаю-думаю, да и ноги поглажу – баба и вся свободна станет; воставше, Богу помолясь, – да и мн челом. Прокуда-таки – ни бс, ни што – в ней был, много време так в ней играл. Маслом ея освятил, такъ вовсе отшелъ, – исцелла, дал Богъ.

А иное два Василия бшаные бывали у меня прикованы, странно и говорить про нихъ.

А еще сказать ли, старец, повесть теб? Блазновато, кажется, да уже сказать – не пособить. В Тобольске была двица у меня, Анною звали, какъ впред еще ехал, маленка ис полону ис кумыкъ привезена, двъство свое непорочно соблюла. В совершенъств возраста отпустил ея хозяин ко мн; зло правильне и богоугодне жила. Позавид дияволъ добродтели ея, наведе ей печаль о Елизар, о первом хозяин ея. И стала плакать по нем, таже и правило презирать, и мн учинилась противна во всем, а дочь мн духовная. Многажды в правило и не молясь простоит, дремлет, прижавъ руки. Благохитрый же Богъ, наказуя ея, попустил бса на нея: стоя лностию в правило, да и взбсится. Аз же, гршный, жаля по ней, крестом благославлю и водою покроплю, и бсъ отступит от нея. И тово было многажды.

Таже в правило, задремавъ, и повалилася на лавку и уснула. И не пробудилась три дни и три нощи: тогда-сегда дохнетъ. Аз же по временамъ кажу ея, чаю, умретъ. В четвертый же день встала и, сдши, плачетъ. Есть даютъ – не естъ и не говоритъ. Того же дня в вечер, проговоря правило и распустя всехъ, во тм началъ я правило поклонное, по обычаю моему. Она же, приступи ко мн, пад, поклонилась до земли. Аз же от нея отшелъ за стол, бояся искусу дьявольскова, и слъ на лавке, молитвы говоря. Она же, к столу приступи, говорит: «Послушай, государь, велно теб сказать». Я и слушать сталъ. Она же, плачючи, говоритъ: «Егда-де я, батюшко, на лавку повалилась, приступили два ангела и взяли меня и вели зло тснымъ путем. На лвой стран слышала плачь с ры-даниемъ и гласы умильны. Таж-де привели меня во свтлое мсто: жилища и полаты стоятъ. И едина полата всхъ болши и паче всхъ сияетъ красно. Ввели-де меня в нея, а в ней-де стоятъ столы, а на нихъ послано бло и блюда з брашнами стоятъ. По конец-де стола древо многовтвено поввает и гараздо красно, а в немъ гласы птичьи умильны зло, не могу про них нын сказать. Потом-де меня вывели из нея; идучи, спрашиваютъ: “Знаешь ли, чья полата сия?” И я-де отвщала: “Не знаю, пустите меня в нея”. И он мне отвщали сопротивъ: “Отца твоего Аввакума полата сия. Слушай ево, так-де и ты будешь с ним. Крестися, слагая перъсты так, и кланяйся Богу, какъ теб онъ наказываетъ. А не станешь слушать, так будешь в давешнемъ мсте, гд слышала плакание то. Скажи жо отцу своему, мы не бси, мы ангели, смотри – у нас и папарты”. И я-де, батюшко, смотрила: бло у ушей-тех их»²⁴³.

По том, испрося прощения, исправилася благочинно по-прежнему жить. Таже ис Тобольска сослали меня в Дауры, аз же у сына духовнаго оставилъ ея тутъ. А дьяволъ опять здлал по-своему: пошла за Елизара замужъ и дток прижила. Егда услышала, что я еду назад, отпросясь у мужа, постриглась за мсяцъ до меня.

А егда замужем была, по временам бсъ мучил ея. Егда же аз в Тоболескъ приехалъ, пришла ко мн и робятишек двоих положила пред меня, – кающеся, плачетъ и рыдаетъ. Аз же пред человки кричю на нея. Потом к обдне за мною в церковь пришла, и во время переноса напал на нея бсъ: учала кричать кокушъкою и собакою и козою блекотать. Аз же зжалихся, покиня «Херувимъскую» пть, взявъ крестъ от олтаря и на бса закричалъ: «Запрещаю ти именем Господнимъ! Изыди из нея и к тому не вниди в нея!» Бсъ и покинулъ ея. Она же припаде ко мн за нюже вину. Аз же простил и крестом ея благословил, и бысть здрава душею и тлом. Потом и на Русь я вывез ея. Имя ей во иноцех Агафья, страдала много вры ради з дтми моими на Москв, с Ываном и Прокопьем, за поруками их всхъ вмсте Павел-митрополит волочил²⁴⁴.

Ко мн же, отче, в дом принашивали матери дток своих маленьких, скорбию одержимы грыжною. И мои дтки егда скорбли во младенчеств грыжною жъ болзнию, и я маслом помажу священным с молитвою презвитерскою чювъства вся и, на руку масла положа, вытру скорбящему спину и шулнятка, – и Божиею благодатию грыжная болзнь и минуется. И аще у коего младенца та же отрыгнет скорбь, и я так же сотворю, и Богъ совершенно исцеляет по своему человколюбию.

А егда еще я попом былъ, с первыхъ временъ, егда к подвигу сталъ касатися, тогда бсъ меня пуживал сице. Изнемогла у меня жена гораздо, и приехалъ к ней отецъ духовной; аз же из двора пошелъ во церковь по книгу с вечера, глубоко нощи, по чему исповдывать больную. И егда пришелъ на паперть, столик маленькой, тут поставленъ, поскакивает и дрожитъ бсовским дйством. И я, не устрашася, помолясь предъ образом, оснил ево рукою и, пришед, поставилъ ево на мсте, – так и перестал скакать. И егда я вошелъ в трапезу, тутъ иная бсовская игрушка: мертвецъ на лавке стоял в трапезе непогребеной, и бсовским дйстъвом верхняя доска раскрылась и саван стал шевелитца на мертвомъ, меня устрашая. Аз же, помолясь Богу, оснил мертваго рукою, – и бысть по-прежнему паки. Егда же вошел в олтарь, – ано ризы и стихари шумятъ и летаютъ с мста на мсто: дьяволъ дйствуетъ, меня устрашая. Аз же, помоляся и прстолъ поцеловав, благословил ризы рукою и, приступивъ, их пощупал, а он висятъ по-старому на мсте. Аз же, взявъ книгу, и вышел ис церкви с миромъ. Таково то бсовское ухищрение к человком.

Еще скажу вам о жертв никониянской. Сидящу ми в темнице, принесоша ми просвиру вынятую со крестомъ Христовымъ. Аз же, облазняся, взял ея и хотлъ потребить наутро, чаял, чистая, – православная над нею была служба, понеже поп старопоставленой служилъ над нею. А до тово онъ поп по новым служил книгам и паки сталъ служить по-старому, не покаявся о своей блудне.

Положа я просвиру в углу на мсте и кадилъ в правило в вечер. Егда же возлегъ в нощь ту и умолкоша уста моя от молитвы, прискочиша ко мн бсовъ полкъ, и един, щербатъ, черменъ, взял меня за голову и говоритъ: «Семъ-ко ты сюды, попалъ ты в мои руки!» – и завернулъ мою голову. Аз же, томяся, еле-еле назнаменовалъ Исусову молитву, – и отскочиша и исчезоша бси. Аз же, стоня и охая, недоумюся, за что меня бсъ мучил. Помоля Бога, опять повалился. Егда же забыхся, вижу на нкоем мсте церковь и образъ Спасовъ и крестъ, по-латын написанъ; и латынники, инымъ образомъ приклякивая, молятся по-латынски. Мн же нкто от предстоящих веллъ крестъ той поцеловати. Аз же егда поцеловах, нападоша на мя паки бси и зло мя утрудиша. Аз же посл их встащился зло разслаблен и разломан, не могу и сидть; уразумлъ, яко просвиры ради от бсовъ обруганъ, – выложилъ ея за окошко и нощъ ту и день препроводил в труд и немощьствуя, разсуждая, что сотворю над просвирою.

Егда же прииде нощъ другая, по правил возлегшу ми, и, не спя, молитвы говорю. Вскочиша бсовъ полъкъ в клью мою з домрами и з гутками, и одинъ слъ на мст, идже просвира лежала. И начата играти в гутки и в домры, а я у них слушаю, лежа; меня ужъ не тронули, и исчезоша. Аз посл их возставъ, моля Бога со слезами, общалъся жжечь просвиру ту. И прииде на мя благодать Духа Святаго; яко искры во очию моею блещахуся огня невещественнаго, и самъ я в той час оздравлъ; благодатию духовною сердце мое наполнилося радости. Затопя печь и жжегше просвиру, выкинулъ и пепелъ за окошко, рекохъ: «Вотъ, бсъ, твоя от твоих²⁴⁵ теб въ глаза бросаю!»

