Житие протопопа Аввакума, им самим написанное Протопоп Аввакум

Потом привезли меня в Братский острог¹⁰⁰ и кинули в студёную тюрьму, соломки дали немножко. Сидел до Филиппова поста в студёной башне. Там в те поры зима живёт, да Бог грел и без платья всяко. Что собачка, в соломе лежу на брюхе: на спине-то нельзя было. Когда покормят, а когда и нет. Есть-то после побоев тех хочется, да ведь то неволя: когда пожалуют – дадут. Да безчинники издевались надо мною: иногда одного хлебца дадут, а иногда ветчинки одной неварёной, иногда масла коровьего, тоже без хлеба. Я же прямо-таки, что собака, так и ем. Не умывался ведь. Да и кланяться не смог, лишь на крест Христов погляжу да помолитвую. Караульщики по пяти человек поодаль стоят. Щёлка в стене была, – собачка ко мне каждый день приходила, чтоб поглядеть на меня. Как Лазарю на гноище у врат богатого псы облизывали гной его¹⁰¹, отраду ему творили, так и я со своею собачкою поговаривал. А люди далече окрест меня ходят и поглядеть на тюрьму не смеют. Мышей много у меня было, я их скуфьёю бил: и батожка не дали; блох да вшей было много. Хотел Пашкову кричать: «Прости!», да сила Божия возбранила, велено терпеть.

В шестую неделю после побоев перевёл он меня в тёплую избу, и я тут с аманатами¹⁰² и с собаками зимовал, скован. А жена с детьми вёрст за двадцать от меня сослана была. Баба Ксенья мучила её там, бранясь, всю ту зиму, в месте пустынном.

Сын Иван ещё невелик был, прибрёл ко мне побывать после Христова Рожества, и Пашков велел его кинуть в студёную тюрьму, где я прежде сидел. Ребячье дело – замёрз было тут; сутки сидел, да и опять велел (Пашков) к матери его вытолкать; я его и не видал. Приволокся – руки и ноги обморозил.

Весной снова поехали вперёд. Всё разорено: и (съестные) запасы, и одежда, и книги – всё растащено. На Байкалове море снова я тонул. По реке по Хилку¹⁰³ заставил меня (Пашков) лямку тянуть; зело тяжек путь по ней был: и поесть некогда было, не то что спать; целое лето бились против течения. От тяготы водной осенью у людей и у меня стали ноги пухнуть и живот посинел, а на другое лето и умирать стали от воды. Два лета бродил я в воде, а зимами волочился волоком через хребты¹⁰⁴.

На том самом Хилке в третий раз тонул. Барку от берега оторвало; у людей (барки) стоят, а меня понесло; жена и дети остались на берегу, а меня сам-друг с кормщиком понесло. Вода быстрая, переворачивает барку вверх дном и снова палубой, а я на ней ползаю и кричу: «Владычица, помоги! Упование, не погрузи!» Иной раз ноги в воде, а иной раз выползу наверх. Несло с версту и больше, да перехватили; всё размыло до крохи. Из воды выйдя, смеюсь, а люди те охают, глядя на меня, платье-то по кустам развешивают. Шуб шёлковых и кое-какой безделицы было ещё много в чемоданах да в сумах – с тех пор всё перегнило, наги стали.

А Пашков меня же хотел бить: «Ты-де себя выставляешь на посмешище». И я, в куст зайдя, к Богородице припал: «Владычица моя, Пресвятая Богородица, уйми дурака того, и так спина болит!» Так Богородица-свет и уняла – стал по мне тужить.

Доехали до Иргеня-озера¹⁰⁵. Волок тут, стали волочиться. А у меня (Пашков) работников отнял, другим наняться не велит. А дети были маленьки: таскать не с кем, один бедный протопоп. Сделал я нарту и зиму всю за волок бродил. У людей и собаки в подпряжках, а у меня не было ни одной, кроме двух сынов, – маленьки были ещё Иван и Прокопий, тащили со мною, что кобельки, за волок нарту. Волок – вёрст со сто; насилу, бедные, и перебрели. А протопопица муку и младенца за плечами на себе тащила. А дочь Аграфена брела-брела да на нарту и взвалилась, и братья её со мной помаленьку тащили. И смех, и горе, как помянутся дни те: ребята-то изнемогут и на снег повалятся, а мать по кусочку пряничка им даст, и они, съевши, опять лямку потянут.

И кое-как перебились через волок да под сосною и жить стали, что Авраам у дуба Мамврийского¹⁰⁶. Не пустил нас Пашков и в засеку сперва, пока не натешился; и мы неделю-другую мерзли под сосною с ребятами, одни без людей на бору; потом в засеку пустил и указал мне место. Так мы с ребятами огородились, балаганец сделав, и огонь жгли. И как до воды домаялись весной, поплыли на плотах по Ингоде-реке; от Тобольска четвертое лето.

Лес гнали строевой, городовой и хоромный, есть стало нечего, люди стали мереть с голоду и от водных скитаний. Река песчаная, (берега) сыпучие, плоты тяжёлые, приставы немилостивые, палки большие, батоги суковатые, кнуты острые, пытки жестокие, огонь да встряска. Люди голодные, лишь только начнут бить, ан он и умрёт, и без битья насилу человек дышит. С весны по одному мешку солоду дано на десять человек на всё лето, да-петь работай, никуда на промысел не ходи. И вербы, бедный, сбродит в кашу нащипать – и за то палкою по лбу: «Не ходи, мужик, умри на работе». Шестьсот человек было, всех так-то перестроил. Ох, времени тому, не знаю, как из ума он исступил!

Однорядка московская жены моей не сгнила, по-русски рублей в двадцать пять, а по-тамошнему и больше. Дал нам четыре мешка ржи за неё, и мы, (рожь) с травою (перемешав), перебивались. На Нерче-реке все люди с голоду померли, осталось небольшое число. По степям скитаясь и по лесу, траву и коренья копали, и мы с ними тоже, а зимой сосну. Иной раз кобылятины Бог даст, а иной раз кости зверей, задранных волками, находили, и что от волка осталось, то мы глодали; а иные и самих замёрзших волков и лисиц ели.

Два сына у меня умерли в той беде¹⁰⁷. Невелики были, да всё одно детки. Пускай так, куда-то денутся (Бог их приберёт). А с другими мы, скитаясь, наги и босы, по горам и по острым каменьям, травою и кореньями перебивались. И сам я, грешный, отведал по нужде кобыльего мяса и мертвечины. Но помогала нам по Христе боярыня, воеводская сноха Евдокия Кирилловна¹⁰⁸, да жена его, Афанасия, Фёкла Симеоновна¹⁰⁹. Они нам от смерти, Христа ради, отраду давали тайно, чтоб он не сведал. Иногда пришлют кусок мясца, иногда колобок, иногда мучки и овсеца сколько удастся – четверть пудика и гривенку-другую¹¹⁰, а иногда и полпудика, и пудик передаст, накопив, а иногда от кур корма нагребёт¹¹¹. И той великой нужды было годов с шесть и больше. А в другие годы Бог пощадил.

А Афанасий тот, замышляя злое, мне беспрестанно смерти ищет. В той самой нужде прислал ко мне двух вдов, – сенные любимые его были, Мария да Софья, одержимые духом нечистым. Ворожил он и долго колдовал над ними, и видит, яко ничтоже успевает, но паче молва бывает¹¹², – зело жестоко их бесы мучат, кричат и бьются. Призвал меня и говорит, поклонясь: «Пожалуйста, возьми ты их и попекись об них, моля Бога, – послушает тебя Бог». И я ему отвечал: «Выше, говорю, государь, меры прошение, но по молитвам святых отцов наших всё возможно Богу». Взял их, бедных.

Простите, Господа ради! Во искусе то на Руси бывало – человека три-четыре бешеных в дому моём бывало приведённых, и, по молитвам святых отцов, исходили из них бесы действом и повелением Бога живого и Господа нашего Исуса Христа, Сына Божия, света. Слезами и водою покроплю и маслом помажу во имя Христово, поя молитвы, – сила Божия и отгоняла от людей бесов, и здравы делались, не по моему достоинству, но по вере приходящих. В старину благодать действовала ослом при Валааме¹¹³, и при Ульяне-мучени-ке – рысью, и при Сисинии – оленем¹¹⁴: говорили человечьим голосом. Бог идеже хощет, побеждается естества чин¹¹⁵. Читай житие Феодора Эдесского, там обрящешь – и блудница мёртвого воскресила¹¹⁶. В Кормчей писано: «Не всех Дух Святой рукополагает, но через всех действует, кроме еретика»¹¹⁷.

Так вот, привели ко мне баб бешеных. Я, по обыкновению, сам постился и им не давал есть. Молебствовал и маслом мазал и, как знаю, действовал. И бабы о Христе целоумны стали. Христос избавил их, бедных, от бесов. Я их исповедал и причастил; живут у меня и молятся Богу, любят меня и домой не идут.

Проведал он, что сделались мне дочерьми духовными, осердился на меня опять пуще прежнего, хотел меня в огне сжечь: «Ты-де выведываешь мои тайны»; а их домой взял. Он думал, Христос так оставит – ан они и пуще прежнего стали беситься. Запер он их в пустую избу, никому и доступа к ним нет. Призвал к ним чёрного попа, а они в него поленьями бросают. Я дома плачу, а что делать не знаю. И приступить ко двору не смею: больно сердит на меня. Тайно послал к ним воды святой, велел их умыть и напоить. И им, бедным, дал Бог, легче от бесов стало. Прибрели ко мне сами тайно. И я их помазал во имя Христово маслом, так они опять стали, дал Бог, по-прежнему здоровы и опять домой ушли; да по ночам ко мне прибегали Богу молиться¹¹⁸.

Ну-ка, всяк правоверный, рассуди прежде Христова суда: как было мне их причастить, не исповедав? А не причастив, бесов полностью не отгонишь. Я иного оружия на бесов не имею, только крест Христов, и священное масло, и вода святая, да когда сойдётся, слёз каплю-другую тут же прибавлю; а совершенное исцеление бесноватому – исповедаю и причащу Тела Христова, так, даёт Бог, и здрав бывает. За что было на то гневаться? Явно бес в нём действовал, помеху творя его спасению.

Да уж Бог его простит. Постриг я его и посхимил, в Москву приехав: царь мне его головою выдал, Бог так изволил. Много о том Христу докуки было, да слава за него Богу. Давал мне в Москве он и денег много, да я не взял: «Мне, – говорю, – спасение твое только надобно, а не деньги; постригись, – говорю, – так и Бог простит». Видит он беду неминучую, – прислал ко мне со слезами. Я к нему на двор пришёл, и он пал предо мною, говорит: «Волен Бог да и ты надо мною». Я, простив его, с чернецами чудовскими постриг его и посхимил. А Бог ему и ещё трудов прибавил, потому как докуки моей об нём ко Христу было, чтобы он его себе присвоил: рука и нога у него отсохли, в Чудове из кельи не выходит. Да любо мне сильно, чтоб его Бог Царствия Небесного сподобил. Докучаю и ныне о нём, да и надеюсь на Христову милость, нас с ним, бедных! Полно о том, стану снова про даурское бытие говорить.