И на ину нощъ един бсъ, в хижу мою вошед, походя и ничево не обрте, токмо чотки из рукъ моих вышибъ, и исчезе. Аз же, поднявъ чотки, паки начал молитвы говорити. И во ино время, среди дня, на полу в поддыменье лежа, опечалихся креста ради, что на просвир жжег, и от печали заплъ стих на глас третей: «И печаль мою пред ним возвщу»²⁴⁶, а бсъ в то время на меня вскричалъ зло жестоко больно. Аз же ужасся и паки начах молитвы говорити. Таже во ину нощъ забытием ума о крест том паки опечалихся и уснух; и нападоша на мя бси, и паки умучиша мя, яко и прежде. Аз же, разслабленъ и изломан, насилу жив, с доски сваляся на полъ, моля Бога и каяся о своем безумии, проклял отступника Никона с никонияны, и книги их еретическия, и жертву их, и всю службу ихъ, – и благодать Божия паки прииде на мя, и здравъ бысть.

Виждь, человче, каково лпко бсовское дйство христия-ном! А егда бы сьелъ просвиру ту, такъ бы меня, чаю, и задавили бси. От малаго их никониянъскаго священия таковая бда, а от большаго – агнца причастяся – что получишь? Разв вчную муку. Лутче умереть не причастяся, нежели, причастяся, осуждену быти!

О причастии святых Христовых непорочных Таин. Всякому убо в ныншне время подобает опасно жити и не без разсмотрения причащатися Тайнам. Аще ли гонения ради не получишь священника православна, и ты имй у себя священное служение от православных запасный Агнецъ, и, обртше духовна брата, аще и не священника, исповждься ему, пред Богом каяся. И по правил утреннм на коробочку постели платочикъ, пред образомъ зажги свчку, и на ложечку водицы устрой на коробке и в нея положи часть Тайны; покадя кадилом, приступи со слезами, глаголя: «Се приступаю к Божественному причащению, Владыко, да не опалиши мя приобщением, но очисти мя от всякия скверны, огнь бо, – реклъ еси, – недостойных опаляя. Се предлежит Христос на пищу всмъ, мн же прилплятися Богови благо есть и полагати на Господа упование спасения моего. Аминь»²⁴⁷. И по томъ причастися с сокрушенным сердцем и паки воспой благодарная к Богу, и поклонцы по сил, прощение ко брату. Аще един, и ты ко образу, пад на землю, глаголи: «Прости мя, Владыко, Христе Боже, елико согрших»²⁴⁸, весь до конца говори. И потом образ целуй и крестъ на себ. А прежде причастия надобе же образ целовать. Ну, прости же и меня, а тебя Богъ простит и благословит. Вот хорош и умереть готов. Сице видал в правилхъ указано, твори так, не блюдись.

Еще теб скажу, старец, повсть, как я был в Даурахъ с Пашковымъ с Афонасьемъ на озер Иръгене. Гладны гораздо, а рыбы никто добыть не может, а инова и ничево нтъ, от глада исчезаем. Помоля я Бога, взявъ дв сти, в протоке перекидал. Наутро пришел, – ано мн Богъ далъ шесть язей да дв щуки. Ино во всхъ людях дивно, потому никто ничево не может добыть. На другие сутки рыб з десять мн Богъ дал. Тут же свдавъ Пашков и исполняся зависти, збил меня с тово мста и свои ловушки на том мсте веллъ поставить, а мн, на смх и ругаясь, указал мсто на броду, гд коровы и козы бродят. Человку воды по лодышку, – какая рыба, и лягушек нт! Тутъ мн зло было горько. А се, подумавъ, рече: «Владыко Человколюбче, не вода даетъ рыбу, ты вся промысломъ своимъ, Спасе наш, строишь на пользу нашу. Дай мн рыбки-той на безводном-том мсте, посрами дурака тово, прослави имя твое святое, да не рекутъ неврнии: “Гд есть Богъ их!”»²⁴⁹. И помоляся, взявъ сти, в вод з дтьми бродя, положили сти. Дти на меня, бдные, кручиняся, говорят: «Батюшко, к чему гноить сти-те? Видиш ли, и воды нту, какой быть рыбе?» Аз же, не послушавъ ихъ совту, на Христа уповая, здлал так, какъ захотлось.

И наутро посылаю дтей к стям. Он же отвщали: «Батюшкогосударь, пошто итти, какая в стях рыба! Благослови нас, и мы по дрова лутче збродим». Меня же духъ подвизает, – чаю в стях рыбу. Огорчась на болыиова сына Ивана, послал ево одново по дрова, а с меньшимъ потащилъся к стям сам, гораздо о том Христу докучаю. Егда пришли, – ино и чюдно, и радошно обрли: полны сти напехал Богъ рыбы, свившися клубомъ, и лежат с рыбою о середке. И сынъ мой Прокопей закричалъ: «Батюшко-государь, рыба, рыба!» И аз ему отвщалъ: «Постой, чадо, не тако подобаетъ, но прежде поклонимся Господу Богу, и тогда пойдем в воду».

И помолясь, вытащили на берегъ рыбу, хвалу возсылая Христу Богу. И паки построя сти на том же мсте, рыбу насилу домой оттащили. Наутро пришли – опять столько же рыбы, на третий день паки столько же рыбы. И слезно, и чюдно то было время.

А на прежнемъ нашем мсте ничево Пашкову не даетъ Богъ рыбы. Он же, исполняся зависти, паки послал ночью и веллъ сти мои в клочки изорвати. Что-петь з дураком длаешь! Мы, собравъ рваные сти, починя втай, на ином мсте промышлявъ рыбку, кормились, от нево таяся. И здлали езъ²⁵⁰, Богъ же и там сталъ рыбы давати. А дьяволъ ево научилъ, и езъ веллъ втай раскопать. Мы, терпя Христа ради, опять починили; и много тово было. Богу нашему слава, нын и присно и во вки вкомъ. Терпние убогих не погибнет до конца²⁵¹.

Слушай-ко, старец, еще. Ходил я на Шакшу-озеро²⁵² к дтям по рыбу – от двора верстъ с пятнатцеть, там с людми промышляли – в то время, как ледъ трснул и меня напоил Богъ; и у дтей накладше рыбы нарту большую, и домой потащилъ маленкимъ дтям, после Рожества Христова. И егда буду насреди дороги, изнемогъ, таща по земл рыбу, понеже снгу там не бывает, токмо морозы велики. Ни огня, ничево нтъ, ночь постигла. Выбилъся из силы, вспотл, и ноги не служатъ. Верстъ с воемъ до двора; рыба покинуть и так побрести – ино лисицы розъедят, а домашние гладны; все стало горе; а тащить не могу. Потаща гоны мста, ноги задрожатъ, да и паду в лямке среди пути ницъ лицем, что пьяной; и озябше, вставъ, еще попойду столько же, и паки упаду.

Бился такъ много, блиско полуночи. Скиня с себя мокрое платье, вздлъ на мокрую рубаху сухую тонкую тафтяную блыю шубу и взлз на вершину древа, уснулъ. Поваляся, пробудился, – ано все замерзло, и базлуки на ногах замерзли, шубенко тонко, и животъ озябъ весь. Увы, Аввакумъ, бдная сиротина, яко искра огня угасает и яко неплодное древо поскаемо бывает, только смерть пришла. Взираю на небо и на сияющия звзды, тамо помышляю Владыку, а самъ и прекреститися не смогу: весь замерзъ. Помышляю, лежа: «Христе, свте истинный, аще не ты меня от безгоднаго сего и нечаемаго времени избавишь, нчева мн стало длать, яко червь исчезаю!» А с согряся сердце мое во мн, ринулся с мста паки к нарт и на шею, не помню как, взложилъ лямку, опять потащил. Ино нтъ силки. Еще версты с четыр до двора, – покинул, и не хотя, все, побрел один. Тащилъся с версту да и повалился, только не смогу; полежавъ, еще хощу побрести, ино ноги обмерзли, не смогу подымать; ножа нтъ, базлуков отрзать от ногъ нчемъ. На колнях и на руках ползъ с версту. Колни озябли, не могу владть, опять легъ. Уже дворъ и не само далеко, да не могу попасть; на гузн помаленьку ползу. Кое-какъ и доползъ до своея конуры. У дверей лежу, промолыть не могу, а отворить дверей не могу же.

К утру уже встали, уразумвъ, протопопица втащила меня, бытто мертвова, в ызбу; жажда мн велика – напоила меня водою, разболокши. Два ей горя, бдной, в ызб стало: я да корова немощная, – только у нас и животов было, – упала на вод под ледъ, изломався, умирает, в ызб лежа. В двацети в пяти рублях сия нам пришла корова, робяткам молочка давала. Царевна Ирина Михайлова ризы мн с Москвы и всю службу в Тоболескъ прислала²⁵³, и Пашковъ, на церковной обиход взявъ, мн в то число коровку ту было дал; кормила с робяты год-другой. Бывало и с сосною, и с травою молочка тово хлебнешь, так лехче на брюхе.

Плакавъ, жена бдная с робяты зарзала корову и истекшую кровь ис коровы дала найму-казаку, и онъ приволок мое с рыбою нарту.

На обде я едше, грх ради моих, подавился – другая мн смерть! С полчаса не дышалъ, наклонясь, прижавъ руки, сидя. А не кусомъ подавился, но крошечку рыбки положа в ротъ: вздохнулъ, воспомянувъ смерть, яко ничтоже человкъ в житии семъ, а крошка в горло и бросилась да и задавила. Колотили много в спину, да и покинули; не вижу ужъ и людей, и памяти не стало, зло горько-горько в то время было. Ей, горька смерть гршному человку! Дочь моя Агрепна²⁵⁴ была невелика, плакавъ, на меня глядя, много, и, никто ея не учил – робенокъ, розбжався, локтишками своими ударилась в мою спину, – и крови печенье из горла рыгнуло, и дышать сталъ. Большие промышляли надо мною много и без воли Божии не могли ничево здлать; а приказал Богъ робенку, и онъ, Богомъ подвизаем, пророка от смерти избавил. Гораздо невелика была, промышляет около меня, бытто большая, яко древняя Июдифь о Израили, или яко Есвирь о Мардохе, своем дяд, или Девора мужеумная о Вараце²⁵⁵.

Чюдно гораздо сие, старецъ: промыслъ Божий робенка наставил пророка от смерти избавить!

Дни с три у меня злень горькая из горла текла, не могъ ни есть, ни говорить. Сие мн наказание за то, чтоб я не величался пред Богом совстию своею, что напоил меня среди озера водою. А то смотри, Аввакумъ: и робенка ты хуже, и дорогою было, идучи, исчезнут; не величайся, дурак, тмъ, что Богъ сотворит во славу свою чрез тебя какое дло, прославляя свое пресвятое имя. Ему слава подобает, Господу нашему Богу, а не теб, бедному худому человку. Есть писано во пророцхъ, тако глаголет Господь: Славы своея иному не дам²⁵⁶. Сие реченно о лжехристах, нарицающихся богомъ, и на жиды, не исповдающих Христа Сыном Божиимъ. А инъд писано: Славящия мя – прославлю²⁵⁷. Сие реченно о святых Божиих; егоже хощет Богъ, того прославляетъ.

Вотъ смотри, безумн, не сам себя величай, но от Бога ожидай; какъ Богъ хощетъ, так и строит. А ты-су какой святой: из моря напился, а крошкою подавился! Только б Божиим повелнием не ребенок от смерти избавил, и ты бы, что червь: был, да и нтъ! А величаесся, грязь худая: я-су бсов изгонял, то, се длал, – а себ не могъ помощи, только бы не робенок! Ну, помни же себя, что нтъ тебя ни со што, аще не Господь что сотворит по милости своей, ему же слава.

О сложении перъст.

Всякому убо правоврну подобаетъ крпко перъсты в рук слагая держати и креститися, а не дряхлою рукою знаменатися с нераднием и бсов тшить. Но подобаетъ на главу, и на брюхо, и на плеча класть рука с молитвою, еже бы тло слышало, и, умомъ внимая о сих тайнах, крестися. Тайны тайнам в руке перъсты образуютъ, сице разумй. По преданию святых отецъ подобаетъ сложите три перъста, великий, и мизинец, и третий, подл мизинаго, всхъ трехъ концы вкупе, – се являет триипостасное Божество, Отца, и Сына, и Святаго Духа; таже указателный и великосредний, два сия, сложити и единъ от двухъ, великосредний, мало наклоните, – се являетъ Христово смотрение Божества и человчества. Таже вознести на главу, – являетъ Умъ нерожденный: Отецъ роди Сына, превчнаго Бога, прежде вкъ вчныхъ. Таже на пупъ положите, – являет воплощение Христа, Сына Божия, от святыя Богоотроковицы Марии. Таже вознести на правое плечо, – являетъ Христово вознесение и одесную отца сдние и праведных стояние. Таже на лвое плечо положити, – являет гршных от праведных отлучение, и в муки прогнание, и вчное осуждение²⁵⁸.

Тако научиша нас перъсты слагати святии отцы, Мелетий, архиепископъ Антиохийский, и Феодоритъ блаженый, епископъ Киринйский, и Петръ Дамаскинъ, и Максим Грекъ²⁵⁹. Писано о семъ во многих книгах: во Псалтырях, и в Кирилове, и о вре в Книге, и в Максимове книге, и Петра Дамаскина в книге, и в житье Мелетиеве²⁶⁰, – везде единако святии о тайн сей по-вышереченному толкуютъ.

И ты, правоврн, назидая себя страхом Господнимъ, прекрестяся и падъ, поклонися главою в землю, – се являетъ Адамово падение. Егда же восклонисся, – се являетъ Христовым смотрением всхъ нас востание, – глаголи молитву, сокрушая свое сердце: «Господи Исусе Христе, Сыне Божий, помилуй мя гршнаго». Таже твори по уставу и метание на колну, какъ Церковь прежде держала; опирайся руками и колнми, а главу до земли не доводи. Такъ Никонъ, Черныя Горы игуменъ²⁶¹, повелваетъ в своей книге творити метания²⁶²: всякому своя плоть пометати пред Богомъ подобаетъ без лности и без гордыни, во церкви, и в дому, и на всяком мсте. Изряднее же в Великий постъ томить плоть своя по уставу, да не воюетъ на духъ. В празники же, и в суботы, и в недли просто молимся стояще, поклоны по уставу творим поясные, и в церк-ве, и в клье, изравняюще главу противъ пояса, понеже празника ради не томим плоти метанием, а главу наклоняем в пояс без лности и без гордыни Господу Богу и творцу нашему. Субота бо есть упокоения день, во н же Господь почи от всхъ длъ своих, а недля – всхъ нас востание Воскресения ради. Тако же и празники, радосно и духовно веселящеся, торжествуем.

Видишь ли, боголюбче, какъ у святых-тхъ положено розводно, – и спасительно, и покойно; не какъ у ныншних антихристова духа: и в Великой постъ метания на колну класть, окаянные, не захотли, гордыни и лности ради. Да что сему конецъ будетъ? Разв умерши станут кланятца прилжно; да мертвые уже на ногах не стоят и не кланяются, лежатъ вс и ожидаютъ общаго востания и противо длъ воздаяния. А мн видятся равны уже он мертвецам-тмъ, аще и живи суть, но исполу живи, но дла мертвечия творят, срамно и глаголати о них.

Он жо, бдные, мудръствуютъ трема перъсты креститца, большой, и указателный, и великосредний слагая в троицу, а не вдомо, в какую, – болыно в ту, что во Апокалипсисе пишет Иванъ Богословъ: змий, зврь, лживый пророкъ²⁶³. Толкование: змий глаголется дияволъ, а лживый пророкъ – учитель ложной, папа или патриархъ, а зврь – царь лукавой, любяй лесть и неправду.

Сия три перъста предал Фармос, папа римъской, – благословлял и крестилъся ими. И по нем бывый Стефанъ, седмый папа, выкопавъ, поругал ево, – перъстъ отскше, бросилъ на землю. И разступилася земля, и пожре перстъ. Таже, отскше, другий бросилъ, – и бысть пропасть велика. Потом и третий, отскши, бросил, – и изыде из земли смрад лютъ, и начаша люди от смрада издыхати. Стефан же велл и тло Фармосово в Тиверь-рку кинуть, и, сложа персты своя по преданию, благословил пропасть, – и снидеся земля по-прежнему паки²⁶⁴. О сем писано в лтописце латынском, о вре Книга указуетъ лтописецъ которой²⁶⁵.

Но аще ревнитель Стефанъ и обличилъ сию триперъсную ересь, а однако римляне и донын трема персты крестятся; потом и Польшу прельстили и вси окресныя рши, немец, и серби, и албанасы, и волохи, и греки, вси обольстились. А нын и наша Русь ту же три перста возлюбила – предание Никона-отступника со дьяволомъ и с Фармосом.

Еще же и новой адовъ пес выскочил из безны, в греках Дамаскинъ, иподьякон-безъимянник, и предал безумным грекам т же три перста, – толкует за Троицу, отская вочеловчение Христово²⁶⁶. Чему быть, – выблядок того же римскаго костела, брат Никону-патриарху!

Да там же в греках какой-то, сказываютъ, протопоп Малакса архиереомъ и ереомъ благословлять рукою повелвает, нкако и странно сложа персты, «Исус Христомъ»²⁶⁷. Все дико: у давешняго врага вочеловчения нтъ, а у сего Малаксы Святыя Троицы нтъ. Чему быть, – время то пришло: нкмъ им играть, аже не Богомъ! Да что на нихъ и сердитовать! Писаное время пришло. Ипполит святый и Ефремъ Сиринъ, издалеча уразумвъ о семъ времени, написали сице²⁶⁸: «И дастъ имъ, скверный, печать свою за знамение Спасителево». Се о трехъ перъстах реченно.