Так вот, потом с Нерчи-реки возвратились мы назад на Русь¹¹⁹. Пять недель по льду голому ехали на нартах. Мне (Пашков) под ребят и под всякую рухлядь дал две клячи, а сами мы с протопопицей брели пеши, убиваясь об лёд. Страна варварская, инородцы немирные, отстать от лошадей не смеем, а за лошадьми идти не поспеваем, голодные и измученные люди. В одну пору протопопица, бедная, брела-брела да и повалилась, и встать не может. А другой, тоже измученный (человек), тут же повалился: оба барахтаются, а встать не могут. После мне, бедная, пеняет: «Долго ль-де, протопоп, сие мучение будет?» И я ей сказал: «Марковна, до самой до смерти». Она же в ответ: «Добро, Петрович, тогда ещё побредём».

Курочка у нас была черненька, по два яичка на всякий день приносила, Бог так устраивал ребяткам на пищу. По грехам нашим, в то время, везя на нарте, задавили её. Не курочка, а чудо была, по два яичка на день давала. А не просто нам и досталась. У боярыни куры все занемогли и переслепли, пропадать стали; и она, собрав их в короб, прислала ко мне, велела об них молиться. Я, грешный, молебен пел, и воду святил, и кур кропил, и, в лес сходив, корыто им сделал, и отослал назад. Бог же, по вере её, и исцелил их. От того-то племени и наша курочка была.

Снова приволоклись на Иргень-озеро. Боярыня прислала-пожа-ловала сковородку пшеницы, и мы кутьи наелись.

Кормилица моя была та боярыня Евдокия Кирилловна, а и с нею дьявол ссорил; вот как. Сын у неё был Симеон¹²⁰, там родился; я молитву давал и крестил. Всякий день присылала его к благословению ко мне.

Я крестом благословлю и водою покроплю и, поцеловав его, назад отпущу, – дитя наше здраво и хорошо. Не случилось меня дома, занемог младенец. Смалодушничав, осерчав на меня, послала она ребёнка к шептуну-мужику. А я, узнав, осерчал тоже на неё, и меж нами распря великая учинилась.

Младенец пуще занемог: рука и нога, что батожки, засохли. В смятение (боярыня) пришла, не знает, что делать. А Бог пуще угнетает: ребёночек кончаться стал. Пестуны, приходя ко мне, плачут, а я говорю: «Коли баба лиха, живи же себе одна!» А ожидаю покаяния её. Вижу, что ожесточил дьявол её сердце; припал ко Владыке, чтобы образумил её.

Господь же премилостивый Бог умягчил ниву сердца её: прислала наутро Ивана, сына своего, со слезами прощения просить. Он кланяется, ходя около моей печи, а я на печи наг под берестой лежу, а протопопица в печи, а дети кое-где перебиваются: случилось в дождь, одежды не стало, а зимовье каплет, – всяко мотаемся. И я, смиряя, приказываю ей: «Вели матери прощения просить у Арефы-колдуна». Потом и больного принесли и передо мной положили, плача и кланяясь. Я же, встав, добыл в грязи епитрахиль и масло священное нашёл; помолив Бога и покадив, помазал его маслом во имя Христово и крестом благословил. Младенец же и здрав стал по-прежнему, с рукою и с ногою, по Божьему мановению. Я, напоив водою, к матери его послал.

Наутро прислала боярыня пирогов да рыбы; и с тех пор помирились. Выехав из Даурии, умерла, миленькая, в Москве; я и погребал её в Вознесенском монастыре¹²¹.

Узнал про младенца и сам Пашков, она ему сказала. Я к нему пришёл, и он поклонился низенько мне, а сам говорит: «Господь тебе воздаст; спаси Бог, что ты по-отечески творишь, не помнишь зла нашего». И в тот день пищи довольно прислал.

А после того вскоре чуть было не стал меня пытать. Послушай-ка, за что. Отпускал он сына своего Еремея¹²² в Мунгальское царство¹²³ воевать – казаков с ним семьдесят два человека да тунгусов двадцать человек – и заставил инородца шаманить, сиречь гадать, удастся ли им поход и с добычею ли домой будут. Тот же мужик-волхв близ моего зимовья привёл ввечеру живого барана и стал над ним волхвовать; отвертев ему прочь голову, начал скакать и плясать и бесов призывать, крича много; о землю ударился, и пена изо рта пошла. Бесы его давили, а он их спрашивал, удастся ли поход. И бесы сказали: «С победой великой и с большим богатством будете назад».

Ох душе моей! От горести погубил овец своих, забыл о писаном в Евангелии, когда Заведеевичи про поселян жестоких советовали: «Господи, аще хощеши, – сказали, – да огонь снидет с небес и истребит их, якоже и Илия сотворил». И, оборотившись, Исус сказал им: «Не знаете, коего духа вы. Сын Человеческий не пришел душ человеческих погубить, но спасти их». И пошли в иную весь¹²⁴. А я, окаянный, не так сделал: в хлевине своей с воплем Бога молил, да не возвратится вспять ни один из них, да не сбудется пророчество дьявольское; и много о том молился.

Сказали ему, что я так молюсь, и он лишь излаял в те поры меня, отпустил сына с войском.

Поехали ночью по звёздам. Жаль мне их; видит душа моя, что им быть побитым, а сам-таки молю о погибели на них. Иные, приходя ко мне, прощаются, а я говорю им: «Погибнете там!» Как поехали, так лошади под ними вдруг заржали, и коровы тут заревели, и овцы и козы заблеяли, и собаки взвыли, и сами инородцы, что собаки, завыли; ужас напал на всех. Еремей прислал ко мне весть, «чтоб батюшка-государь помолился за меня». И мне его сильно жаль: друг он мне тайный был и страдал за меня. Когда меня его отец кнутом бил, стал он говорить отцу, так тот кинулся за ним со шпагой. И когда на другой порог приехали, на Падун, все сорок дощаников в ворота прошли без вреда, а его, Афанасия, дощаник, – снасть добрая была, и казаки, все шестьсот (человек), пеклись о нём, – а не могли провести, взяла силу вода, сказать же лучше, Бог наказал. Стащило всех людей в воду, а дощаник на камень бросила вода и через него переливается, а в него не идёт. Чудо, как Бог безумных тех учит! Боярыня в дощанике, а сам он на берегу. И Еремей стал ему говорить: «За грех, батюшка, наказывает Бог! Напрасно ты протопопа-то кнутом-тем избил. Пора покаяться, государь!» Он же зарычал на него, как зверь.

А Еремей стоит, отклонясь к сосне, и, прижав руки, «Господи помилуй!» говорит. Пашков, схватив у малого колесчатую пищаль, – никогда не лжёт, – прицелившись в Еремея, спустил курок: осеклась и не выстрелила пищаль. Он же, поправив порох, прицелившись, опять спустил, и снова осеклось. Он и в третий раз (так же) сотворил – так же не выстрелила (пищаль). Он и бросил её на землю. Малый, подняв (её), в сторону спустил – пищаль и выстрелила! А дощаник по-прежнему на камне под водою лежит. Потом Пашков сел на стул и шпагою подперся, задумался. А сам плакать стал. И, плача, говорит: «Согрешил я, окаянный, пролил неповинную кровь! Напрасно протопопа бил, за то меня и наказывает Бог!» О, чудо! По Писанию, косен Бог на гнев и скор на послушание¹²⁵, – дощаник сам, покаяния ради, с камня сплыл и стал носом против воды. Потянули – и он взбежал на тихое место. Тогда Пашков, сына своего призвав, промолвил ему: «Прости, брат, Еремей, правду ты говоришь». Он же подошёл и поклонился отцу. А мне сказывал (о том) дощаника его кормщик Григорий Тельный, что тут был.

Смотри, не страдал ли Еремей ради меня, а пуще ради Христа! Слушай же, снова к прежнему возвратимся.

Поехали на войну. Жаль мне стало Еремея! Стал Владыке докучать, чтоб пощадил его. Ждали их, и не вернулись в срок. А в те поры Пашков меня к себе и на глаза не пускал. В один из дней устроил он застенок и огонь разложил – хочет меня пытать. Я, узнав, на исход души и молитвы проговорил, знаю стряпню его: после того огня мало у него живут. А сам жду (присылки) за собой и, сидя, плачущей жене и детям говорю: «Воля Господня да будет! “Аще живем – Господеви живем, аще умираем – Господеви умираем”¹²⁶». А вот уж и бегут за мною два палача.

Чудо! Еремей сам-друг мимо моей избы дорожкою едет, и их позвал и воротил.

Пашков же, оставив застенок, к сыну своему с кручины, как пьяный, пришёл. Тогда Еремей, отцу своему поклонясь, подробно всё ему рассказал: как без остатка войско у него побили, и как увёл его инородец пустынными местами, раненого, от монгольских людей, и как он по каменным горам в лесу семь дней блудил, не евши, одну (только) белку съел; и как в образе моём человек во сне ему явился и благословил, и путь указал, в которую сторону идти, а он вскочил и обрадовался и выбрел на дорогу. Когда отцу рассказывает, а я в то время пришёл поклониться им. Пашков же, возведя очи свои на меня, вздохнув, говорит: «Так-то ты делаешь, людей-тех столько погубил». А Еремей мне говорит: «Батюшка, поди, государь, домой! Молчи, ради Христа!» Я и пошёл.

Десять лет он меня мучил, или я его – не знаю, Бог разберёт.

Перемена ему пришла¹²⁷, и мне грамота пришла¹²⁸: велено ехать на Русь. Он поехал, а меня не взял с собою; мыслил про себя: чай, без него и не вызволит меня Бог. Да и сам я убоялся с ним плыть: перед отъездом говорил он: «Здесь-де земля (его) не взяла, по пути-де вода у меня приберёт». Среди моря велел бы с судна спихнуть, а сказал бы, будто я сам свалился; потому и сам я с ним не захотел.

Он в дощаниках поплыл с людьми и с оружием, а я – месяц спустя после него, набрав старых, и раненых, и больных, кои там негодны, человек с десяток, да я с семьёй, семнадцать человек. В лодку сев, уповая на Христа и крест на носу поставив, поехали, ничего не боясь. А иной раз, бывало, и боялись, тоже ведь люди, да куда было деться, всё одно смерть! Бывало то и с Павлом апостолом, сам о себе так свидетельствует: «Внутрь убо – страх, а вне убо – боязнь»;¹²⁹ и в другом месте: «Уже-де и не надеялись мы и живы быть, но Господь меня избавил и избавляет»¹³⁰. Так-то и с нами бедными: аще не Господь помогал бы, скоро вселися бы во ад душа моя¹³¹. И Давыд глаголет: «Аще не был Господь в нас, внегда востати человеком на ны, живы пожерли быша нас»¹³². Но Господь всячески избавлял меня и доныне избавляет. Мотаюсь, как плевел посреди пшеницы, среди добрых людей, а где и посреди волков, как овечка, или посреди псов, как заяц; всяко перебиваешься о Христе Исусе. Кусаются еретики, что собаки, а без Божьей воли проглотить не могут. Да воля Господня, что Бог даст, то и будет, без смерти и мы не будем; надобно бы что доброе-то сделать, с чем бы явиться пред Владыкой, а то умрём же всяко. Полно о сем.

Когда поехали из Даурии, я Кормчую книгу¹³³ приказчику дал, и он мне мужика-кормщика дал¹³⁴. Приказчик же дал мучки гривенок с тридцать, да коровку, да овечек. Мясцо иссушив (вяленым тем мясцом), всё лето, плывя, питались. Стало пищи оскудевать, так мы с братией Бога помолили, и Христос дал нам изюбря, большого зверя, так до Байкалова моря и доплыли.