Егда сам себя волею своею печатает трема персты, таковаго умъ тменъ бывает и не разумвает правая, всегда помрачен, печати ради сея скверныя.

Еще же и другое писание: «И возложитъ им скверный и мерский образ на чело». Се писано о архиерейском благословении, еже Малакса предал; от разумющих толкуется: идолъ в руке слагая, на чело возлагаютъ, еже есть мерский образ. Да будутъ он прокляти со своим мудрованиемъ развращеннымъ, тотъ – такъ, другой – инакъ, сами в себ несогласны, враги креста Христова!

Мы же держим святых отецъ предание, Мелетия и прочих, неизмнно. Якоже знаменуемся пятью перъсты, такоже и благословляемъ пятью перъсты, во Христа и во святую Троицу слагая по-вышереченному, какъ святии предаша. И при цар Иване бывый в Москв помстный собор²⁶⁹ так же персты повелевает слагати, якоже Феодорит, и Мелетий, и Петръ, и Максим Грек научиша²⁷⁰, пятью персты креститися и благословляти. Тамо на собор быша знаменосцы Гурий и Варсонофий и Филиппъ, русския чю-дотворцы²⁷¹.

И ты, правоврне, без сомнния держи предание святых отецъ, Богъ тебя благословит, умри за сие, и я с тобою же долженъ. Станемъ добре, не предадимъ благоврия, не по што нам ходить в Перейду мучитца, а то дома Вавилонъ нажили!²⁷² Слава о семъ Христу, Сыну Божию, со Отцемъ и со Святымъ Духом, нын и присно и во вки вком. Аминь.

Ну, старецъ, моево вякания много веть ты слышалъ. О имени Господни повелеваю ти, напиши и ты рабу-тому Христову, как Богородица бса-тово в руках-тхъ мяла и теб отдала, и как муравьи-те тебя за тайно-етъ удъ ели, и как бсъ-отъ дрова-те сожег, и как кльята обгорла, а в ней все цло, и как ты кричал на небо-то²⁷³, да и иное, что помнишь.

Слушай же, что говорю! Не станешь писать, такъ я осержусь; у меня любил слушать, чево соромитца! Скажи жо хотя немношко. Апостоли Павел и Варнава на собр сказывали же во Еросалим пред всми, елика сотвори Богъ знамения и чюдеса во языцех с нима, – в Дяниих зачало 36²⁷⁴. И 42 зачало: И величашеся имя Господа Исуса; мнози же от вровавших прихождаху, исповдующе и сказующе дла своя²⁷⁵.Дай много тово найдется во Апостол и в Дянии. Сказывай, не бось, лише совсть крепку держи; не себ славы ища, говори, но Христу и Богородице. Пускай раб-отъ Христовъ веселится, чтучи, а мы за чтущих и послушающихъ станемъ Бога молить. Какъ умремъ, так он помянут нас, а мы ихъ там помянем. Наши он люди будут там, у Христа, а мы их во вки вкомъ. Аминь.

Житие протопопа Аввакума, им самим написанное

Крест – всем воскресение, крест – падшим исправление, страстям умерщвление и плоти пригвождение; крест – душам слава и свет вечный¹. Аминь.

Многострадальный узник темничный, горемыка, страдалец, исповедник Христов священнопротопоп Аввакум понуждён был житие свое написать отцом его духовным иноком Епифанием, чтобы забвению не было предано дело Божие. Аминь².

Всесвятая Троица, Боже, Создатель всего мира, помоги и направь моё сердце начать с разумом и кончить благими делами то, о чём я ныне хочу глаголать, недостойный. Разумея же своё невежество, припадая к твоим ногам, молюсь тебе, у тебя помощи прося: Господи, направь мой ум и укрепи моё сердце не о красноречии заботиться, но приготовить себя к творению добрых дел, о коих глаголю, чтоб, просвещённому добрыми делами, встать мне на Судище справа от тебя, сопричтённым со всеми избранниками твоими.

И ныне, Владыко, благослови, да, воздохнув от (всего) сердца, стану я говорить³ языком Дионисия Ареопагита о Божественных именах⁴, – что тебе, Боже, вечные имена истинные, то есть сущностные, и что – косвенные, или хвалебные.

Сии суть сущностные: Сущий, Свет, Истина, Жизнь. Сущностных только четыре. А косвенных много, они суть сии: Господь, Вседержитель, Непостижимый, Неприступный, Трисиянный, Триипостасный, Царь Славы, Нестерпимый огонь, Дух, Бог, и прочее.

Посему разумей (слова) того же Дионисия об истине: «От истины отпадение есть от себя отвержение, ведь истина есть сущее. Коль истина есть сущее, то отпадение от истины есть отвержение от сущего. От сущего же Бог отпасть не может, не существовать – есть то, что ему не свойственно»⁵.

Мы же говорим: потеряли новолюбцы сущность Божию отпадением от истинного Господа – Святого и Животворящего Духа. По Дионисию, коль уж от истины отпали, тут и от Сущего отверглись. Бог же от сущности своей отпасть не может, и того, чтобы не быть, того в нём нет, присносущен истинный Бог наш. Лучше бы им в Символе веры не произносить «Господа», косвенного имени, нежели «истинного» отсекать, в котором заключена сущность Божия. Мы же, правоверные, оба имени исповедуем – и в Духа Святого, Господа истинного и животворящего, света нашего, веруем, со Отцом и с Сыном споклоняемого⁶, за которого страждем и умираем, с помощью его владычною.

Тешит нас тот же Дионисий Ареопагит, в книге его написано: «Сей есть воистину истинный христианин, кто, через истину познав Христа и тем стяжав богопознание, поднялся над самим собой и не остаётся в мирских привычках и соблазнах, но пребывает в трезвении и уклоняется от всякого ложного неверия, не только до самой смерти терпит беды ради истины, но и в неведении всегда умирает, а в разуме живёт; таковые суть свидетельствуемы как христиане»⁷.

Сей Дионисий, наученный вере Христовой от Павла апостола, жил в Афинах и прежде чем прийти в веру Христову, владел искусством вычислять движение светил⁸. Когда же уверовал в Христа, всё сие почёл за сор. Пишет он в книге своей к Тимофею⁹, так глаголя: «Дитя, или не разумеешь, что всё это внешнее пустословие есть ничто, один лишь соблазн, тлен и пагуба. Я испытал (это) на себе и ничего не приобрёл, кроме тщеты». Читавший да разумеет.

Вычислять движения светил любят погибающие, понеже «любви истинной не прияли, во еже спастись им, и сего ради пошлет им Бог действо льсти, во еже веровати им лжи, да Суд приимут не веровавшие истине, но благоволившие о неправде». Читай о сем Апостол, (зачало) 275¹⁰.

Сей Дионисий, ещё не придя к вере Христовой, будучи вместе с учеником своим во время распятия Господня в Солнечном-граде, видел: солнце в тьму превратилось, а луна – в кровь, посреди дня на небесах явились чёрные звёзды¹¹. Он же сказал ученику: «Или пришла кончина света, или Бог Слово плотию страждет», понеже увидал Божие творение необычным образом изменившимся и посему был в недоумении.

Тот же Дионисий пишет о солнечном знамении во времена затмения: есть на небесах пять звёзд блуждающих, что именуются лунами. Сии луны Бог учредил не в (ограниченных) пределах, как прочие звёзды, но текут они по всему небу, предзнаменования творя либо гнева, либо милости (Божией). Когда блуждающая луна подойдёт с запада к солнцу и закроет свет солнечный, то такое затмение солнца из-за гнева Божия на людей бывает. Когда же бывает, что с востока луна подходит, тогда она как положено шествие своё творит, и её закрывает солнце¹².

А в нашей России затмение солнцу было в 162 (1654) году перед мором¹³. Плыл Волгою-рекою архиепископ Симеон Сибирский¹⁴, и в полдень тьма сделалась, перед Петровым днём недели за две; часа с три, плачучи, у берега стояли. Солнце померкло, с запада луна подходила, явил Бог гнев свой людям. В то время Никон-отступник извращал веру и законы церковные, и за это излил Бог фиал гнева своего и ярости на Русскую землю: зело велик был мор, некогда еще забыть, все помним. Потом ещё годов через четырнадцать в другой раз затмение солнцу в Петров пост было: в пятницу, в шестом часу, тьма сделалась, солнце померкло, луна снова с запада подходила, гнев Божий являя, – протопопа Аввакума, бедного горемыку, в то время власти в соборной церкви вместе с другими расстригли¹⁵ и в темницу на Угреше¹⁶, прокляв, бросили.

Верный да разумеет, что делается в нашей земле за нестроение церковное и разорение веры и закона. Говорить о том перестанем, в день (скончания) века познано будет всеми, потерпим до тех пор.

Тот же Дионисий пишет о солнечном знамении, как было при Исусе Навине в Израиле, когда Исус поражал иноплеменников и было солнце над Гаваоном, то есть в зените: встал Исус крестообразно, сиречь распростёр свои руки, и остановилось солнечное течение, покуда не погубил он врагов. Возвратилось солнце к востоку, сиречь назад отбежало, и снова потекло; и стало в том дне и в ночи тридцать четыре часа. Понеже в десятый час назад отбежало, то в сутках десять часов и прибыло. И при Езекии-царе было знамение: оттекло солнце назад в двенадцатый час дня, и стало в дне и ночи тридцать шесть часов¹⁷. Читай книгу Дионисиеву, там подробно разузнаешь.

Тот же Дионисий пишет о небесных силах, возвещая о том, как Богу хвалу приносят девять чинов (ангельских), разделяясь на три троицы¹⁸. Престолы, херувимы и серафимы, освящение от Бога приемля, так восклицают: «Благословенна слава, (исходящая) от места Господня!» И через них нисходит освящение на вторую троицу: господства, начала, власти. Сия троица, славословя Бога, восклицают: «Аллилуия, аллилуия, аллилуия!» По алфавиту, «аль» – Отцу, «иль» – Сыну, «уия» – Духу Святому. Григорий Нисский толкует: «Аллилуия – хвала Богу». А Василий Великий пишет: «Аллилуия – ангельская речь, по-человечески сказать: слава тебе, Боже»¹⁹. До Василия пели в Церкви ангельские слова: «Аллилуия, аллилуия, аллилуия!» Когда же был Василий, то повелел он петь дважды ангельские слова, а в третий раз – человеческие, таковым образом: «Аллилуия, аллилуия, слава тебе, Боже!» У святых согласно, у Дионисия и у Василия: трижды воспевая, вместе с ангелами славим Бога, а не четырежды, по римской ереси. Мерзко Богу таковое четырехкратное воспевание: «Аллилуия, алилуия, аллилуия, слава тебе, Боже». Да будет проклят так поющий, с Никоном и с костёлом римским!

Снова к прежнему возвратимся. Третья троица: силы, архангелы, ангелы: через среднюю троицу освящение приемля, поют: «Свят, свят, свят Господь Саваоф, исполнь небо и земля славы его!»²⁰. Смотри: троекратно и это воспевание. Подробно Пречистая Богородица протолковала об аллилуии, явилась Василию, ученику Ефросина Псковского²¹. Велика в «аллилуии» хвала Богу, а от зломудрствующих – досаждение великое: по-римски они Троицу Святую как чет-верицу провозглашают, Духу и от Сына исхождение являют²². Исполнено зла и проклято измышление это Богом и святыми! Избави, Боже, правоверных сего злого начинания о Христе Исусе, Господе нашем, которому слава ныне и присно и во веки веком. Аминь.

Афанасий Великий сказал: «Кто хочет спастись, прежде всего подобает тому держаться кафолической веры, которую кто целой и непорочной не соблюдет, тот, без всякого сомнения, навеки погибнет. Вера же православная такова есть: чтоб мы единого Бога в Троице и Троицу в единице почитали, не сливая лиц, ни существа разделяя. Ибо одно лицо Отца, другое – Сына, третье – Святого Духа. Но Отчее, и Сыновнее, и Святого Духа едино Божество, равна слава, соприсносущно величие. Каков Отец, таков Сын, таков и Дух Святой». Вечен Отец, вечен Сын, вечен и Дух Святой. Не создан Отец, не создан Сын, не создан и Дух Святой. Бог – Отец, Бог – Сын, Бог – и Дух Святой. Не три Бога, но один Бог, не три Несозданные, но один Несозданный. Равно: Вседержитель – Отец, Вседержитель – Сын, Вседержитель – и Дух Святой. Одинаково: Непостижим Отец, Непостижим Сын, Непостижим и Дух Святой. Не три Вседержителя, но один Вседержитель, один Непостижимый. «И в сей Святой Троице ничто не первое или последнее, ничто не большее или меньшее, но едины три лица и суть соприсносущны себе и равны»²³. «Отдельно есть: Отцу – нерождение, Сыну же – рождение, а Духу Святому – исхождение; обще же им – Божество и Царство»²⁴.

Нужно поговорить и о вочеловечении Бога Слова для вашего спасения. По благости щедрот излил себя от Отеческих недр Сын, Слово Божие, в Деву, чистую богоотроковицу, когда время настало, и воплотился от Духа Свята и Марии Девы вочеловечился, нас ради пострадал, и воскрес в третий день, и на небо вознёсся, и сел одесную Величества на высоте, и снова придёт судить и воздать каждому по делам его, его же Царствию несть конца.

И сей промысел Божий был прежде, чем создан был Адам, прежде, чем был он сотворён по образу Божию. Сказал Отец Сыну: «Сотворим человека по образу нашему и по подобию». И отвечал (Сын): «Сотворим, Отче, и он преступит (нашу заповедь)». И снова сказал (Отец): «О, единородный мой! О, Свет мой! О, Сын и Слово! О, Сияние славы моей! Если ты печёшься о создании своём, подобает тебе облечься в тленного человека, подобает тебе по земле ходить, апостолов воспринять, пострадать и всё исполнить». И отвечал (Сын): «Буди, Отче, воля твоя!» После этого создан был Адам, и прочее. Если хочешь знать подробнее, читай «Маргарит», «Слово о вочеловечении»²⁵, там обрящешь. Я кратко помянул, показывая Божий промысел. Так всякий верующий в него не посрамится, а не верующий осуждён будет и навеки погибнет, по вышепомянутому Афанасию.

Так я, протопоп Аввакум, верую, так исповедую, с тем живу и умираю.

Рождение же мое в нижегородских пределах, за Кудьмою рекою, в селе Григорове²⁶. Отец мой был священник Пётр²⁷, мать – Мария, во инокинях Марфа. Отец мой прилежал к питию хмельному, мать же моя была постница и молитвенница, всегда учила меня страху Божию. А я, некогда увидав у соседа умершую скотину, в ту ночь, поднявшись, долго плакал перед иконой о душе своей, помышляя о смерти, что и я умру, и с тех пор привык каждую ночь молиться.

Потом мать моя овдовела, а я осиротел рано, и от своей родни были мы в изгнании.

Изволила мать меня женить. Я же Пресвятой Богородице молился, чтобы дала мне жену – помощницу ко спасению. И в том же селе девица, тоже сиротина, беспрестанно в церковь ходила, имя ей Анастасия²⁸. Отец её был кузнец, именем Марко, богат гораздо, а когда умер, после него всё перевелось. И она в бедности жила и молилась Богу, чтобы сочетаться ей со мной браком. Так и сделалось по воле Божией.

Потом мать моя отошла к Богу в подвижничестве великом. Я же из своего изгнания переселился в другое место²⁹. Рукоположен во дьяконы двадцати лет с годом и спустя два года в попы поставлен; пробыл в попах восемь лет и потом был произведён в протопопы православными епископами³⁰; тому двадцать лет минуло, и всего тридцать лет, как священство имею, а от рождения на шестой десяток идёт.

Когда я в попах был, тогда имел у себя детей духовных много, по сие время сотен с пять или шесть будет. Без отдыха я, грешный, подвизался в церквах, и домах, и на площадях, по городам и сёлам, да ещё и в царствующем граде, и в стороне Сибирской, проповедуя и уча слову Божию, лет с двадцать пять тому будет.

А когда я ещё в попах был, пришла ко мне исповедаться девица, многими грехами обременённая, во всяком блуде и разврате повинная, и начала мне, плачась, подробно возвещать в церкви, перед Евангелием стоя. Я же, треокаянный врач, слушая её, сам разболелся, изнутри палим огнём блудным.

И горько мне стало в тот час. Зажёг три свечи и прилепил к аналою, и возложил правую руку на пламя, и до тех пор держал, покуда во мне не угасло злое разжжение.

И отпустив девицу, сложив с себя ризы, помолясь, пошёл я в свой дом зело скорбен; время же близко полуночи. И придя в свою избу, стал я плакать перед образом Господним, так что и очи опухли, и молиться усердно, чтоб отлучил меня Бог от детей духовных, понеже бремя тяжко, не могу носить. Пал я на землю и рыдал горько, и забылся лёжа.

Не знаю, как плачу, а очи сердечные у реки Волги. Вижу: плывут стройно два корабля золотых, и вёсла на них златы, и шесты златы, и всё золотое. По одному кормщику на них сидят. И я спросил: «Чьи корабли?» И они отвечали: «Луки и Лаврентия», – сии были мне дети духовные, меня и дом мой наставили на путь спасения и скончались богоугодно. А после этого вижу третий корабль, не златом украшен, но разными красотами испещрён, красно, и бело, и сине, и черно, и пестро, ум человеческий не вместит такой красоты и лепоты; юноша светел, на корме сидя, правит; бежит (корабль) ко мне из-за Волги, как проглотить меня хочет. И я вскричал: «Чей корабль?» И сидящий на нём отвечал: «Твой корабль. На, плавай на нём с женою и детьми, коли докучаешь». Я в трепете сел и размышляю, что это за корабль и что это будет за плавание.