У моря на русских людей наехали – рыбу промышляют и соболя. Рады нам, миленькие, Терентьюшко с братией; дав нам передохнуть, много всего надавали¹³⁵. Лодку починив и парус скропав, пошли мы через море. Застала нас на морском пути (безветренная) погода, так мы на вёслах перегреблись: не больно широко в том месте, или со сто, или с восемьдесят вёрст.

Чуть только к берегу пристали, поднялась буря с ветром, насилу и на берегу нашли укрытие от волн вздымающихся. Около моря горы высокие, утёсы каменные и зело высокие. Двадцать тысяч вёрст и больше я волочился, а не видал нигде таких гор. На верху их – шатры и горницы, врата, столпы и ограда, всё богоделанное. Чеснок на них и лук растёт больше романовского и сладок добре. Там же растёт и конопля боговзращенная, а во дворах травы красные, цветущие, зело благовонные. Птиц зело много, гусей и лебедей, по морю, как снег, плавает. Рыба в нём – осетры и таймени, стерляди, омули и сиги, и прочих видов множество; и жирна гораздо, на сковороде осетрины нельзя жарить: всё жир будет. Вода (в море) пресная, а нерпы и морские зайцы в нём великие, – близ океана, на Мезени живучи, не видал таких. А всё то у Христа наделано ради человека, чтобы, живя покойно, хвалу Богу воздавал. А человек, суете который уподобится, дни его, яко сень, преходят¹³⁶, – скачет, как козёл; раздувается, как пузырь; гневается, как рысь; съесть хочет, как змея; ржёт, глядя на чужую красоту, как жеребец; лжёт, как бес¹³⁷; насыщаясь невоздержно, спит без (молитвенного) правила, Бога не молит, покаяние откладывает на старость; и потом исчезает, и не знаю, куда отходит – или в свет, или во тьму, день Судный покажет каждого. Простите меня, (сам) я согрешил больше всех людей!

Потом в русские города приплыли¹³⁸. В Енисейске зимовали, и снова плыли летом, и в Тобольске зимовали¹³⁹. За грехи наши война в то время в Сибири была¹⁴⁰: на Оби-реке передо мной наших людей человек с двадцать побили инородцы. А и я у них был в руках: подержав у берега, отпустили, Бог изволил. И на Иртыше скопом стоят инородцы, ждут наших берёзовских¹⁴¹, чтобы их побить. А я к ним и привалил к берегу. Они меня и обступили. И я, из судна выйдя, с ними раскланиваясь, говорю: «Христос посреди нас!» Варвары же Христа ради умягчились и никакого зла мне не сотворили, Бог так изволил. Торговали со мною и отпустили меня с миром. Я, в Тобольск приехав, рассказываю, – и люди все дивятся¹⁴².

Потом и в Москву приехал¹⁴³. Три года из Даурии ехал, а туда пять лет волокся, против течения, на восток всё ехал, средь орд и селений инородческих. И взад, и вперёд едучи, по городам и сёлам и в малолюдных местах слово Божие проповедовал и, не обинуясь, обличал никонианскую ересь, свидетельствуя истину и правую веру о Христе Исусе.

Когда же в Москву приехал¹⁴⁴, государь велел поставить меня к руке¹⁴⁵, и слова милостивые были. Казалось, что и вправду было говорено: «Здорово ли-де, протопоп, живёшь? Ещё-де велел Бог свидеться». И я на это сказал: «Молитвами святых отцов наших ещё жив, грешник. Дай, Господи, чтобы ты, царь-государь, здрав был на многие лета», и, поцеловав (его) руку, пожал её руками своими, чтобы и впредь меня помнил. Он же вздохнул и ещё кое-что сказал. И велел меня поселить в Кремле на монастырском подворье¹⁴⁶. Шествуя мимо моего двора, благословляясь и раскланиваясь со мною, сам о здоровье меня часто спрашивал. Раз, миленький, и шапку уронил, раскланиваясь со мною.

И давали мне место, где б я захотел, и в духовники звали, чтоб я с ними в вере соединился. Я же всё сие Христа ради почёл за сор, поминая смерть, ибо всё это временно. А вот страшное, что мне в Тобольске в тонком сне возвещено было. Ходил я в церковь большую и смотрел, что в алтаре у них делается, как просвиры вынимают, – что тараканы просвиру исщиплют. И я им говорил от Писания и смеялся над их бесчинством. А когда привык ходить, так и говорить перестал, что жалом ужалило: молчать было захотел. В царевнины именины¹⁴⁷, от заутрени придя, прилёг я. Так мне было сказано: «Аль-де и ты по стольких бедах и напастях соединишься с ними? Блюди себя, да не будешь растёсан надвое!»¹⁴⁸ Я вскочил в ужасе великом, пал перед иконой и говорю: «Господи, не стану ходить, где по-новому поют». Да и не пошёл к обедне в ту церковь. К иным ходил церквам, где православная служба, и народ учил, обличая их злобесовское и лживое мудрование.

Да ещё когда я был в Даурии, на рыбный промысел к детям шёл по льду зимою, по озеру бежал на базлуках¹⁴⁹, – там снегу не бывает, так морозы велика и льды толсты, с человека, намерзают, – а мне пить захотелось посреди озера. Воды не знаю где взять, от жажды не могу идти, озеро вёрст с восемь, до людей далеко. Бреду потихоньку, а сам, взирая на небо, говорю: «Господи, источивший Израилю, в пустыне жаждущему, воду! Один ты – тогда и ныне! Напои меня, какими знаешь судьбами!» Простите, Бога ради! Затрещал лёд, как гром, предо мною, стало вверх его кидать, и, как река, расступился туда и сюда и снова сошёлся вместе, и сделалась гора льда великая, а мне оставил Бог пролубку. И покуда строение Божие совершалось, я на восток кланялся Богу. И со слезами припал я к пролубке и напился воды досыта. Потом и пролубка содвинулась. И я, поднявшись и поклонившись Господу, снова побежал по льду, куда мне надобно, к детям¹⁵⁰. И мне столь многое забыть ради прельщения сего века?!