И вот по недолгом времени, как писано, «объяша мя болезни смертные, беды адовы обыдоша мя, скорбь и болезнь обретох»³¹. У (одной) вдовы начальник отнял дочь. И я молил его, чтобы сиротину возвратил матери. А он, презрев наше моление, воздвиг на меня бурю, и у церкви, придя толпою, до смерти меня задавили. И я лежал в забытьи с полчаса или больше и снова ожил Божьим мановением. Он же, устрашась, отступился от девицы. Потом научил его дьявол: придя в церковь, бил и волочил меня за ноги по земле в ризах. А я молитву говорю в то время.

Потом другой начальник в другое время на меня рассвирепел: прибежав ко мне в дом, бил меня и на руке, как пёс, покусал персты; когда же наполнилась гортань его кровью, тогда выпустил из зубов своих мою руку и, меня оставив, пошёл в свой дом. Я же, поблагодарив Бога, обвертев руку тряпкой, пошел к вечерне. А он по дороге наскочил на меня снова с двумя пистолями и выстрелил из пистоли. И Божиим мановением на полке порох пыхнул, а пистоль не выстрелила. Он же бросил её на землю и из другой снова выстрелил. Божия же воля так же учинила: и та пистоль не выстрелила. Я же усердно, идучи, молюсь Богу; осенил его больною рукою и поклонился ему. Он меня лает, а я ему говорю: «Благодать во устах твоих, Иван Родионович, да будет».

После этого дом у меня он отнял, а меня выгнал, всего ограбив, и хлеба на дорогу не дал. А в то время родился сын мой Прокопий, что ныне с матерью и с братом в земле сидит, закопан³². И я, взяв клюку, а мать – некрещёного младенца, пошли с братьями и домочадцами, куда Бог направит, а сами, пойдя, запели божественные песни, евангельскую стихеру, большим роспевом: «На гору учеником идущим за земное Вознесение, предста Господь, и поклонишася ему»³³, – всю до конца, а перед нами образа несли. Певцов в дому моём было много, – поя, со слезами на небо взираем. А провожающие жители того места, мужи, и жены, и дети, множество народа, рыдая и сокрушая моё сердце, далече нас провожали в поле. Я же, на обычном месте став и хвалу Богу воздав, поучение прочтя и благословя, насилу домой их возвратил; а мы с домашними дальше побрели и в пути Прокопья крестили, как в старину Филипп евнуха³⁴.

Когда же прибрёл я в Москву к духовнику царёву протопопу Стефану³⁵ и к другому протопопу, к Неронову Ивану³⁶, они обо мне царю сообщили, и с тех пор государь меня знать стал.

Отцы же с грамотою снова послали меня на старое место. Я притащился – ан и стены разорены моего дома. И я снова пообзавёлся, а дьявол снова воздвиг бурю. Пришли в село моё плясовые медведи с бубнами и с домрами, и я, грешник, по Христе ревнуя, изгнал их, и хари и бубны у многих изломал один на поле, и медведей двух огромных отнял – одного зашиб, и он снова ожил, а другого отпустил в поле. И за сие меня боярин Василий Петрович Шереметев, едучи в Казань на воеводство в судне, бранил много, и велел благословить сына своего брадобритца³⁷, я же не благословил, видя его развратный облик. И он велел меня в Волгу кинуть; и, изругав, столкнули меня с судна³⁸.

Потом другой начальник, рассвирепев на меня, приехал к моему двору с людьми и стрелял из луков и из пищалей, идя как на приступ. А я в то время, запершись, молился Владыке: «Господи, укроти его и усмири, какими знаешь судьбами!» Он и побежал со двора, гоним Святым Духом.

Потом в ту же ночь прибежали от него, зовут меня к нему со слезами: «Батюшка-государь, Евфимей Стефанович при кончине и кричит тяжко, бьёт себя и охает, а сам говорит: “Дайте батьку Аввакума, за него меня Бог наказывает!”» И я подумал – обманывают меня, ужаснулся дух мой во мне, и вот так помолил я Бога: «Ты, Господи, изведший меня из чрева матери моей, ты, от небытия в бытие меня приведший, если меня задушат, причти меня с митрополитом Филиппом Московским³⁹; если же зарежут, ты, Господи, причти меня с Захариею-пророком⁴⁰; если же посадят в воду, то ты, Владыко, так же, как и Стефана Пермского⁴¹, снова освободишь меня!», – и, молясь, поехал в дом к тому Евфимею.

Когда же привезли меня на двор, выбежала жена его Неонила, ухватила меня под руку, а сама говорит: «Поди-тко, государь наш батюшко, поди-тко, свет наш кормилец!» А я на то: «Чудно! Давеча был блядин сын, а вдруг – батюшка миленький. Больно остра у Христа хворостина-то, скоро повинился муж твой!»

Ввела меня в горницу – вскочил с перины Евфимей, пал пред ногами моими, вопит несказанно: «Прости, государь, согрешил пред Богом и пред тобою!⁴²», а сам дрожит весь. И я ему в ответ: «Хочешь ли впредь здоров быть?» Он же, лёжа, отвечает: «Ей, честный отче!» И я сказал: «Встань! Бог тебя простит». Он же, наказанный гораздо, не смог сам подняться. И я поднял его и положил на постель, и исповедал, и маслом священным помазал; и стал он здоров, так Христос изволил. И были они с женою мне дети духовные, изрядные рабы Христовы. Так-то Господь гордым противится, смиренным же даёт благодать⁴³.

Вскоре другие прогнали снова меня с того места. Я же приволокся в Москву, и Божией волею государь меня велел поставить в Юрьевец Поволжский⁴⁴ в протопопы. И тут пожил немного – только восемь недель. Дьявол научил попов и мужиков с бабами: пришли к патриаршему приказу, где я духовные дела делал, и, сообща вытащив меня из приказа, – человек с тысячу и с полторы их было, – среди улицы били батожьём и топтали. И бабы были с ухватами, по грехам моим убили было замертво и бросили под избной угол. Воевода с пушкарями прибежал и, схватив меня, на лошади умчал в моё дворишко и пушкарей около двора поставил. Люди же ко двору приступают, и по городу крик великий. Больше же всего попы и бабы, коих унимал от блудни, вопят: «Убить вора, блядина сына, да и тело собакам в ров кинем!»

Я же, переведя дух, спустя три дня, ночью, оставив жену и детей, ушёл по Волге с двумя спутниками в Москву. На Кострому прибежал – ан и тут протопопа Даниила тоже изгнали⁴⁵. Ох, горе! Везде от дьявола житья нет!

Приехал в Москву, духовнику показался. А он, (глядя) на меня, опечалился: «На что-де церковь соборную покинул?» Опять мне другое горе! Потом царь пришёл ночью к духовнику благословиться, меня увидал – тут опять кручина: «На что-де город покинул?» А жена, и дети, и домочадцы, человек с двадцать, в Юрьевце остались, неведомо – живы, неведомо – прибиты. Тут снова горе!

Потом Никон, друг наш, привёз из Соловков Филиппа митрополита⁴⁶. А прежде его приезда духовник Стефан молил Бога, постясь седмицу с братией – и я с ними тут же – о патриархе, чтоб дал Бог пастыря для спасения душ наших⁴⁷. Мы с митрополитом Корнилием Казанским⁴⁸, собственноручно написав и подписав челобитную⁴⁹, подали её царю и царице – о духовнике Стефане, чтобы ему быть в патриархах. Он же не захотел сам и указал на Никона митрополита. Царь его и послушал. И пишет ему послание навстречу: «Преосвященному Никону, митрополиту Новгородскому и Великолукскому и всея Руси, радоватися», и прочее.

Когда же тот приехал, с нами – как лис: челом да здорово, ведает, что быть ему в патриархах, и чтоб откуда какова помешка не учинилась. Что о тех кознях и говорить! Царь его на патриаршество зовёт, а он будто не хочет. Морочил царя и людей, а с Анною по ночам прикидывают⁵⁰, как чему быть; и, вдоволь наломавшись, с дьяволом, взошёл на патриаршество, Божьим попущением, опутав царя своими кознями и лживою клятвою.

Как сделался патриархом, так нас и в Крестовую⁵¹ не стал пускать. А тут и яд изрыгнул: в Пост великий прислал память⁵² казанскому протопопу Ивану Неронову, а мне он был отец духовный, я всё у него и жил в церкви⁵³, когда куда отлучится – ан я ведаю церковью. И место мне предлагали, на дворец ко Спасу⁵⁴, да я не порадел, или Бог не изволил. Народу много приходило к Казанской, так мне любо – поучения читал беспрестанно. Лишь о братьях родных с духовником поговорил, и он их, (одного) – в Верху у царевны, а другого при себе жить устроил, попом в церкви⁵⁵. А сам я, где люди соберутся, там слово Божие проповедал, да по благословенью духовникову и Неронова Ивана тешил над книгами свою грешную душу о Христе Исусе. Так вот, Никон в памяти пишет: год и число, «по преданию-де святых отцов и апостолов, не подобает творить коленопреклонных метаний, но в пояс бы вам класть поклоны, ещё же и тремя перстами бы крестились».

Мы, сошедшись с отцами, задумались: видим, что зима хочет быть, сердце озябло и ноги задрожали. Неронов мне поручил церковь, а сам скрылся в Чудов⁵⁶, седмицу один в келье молился. И там ему от образа глас был во время молитвы: «Время пришло страдания, предстоит вам непрестанно страдать!» Он мне, плача, (это) рассказал, потом и епископу Коломенскому Павлу, которого Никон напоследок в новгородских пределах огнём сжёг⁵⁷; потом и Даниилу, Костромскому протопопу, и всей сказал братии. Мы же с Даниилом, из книг сделав выписки о сложении перстов и о поклонах, подали их государю⁵⁸, много писано было. Он же, не знаю где, их скрыл, мнится мне – Никону отдал.

После того вскоре схватил Никон Даниила и расстриг его при царе за Тверскими воротами⁵⁹; и, содрав однорядку⁶⁰, надругавшись, отвёл в Чудов, в хлебню, и, промучив долго, сослал в Астрахань. Возложив там на главу ему венец терновый, в земляной тюрьме и уморили. Потом другого, Темниковского протопопа Даниила⁶¹ посадил у Спаса на Новом⁶². Потом – Неронова Ивана: в церкви скуфью снял и посадил в Симонове монастыре и после сослал на Вологду в Спасов Каменный монастырь, а позже – в Кольский острог⁶³.

Потом меня взяли от всенощного Борис Нелединский со стрельцами; человек со мною с шестьдесят взяли⁶⁴; их в тюрьму отвели, а меня на патриаршем дворе на цепь ночью посадили. Когда же стало рассветать, в день воскресный, посадили меня на телегу, растянув руки, и везли от патриаршего двора до Андроньева монастыря⁶⁵ и тут на цепи кинули в тёмную каморку, ушла вся в землю. И сидел я три дня, не ел, не пил, во тьме сидя, кланялся на цепи, не знаю – на восток, не знаю – на запад. Никто ко мне не приходил, только мыши и тараканы, и сверчки кричат, и блох много.

Затем на исходе третьих суток захотелось мне есть, и после вечерни стал предо мною, не ведаю – человек, не ведаю – ангел, и по сие время не знаю, только в потёмках, сотворив молитву и взяв меня за плечо, с цепью к лавке меня привёл и посадил, и ложку дал в руки, и хлебца немножко, и щец дал похлебать, – зело превкусны, хороши, – и сказал мне: «Полно, довольно с тебя для укрепления!» И не стало его. Двери не отворялись, а его не стало. Чюднотолько – если человек, а ангелу-то нигде не загорожено.

Наутро архимандрит с братией вывели меня и пеняют мне: «Что патриарху не покоришься?» А я от Писания его браню. Сняли большую цепь и малую наложили. Отдали меня чернецу под надзор и велели в церковь волочить. У церкви за волосы дерут, и под бока толкают, и за цепь дёргают, и в глаза плюют. Бог их простит в сей век и в будущий, не их то дело, но дьявольское.

Тут же в церкви у них был наш брат поднадзорный из Хамовников, одержимый по пьянству бесами, и гораздо бесился, томимый бесами. Я же, грешный, сжалился над ним: в обедню, стоя на цепи, помолил Христа-света и Пречистую Богородицу, чтоб его избавили от бесов. Господь же его, бедного, и простил: прогнал бесов. И он целоумен стал, заплакал и поклонился мне до земли; я ему наказал, чтоб про меня не говорил никому; люди же о том не догадались, начали звонить и молебен петь.

Сидел я тут четыре недели. После меня взяли Логгина, протопопа Муромского⁶⁶. В соборной церкви расстриг его при царе овцеобразный волк в обедню во время переноса (Святых Даров), когда снял у архидьякона с головы дискос и поставил на престоле Тело Христово. А с чашею чудовский архимандрит Ферапонт вне алтаря у царских дверей стоял. Увы, как рассекается ими Тело и Кровь Владыки Христа! Пуще жидовского действа сия игрушка! Остригши, содрали с Логгина однорядку и кафтан. Он же разжёгся ревностию Божественного огня, Никона порицая, и через порог алтарный в глаза ему плевал, и, распоясавшись, сдернул с себя рубашку и в алтарь Никону в глаза её бросил. Чудо! Растопырясь, рубашка покрыла престол и дискос с Телом Христовым. А в то время и царица в церкви была.

И возложив на Логгина цепь, потащили его из церкви и били мётлами и кнутами до Богоявленского монастыря⁶⁷, и тут кинули его нагого в (тюремную) каморку и стрельцов на крепкий караул поставили. Ему же Бог дал в ту ночь новую шубу да шапку. И наутро об этом Никону сказали. Он же рассмеялся и говорит: «Знаю-де я пустосвятов тех!» И шапку у него отнял, а шубу ему оставил.

Потом снова меня водили пешего из монастыря на патриарший двор, по-прежнему растянув руки. И проспорив со мною долго, отвели меня назад так же. После того (был) в Никитин день⁶⁸ крестный ход, а меня снова везли супротив крестов на телеге. И привезли к соборной церкви стричь меня так же, и держали на пороге в обедню долго. Государь сошёл с места и, приступив к патриарху, упросил его. И, не расстригши, отвели меня в Сибирский приказ⁶⁹ и отдали дьяку Третьяку Башмаку, что ныне тоже за православную веру вместе с нами страждет, – Савватий старец⁷⁰, сидит в земляной тюрьме у Спаса на Новом. Спаси его, Господи, и тогда мне добро делал.

Потом послали меня в Сибирь в ссылку с женою и детьми⁷¹. И сколько было нужды дорогою, обо всём том говорить долго, разве что малое помянуть. Протопопица родила младенца, больную в телеге и потащили; до Тобольска три тысячи вёрст, недель с тринадцать волокли телегами и водою, и на санях половину пути.

Архиепископ Симеон Сибирский – тогда был добр, а ныне сделался отступником – устроил меня в Тобольске к месту⁷². Тут, живучи у церкви, великие беды меня постигли. Пять раз «слова государевы» сказывали на меня⁷³ за полтора года. А один, архиепископского двора дьяк Иван Струна, тот и душою моей потряс; вот как. Владыка отъехал в Москву, а он без него, по наущению бесовскому и по его козням, напал на меня, – церкви моей дьяка Антония захотел мучить напрасно⁷⁴. Тот же Антон убежал от него и прибежал ко мне в церковь. И Иван Струна на другой день, собравшись с людьми, пришёл ко мне в церковь – а я вечерню пою – и, вскочив в церковь, ухватил Антона на крылосе за бороду. А я в то время затворил двери и замкнул их, никого не пустил в церковь. Один тот Струна вертится, что бес, в церкви. И я, оставив вечерню, с Антоном посадил его на полу и за мятеж церковный постегал его ремнём изрядно-та-ки. А прочие, человек с двадцать, побежали все, гонимые духом. И я, приняв покаяние от Струны, отпустил его к себе снова. Сродники же его, попы и чернецы, весь город взбаламутили, как бы им погубить меня. И в полночь привезли к моему двору сани, ломились в избу, хотели меня схватить и в воду бросить. И Божиим страхом были прогнаны и вспять побежали.

Мучился я, от них бегая, с месяц. Иной раз тайно в церкви ночую, иной раз уйду к воеводе⁷⁵. Княгиня, (воеводская жена), меня в сундук посылала: «Я-де, батюшка, над тобою сяду, как-де придут тебя искать к нам». А воевода их, мятежников, боялся, лишь плачет, на меня глядя. Я уже и в тюрьму просился, – ан не пускают. Таково-то время было. Сопровождал меня многажды Матфей Ломков⁷⁶, что, Митрофаном в чернецах именуясь, в Москве у Павла митрополита⁷⁷ был ризничим, когда тот стриг меня с дьяконом Афанасьем⁷⁸. Тогда в Сибири при мне был добр, а после проглотил его дьявол: тоже отступил от веры.

Потом приехал из Москвы архиепископ, и мне мало-мало легче стало. По церковным правилам посадил (архиепископ) его, Струну, бо не сходящийся с нами о нем претыкаются или соблажняются. Разумешь ли сие? Камень – Христос, а Сионъ – Церковь, а блазнящиися – похотолюбцы и вси на цепь, вот за что: человек один с дочерью кровосмешение сотворил, а тот Струна взял с мужика полтину и, не наказав, отпустил его. И владыка его за это сковать приказал и моё дело тут же помянул⁷⁹. А тот Струна ушёл к воеводам в приказ и сказал на меня «слово и дело государево»⁸⁰. Отдали его лучшему сыну боярскому Петру Бекетову под караул⁸¹. Увы, Петру погибель пришла! Подумав, архиепископ по правилам за вину кровосмешения стал Струну в церкви проклинать. Пётр же Бекетов в то время, браня архиепископа и меня, вышел из церкви и взбесился, идучи домой, упал и испустил дух, горькою смертью помер. Мы же с владыкою приказали его посреди улицы бросить псам на съедение, чтоб горожане оплакали его согрешение; а сами три дня усердно о нём Божеству докучали, да простится ему в день кончины века от Господа: жалея Струну, таковую пагубу он принял; и по прошествии трёх дней тело его сами по чести погребли. Полно говорить о том слёзном деле.