К прежнему возвратимся. Видят они, что я с ними не соединяюсь, – приказал государь уговаривать меня Стрешневу Родиону, окольничему¹⁵¹. И я потешил его, – царь ведь он, от Бога поставлен, – помолчал маленько. Так меня поманивают: денег мне десять рублёв от царя милостыни, от царицы – десять же рублёв, от Лукьяна-духовника¹⁵² – тоже десять рублёв, а старый друг, Фёдором зовут, Михайлович Ртищев¹⁵³ – тот и шестьдесят рублёв, горькая сиротина, дал; Родион Стрешнев – тоже десять рублёв, Прокопий Кузьмич Елизаров¹⁵⁴ – тоже десять рублёв. Все гладят, все добры, всякий боярин в гости зовёт. Так же и власти, пёстрые и чёрные¹⁵⁵, припасы ко мне везут да тащат, полну клеть наволокли. Да мне же сказано было: с Симеонова дня¹⁵⁶ на Печатный двор хотели посадить. Тут, было, душа моя возжелала, да дьявол не пустил.

Помолчал я немного, да вижу, что неладно колесница бежит, попридержал её. Так написал и подал царю: «Царь-государь, – и прочее, как водится, – подобает тебе пастыря смиренномудрого матери нашей общей святой Церкви изыскать, а не просто смиренного и потаковника ересям; таковых же надобно избирать и во епископство, и в прочие власти; бодрствуй, государь, а не дремли, понеже супостат дьявол хочет царство твоё проглотить». Да там и многонько написано было¹⁵⁷. Спина у меня в то время заболела, не смог сам выбресть и подать, выслал к (царскому) проезду с Феодором-юродивым¹⁵⁸.

Он же дерзко к карете подступил и, кроме царя, никому письма не дал. Сам у него, протянув руку из кареты, пытался достать, да в тесноте людской не достал. Осердясь, велел Феодора взять и со всем, (что было при нём), под Красное крыльцо¹⁵⁹ посадить. Потом, к обедне придя, велел Феодора к церкви привести, и, взяв у него письмо, велел его отпустить. Он же, покойник, побывав у меня, сказал: «Царь-де тебя зовёт», да и потащил меня в церковь. Представ перед царём, стал он перед ним юродством шаловать, – так (царь) его велел в Чудов отвести.

Я перед царём, поклонясь, стою, на него гляжу, ничего не говорю. А царь, мне поклонясь, на меня стоя глядит, тоже ничего не говорит. Да так и разошлись.

С тех пор и дружбы только: он на меня за письмо кручинен стал, а я тоже осерчал, за то, что Феодора моего под надзор послал. Да и комнатные¹⁶⁰ тоже на меня: «Ты-де не слушаешься царя», да и власти на меня же: «Ты-де нас оговариваешь царю и в письме своём бранишь, и людей-де учишь в церкви к службе нашей не ходить». Да и опять стали думать в ссылку меня послать.

Феодора сковали в Чудове монастыре, – Божиею же волею и железа рассыпались на ногах его. Он же влез после хлебов в жаркую печь и, на голом гузне ползая, на поду крошки подбирал. Черн-цы же, увидав, бросились к архимандриту, что ныне Павел-митрополит¹⁶¹, и рассказали, а он и царя известил. Царь же, придя в монастырь, честь по чести Феодора приказал отпустить: где-де хочет, пусть там и живёт. Он ко мне и пришёл. Я его отвёл к дочери своей духовной, к боярыне Федосье Морозовой, жить¹⁶².

Потом меня в ссылку сослали на Мезень¹⁶³. Надавали было добрые люди кое-чего, всё тут осталось, только с женою и детьми повезли; а я по городам снова их, пестрообразных зверей, обличал.

Привезли на Мезень и, полтора года (там) продержав, снова одного к Москве поволокли¹⁶⁴. Только два сына со мною съехали¹⁶⁵, а прочие на Мезени все остались.

И привезши в Москву, подержав (там некоторое время), отвезли в Пафнутьев монастырь¹⁶⁶. И туда присылка была – то ж, да то ж говорят: «Долго ли тебе мучить нас? Соединись с нами!» Я отрицаюсь, что от бесов, а они лезут в глаза. Сказку им тут написал¹⁶⁷ с большою укоризною и бранью и послал с их посланником: Козьма, дьякон ярославский¹⁶⁸, приезжал с подьячим патриаршего двора. Козьма-то не знаю, коего духа человек: въяве уговаривает меня, а тайно подкрепляет, говоря так: «Протопоп, не отступай ты от старого того благочестия! Велик ты будешь у Христа человек, как до конца претерпишь! Не гляди ты на нас, что погибаем мы!» И я ему говорил, чтобы он снова приступил ко Христу. А он говорит: «Нельзя, Никон опутал меня!» Просто молвить, отрёкся перед Никоном от Христа, так уж, бедный, не может встать. Я, заплакав, благословил его, горюна: больше того нечего мне делать, то ведает с ним Бог.

После, продержав меня в Пафнутьеве на цепи десять недель, опять в Москву свезли, измученного человека, посадив на старую лошадь. Пристав сзади: погоняй да погоняй, иной раз лошадь и вверх ногами в грязь упадёт, а я – (кувырком) через голову. И за один день промчали девяносто вёрст, еле жив дотащился до Москвы.