После того указ пришёл: велено меня из Тобольска везти на Лену⁸², за то, что браню от Писания и укоряю Никона-еретика. В то же самое время пришла ко мне из Москвы грамотка: два (моих) брата, кои жили у царя в Верху, умерли с женами и детьми⁸³. И многие друзья и сродники тоже померли в мор. Излил Бог фиал гнева своего и ярости на всю Русскую землю за раскол церковный, да не захотели образумиться. Говорил прежде мора Неронов царю и прорицал три пагубы: мор, меч, разделение⁸⁴, – всё сие сбылось в дни наши, – а после и сам, милый, принуждён был тремя перстами креститься. Таково-то попущено действовать антихристову духу, по Господню речению: «Аще возможно ему прельстити и избранныя»sup>85 и «Всяк мняйся стояти да блюдется, да ся не падет»⁸⁶. Что о том много и говорить! Так что, всякий человек, молись Христу, непрестанно ища правды, а не дряхлою душою к вере прилежи, так не покинет Бог. Писаному внимай: «Се полагаю в Сионе камень преткновения и камень соблазна»⁸⁷, все ведь не сходящиеся с нами об него спотыкаются и соблазняются. Разумеешь ли сие? Камень – Христос, а Сион – Церковь, а соблазняющиеся – похотолюбцы и все отступники, временного ради вечным пренебрегают, просто сказать, дьявольскую волю творят, а о Христовом повелении не радеют. Но ежели кто споткнётся о камень сей – тот сокрушится, а на кого камень тот падёт, того он сотрёт. Вникни-ка прилежно и послушай, что пророк говорит с апостолом: что жернов дурака в муку перемелет; тогда (это) и поймет всяк возносящийся в своём сердце, когда скакать по холмам перестанет, сиречь от всего этого устранится.

Полно о том. Снова стану говорить, как меня по грамоте из Тобольска повезли на Лену.

А когда в Енисейск привезли, другой указ пришёл: велено в Даурию везти, тысяч с двадцать от Москвы и больше будет. Отдали меня Афанасью Пашкову⁸⁸: он туда воеводой послан, и, по грехам моим, суров и бесчеловечен человек, бьёт беспрестанно людей, и мучит, и жжёт. И я много выговаривал ему, да и сам в руки попал, а из Москвы от Никона ему приказано мучить меня.

Поехали из Енисейска⁸⁹. Когда будем на Тунгуске-реке⁹⁰, бурею дощаник мой в воду погрузило, набрался посреди реки полон воды, и парус изорвало, одна палуба наверху, а то всё в воду ушло. Жена моя ребят кое-как повытаскала наверх, а сама ходит простоволосая, не помня себя, а я, на небо глядя, кричу: «Господи, спаси! Господи, помоги!» И Божией волею к берегу нас прибило. Много о том говорить. На другом дощанике двух человек сорвало, и утонули в воде. Оправясь, поехали мы снова вперёд.

Когда приехали на Шаманский порог⁹¹, навстречу нам приплыли люди, а с ними две вдовы, – одна лет шестидесяти, а другая и старше, плывут постричься в монастырь. А тот Пашков стал их ворочать и хочет замуж отдать. И я ему стал говорить: «По правилам не подобает таковых замуж отдавать». Он же, осердясь на меня, на другом пороге стал меня из дощаника выбивать: «Еретик-де ты, из-за тебя-де дощаник худо идёт, пойди-де по горам, а с казаками не ходи!»

Горе стало! Горы высокие, дебри непроходимые, утёс каменный как стена стоит, и поглядеть – запрокинув голову. В горах тех обретаются змеи великие, в них же обитают гуси и утицы – оперенье дивное; там вороны чёрные, а галки – серые, иное, чем у русских птиц, имеют оперение. Там и орлы, и соколы, и кречеты, и цыплята индейские, и пеликаны, и лебеди, и иные дикие, многое множество птиц разных. На тех горах гуляют звери дикие: козы, и олени, и маралы, и лоси, и кабаны, волки и бараны дикие; глазами видим, а взять нельзя. На те горы выгонял меня Пашков со зверьми обитать.

И я ему малое писаньице послал⁹², таково начало: «Человек, убойся Бога, сидящего на херувимах и зрящего в бездны, пред кем трепещут небо и земля с людьми и всё творение, только ты один пренебрегаешь и непокорство пред ним выказываешь», и прочее там многонько написано. И вот – бегут человек с пятьдесят, взяли мой дощаник и помчали к нему, версты с три от него стоял: я казакам каши с маслом наварил да кормлю их, и они, бедные, едят и дрожат, а иные плачут, глядя на меня, жалеючи меня.

Когда дощаник привели, взяли меня палачи, поставили перед ним. Он же стоит и дрожит, подпершись шпагой. Начал мне говорить: «Поп ли ты или распоп?» И я отвечал: «Аз есмь Аввакум протопоп. Что тебе за дело до меня?» Он же, зарычав как дикий зверь, ударил меня по щеке, и ещё по другой, и снова по голове; сбил меня с ног, ухватил у слуги своего чекан⁹³ и трижды по спине, лежачего, зашиб, и, раздевши, (приказал) – по той же спине семьдесят два удара кнутом. Палач бьёт, а я говорю: «Господи Исусе Христе, Сыне Божий, помогай мне!» Да то же и то же говорю. Так ему горько, что не говорю: «Пощади». На всякий удар: «Господи Исусе Христе, Сыне Божий, помогай мне!» Да на середине-то вскричал я: «Полно бить-то!» Так он велел перестать. И я промолвил ему: «За что ты меня бьёшь, ведаешь ли?» И он снова велел бить меня по бокам. Отпустили. Я задрожал да и упал; и он велел оттащить меня в казённый дощаник. Сковали руки и ноги и кинули на беть⁹⁴.

Осень была, дождь на меня шёл и в побои, и ночью. Как били, так не больно было с молитвою-тою, а лёжа на ум взбрело: «За что ты, Сыне Божий, попустил так больно избить меня? Я ведь за вдов твоих встал! Кто даст судию между мною и тобою! Когда грешил, ты меня так не огорчал, а ныне не ведаю, чем согрешил!» Будто добрый человек, другой фарисей, сын погибели, с говённой рожею праведником себя почёл да со Владыкою, что Иов непорочный, – на суд⁹⁵. Да Иов хотя бы и грешен, ан нельзя на него дивиться, он не ведая Закона жил, Писания не разумел, в варварской стране живя, хоть и был того же рода Авраамова, но из колена идолопоклонников. Внимай: Исаак Авраамович родил скверного Исава, Исав родил Рагуила, Рагуил родил Зару, Зара же – праведного Иова⁹⁶. Вот смотри, у кого было Иову добра научиться, – все прадеды идолопоклонники и блудники были. Но по творению Бога уразумев, жил праведник непорочно и, в язвах лёжа, произнёс слова по недомыслию и от простоты сердца: «Изведший меня из чрева матери моей, кто даст судию между мною и тобою, что ты так наказываешь меня; не оставлял я без попечения ни сироты, ни вдовицы, шерсть овец моих шла на одеяние нищим!»⁹⁷ И сошёл Бог к нему, и прочее. А я на такое же дерзнул от какого разума? Родился в Церкви, на Законе стою, Писанием Ветхого и Нового Закона ограждён, поводырём себя мню слепым, а слеп изнутри сам. Как дощаник-то не погряз со мною! Стало у меня в те поры кости щемить и жилы тянуть, и сердце зашлось, да и умирать стал. Воды мне в рот плеснули, так я вздохнул и покаялся пред Владыкою, да и опять всё перестало болеть.

Наутро кинули меня в лодку и повезли дальше. Когда приехали к порогу Падуну Большому⁹⁸, – река в том месте шириной с версту, три порога гораздо круты, и если не воротами что поплывёт, так в щепы изломает. Привезли меня под порог: сверху дождь и снег, на плечах один только кафтанишко накинут, льёт по спине и по брюху вода. Тяжко было гораздо. Из лодки вытащили, по каменью, скованного, около порога того тащили. Да уж больше не пеняю Спасителю своему, но (словами) пророка и апостола утешаюсь, говоря про себя: «Сыне, не пренебрегай наказанием Господним, ниже ослабей, от него обличаем. Кого любит Бог, того и наказует.

Бьет же всякаго сына, которого приемлет. Если наказание терпите, тогда как к сыновьям относится к вам Бог. Если же без наказания приобщаетесь к нему, то оказываетесь выблядками, а не сыновьями»⁹⁹.

Страницы: «« « 12345 » »»