Наутро ввели меня в Крестовую, и проспорили власти со мною долго¹⁶⁹, а потом привели в соборную церковь. По «Херувимской», в обедню, стригли и проклинали меня¹⁷⁰, а я в ответ их, врагов Божиих, проклинал. После меня в ту же обедню и дьякона Феодора стригли и проклинали¹⁷¹. Мятежно сильно в обедню ту было.

И подержав на патриаршем дворе, вывели меня ночью к Спальному крыльцу; голова досмотрел и послал в Тайницкие водяные ворота. Я чаял, в реку посадят – ан от Тайных дел шиш антихристов стоит, Дементий Башмаков¹⁷², дожидается меня. Стал мне говорить: «Протопоп, велел тебе государь сказать, “не бойся-де ты никого, надейся на меня”». И я ему поклонился, а сам говорю: «Челом, – говорю, – бью за его жалованье, какая он мне надежда! Надежда моя Христос!» Да и повели меня по мосту за реку. Я, идучи, говорю: «Не надейтеся на князи, на сыны человеческия, в нихже несть спасения»¹⁷³, и прочее.

Потом полуголова Осип Салов¹⁷⁴ со стрельцами повёз меня к Николе на Угрешу в монастырь. Посмотрю – ан впереди меня и дьякона тащат. Везли до монастыря болотами, а не дорогою и, привезши, в каморку студеную над ледником посадили. И других, дьякона и попа Никиту Суздальского¹⁷⁵, в других каморках посадили. Стрельцов человек с двадцать с полуголовою стояло. Я сидел семнадцать недель, а они, бедные, изнемогли и повинились, просидев пятнадцать недель. Так их в Москву опять взяли, а меня снова в Пафнутьев перевезли¹⁷⁶ и там в каморке, скованного, держали около года.

А когда я на Угреше был, туда и царь приходил и поглядывал, (ходя) около каморки, вздыхая, а ко мне не вошёл; и дорогу было приготовили, насыпали песку, да подумал-подумал, да и не вошёл; полуголову взял и с ним кое о чём поговорил про меня да и поехал домой. Кажется, и жаль ему меня, да, видишь, Богу уж то так надобно.

После и Воротынский князь-Иван¹⁷⁷ в монастырь приезжал и просился ко мне, так не смели пустить. Денег, бедный, громаду в пакете подавал. И денег не приняли. После, когда в другое лето на Пафнутьеве подворье в Москве я скованный сидел, так он ехал в карете нарочно мимо меня, и благословил я его, миленького. И все бояре-те добры до меня, да дьявол лих. Хованского князь-Ивана¹⁷⁸ и батогами за благочестие били в Верху; а дочь-ту мою духовную Федосью Морозову и совсем разорили, и сына её Ивана Глебовича уморили, и сестру её княгиню Евдокию Прокопьевну, тоже дочь мою духовную, с мужем и с детьми, измучив побоями, развели. И ныне мучат всех¹⁷⁹, не велят веровать в старого Сына Божия, Спаса Христа, но к новому богу, антихристу, зовут. Послушай их, кому охота жупела и огня, соединись с ними в преисподний ад! Полно о том.

В Никольском же монастыре было мне в каморке в Вознесеньев день Божие посещение; в царёвом послании писано о том, там обрящешь¹⁸⁰.

А когда меня свезли в Пафнутьев монастырь, тут келарь Никодим сперва был добр до меня в первый год, а в другой привоз стал, горюн, жесток: задушил было меня, завалил и окошки, и дверь, и дыму некуда было идти. Тошнее мне было земляной тюрьмы: где сижу и ем, тут и ветхое всё – срание и сцание; проветрить откутают, да и опять задушат. Добрый человек, дворянин, друг, Иваном зовут, Богданович Камынин¹⁸¹, вкладчик в монастыре, ко мне зашёл да на келаря покричал и лубьё и всё без указу разломал, так мне с тех пор окошко стало и отдушина. Да что на него, келаря, дивиться! Все перепились табаку того, что у газского митрополита шестьдесят пудов вынули напоследок¹⁸², вместе с домрой да иными запретными в монастыре вещами для тайных игр. Согрешил, простите! Не моё то дело, то ведают они сами, своему владыке стоят или падают. То у них были законоучители и любимые риторы.

У того же Никодима-келаря на Велик день¹⁸³ попросился я ради праздника отдохнуть, чтоб велел, двери отворя, посидеть. И он, меня изругав, отказал жестоко, как ему захотелось; потом, придя в келью, разболелся. И маслом соборовали, и причащали (его), – когда-никогда вздохнёт. То было в светлый понедельник. В ночь же ту на вторник пришёл ко мне тот келарь с Тимофеем, келейником своим; идучи в темницу, говорит: «Блаженна обитель, блаженна и темница, таковых имеет в себе страдальцев! Блаженны и узы!» И пал передо мною, ухватился за цепь, говорит: «Прости, Господа ради, прости! Согрешил пред Богом и пред тобою, оскорбил тебя, и за это вразумил меня Бог». И я говорю: «Как вразумил, скажи мне!» А он опять: «А ты-де сам, придя и покадив, меня пожаловал, поднял, что-де запираешься! Ризы-де на тебе светлоблистающие и зело красны были!»

А келейник его, тут же стоя, говорит: «Я, батюшка-государь, тебя под руку вёл, из кельи провожая, и поклонился тебе». И я, уразумев, стал ему говорить, чтобы он другим не рассказывал про сие. Он же со мною советовался, как ему впредь жить по-христиански: «Или-де мне велишь покинуть всё и в пустынь пойти?» И я ему понаказывал и не велел ему келарства покидать, только хотя бы втайне старое благочестие держал. Он же, поклонясь, пошёл к себе, а наутро за трапезою всей братье рассказал. Люди же бесстрашно и дерзновенно ко мне побрели, благословения у меня прося и молитвы; а я их словом Божиим пользую и учу. В то время и враги кои были, и те тут помирились. Увы мне! Когда оставлю суетный сей век! Писано: «Горе, емуже рекут добре вси человецы»¹⁸⁴. Воистину, не знаю, как до края доживать. Добрых дел нет, а прославил Бог; да то ведает он – воля его!

Тут же приезжал и Феодор, покойник, с детьми ко мне побывать¹⁸⁵ и советовался со мною, как ему жить: «В рубашке ль-де ходить или платье вздеть?¹⁸⁶ Еретики-де ищут меня. Был-де я в Рязани, у архиепископа Лариона¹⁸⁷ в оковах сидел, и зело-де жестоко мучили меня; редкий день без побоев плетьми пройдёт; а нудили-де к причастью своему; и я-де уже изнемог и не ведаю, что делать. В ночи в горести великой молился я Христу, чтоб он меня избавил от них, и всячески долго докучал ему. И вот-де цепь вдруг грянула с меня, и двери-де отворились. Я-де Богу поклонился и побрёл из палаты вон. К воротам пришёл, – ан и ворота отворены! Я-де и пошёл путём. К свету-де уж далеконько дорогою бреду. А тут двое на лошадях погонею за мною бегут. Я-де-таки подле края дороги бреду: они-де и пробежали мимо меня. А вот-де стало рассветать, – едут навстречу мне назад, а сами меня бранят: “Ушёл-де, блядин сын! Где-де его возьмёшь?” Да и опять-де проехали, не видали меня. Я-де помаленьку и в Москву прибрёл. Как ныне мне велишь: туда ль-де снова мучиться идти или-де здесь от них таиться? Как бы-де Бога не прогневить».

Я, подумав, велел ему платье носить и посреди людей, таясь, жить.

Однако не утаил, нашёл дьявол и в платье, и велел удавить. Миленький мой, храбрый воин Христов был! Зело в нём вера и ревность тёпла ко Христу была; не видал я другого такого подвижника и слезоточца. Поклонов тысячу откладёт да сядет на полу и плачет часа два или три. Жил со мною лето в одной избе; бывало, покою не даст. Мне ещё немоглось в то время; в комнатке двое нас; не больше трёх часов полежит да и встанет на правило. Я лежу или сплю, а он, молясь и плача, приступит ко мне и станет говорить: «Как тебе сорома нет? Ведь ты протопоп. Тебе подобало бы нас понуждать, а ты и сам ленив!» Да и раскачает меня. Он кланяется за меня, а я сидя молитвы говорю: спина у меня болела гораздо. Он и сам, миленький, болен был: кишок из него вышло три аршина, а в другой раз – пять аршин, от тяготы зимней и от побоев. Бродил он в одной рубашке и босиком в Устюге годов с пять, зело великие страдания терпел от мороза и от побоев. Сказывал мне: «Ногами-теми, что коченьями мерзлыми, по каменью-тому-де бью, а как-де в тепло войду, зело-де рвёт и болит, как-де сперва начал странствовать; но вот-де легче, да легче, да и не стало болеть». Отец у него в Новгороде, богат гораздо, сказывал мне, – мытоимец-де, тоже Феодором зовут; а он уроженец мезенский, и баба у него, и дядя, и вся родня на Мезени. Бог изволил, и удавили его на виселице отступники у родни на Мезени¹⁸⁸.

А юродствовать-то как обещался Богу да солгал, так-де морем ездил на ладье к городу с Мезени, «и непогодою било нас, и, не ведаю-де как, упал в море, а ногами зацепился за петлю и долго висел: голова в воде, а ноги вверху; и на ум-де взбрело обещание, что не солгу, если Бог меня от потопления избавит. И не ведаю-де, кто, силён, выпихнул меня из воды на палубу. С тех-де пор стал странствовать».

Домой приехав, стал он жить как девственник, Бог изволил. Много борьбы с блудным (искушением) бывало, да всяко сохранил его Владыка. Слава Богу о нём, и умер за христианскую веру! Добро, он уже свершил свой подвиг. Как-то ещё мы до пристанища доедем? В открытом море ещё плывём, берега не видать, грести надобно усердно, чтобы благополучно вослед за ближними друзьями пристанища достигнуть. Старец, не станем много спать: дьявол около темниц наших зело бодро ходит, хочется ему нас гораздо! Да силен Христос и нас не покинуть. Я дьявола не боюсь, боюсь Господа, своего Творца, и Создателя, и Владыки. А дьявол – какая диковина, чего его бояться! Бояться подобает Бога и заповеди его соблюдать, так и мы со Христом ладно до пристанища доедем.

И Афанасий-юродивый тоже стойко житьё своё проходил, покойник, тоже был сын мне духовный, в иноках Авраамий¹⁸⁹; ревнитель же о Христе и сей был гораздо, но нравом Феодора смирнее. Тоже слёз река от очей его истекала, так же бос и в одной рубашке зиму и лето ходил и тоже много терпел от дождя и стужи. Постригшись, успел он пожить пустынником, да отступники и его, после многих мучений, сожгли на костре в Москве на Болоте¹⁹⁰. Пусть так, испекли хлеб сладок Святой Троице. Павел Крутицкий за бороду его драл и по щекам бил своими руками, а он тихо Писанием обличал их отступление. После и плетьми его били и, муча всячески, жгли в огне за старую нашу христианскую веру, и он скончался о Христе Исусе, после Феодорова удавления спустя два года.

И Лука Лаврентьевич, тоже сын мне духовный, что на Мезени вместе с Феодором те же отступники удавили, на виселице повесив, смирён нрав имел, покойник, говорил – как плакал, москвич родом, у матери-вдовы сын был единственный, сапожник ремеслом, молод годами, лет двадцати пяти, да ум столетен. Когда вопросил его Пилат: «Как ты, мужик, крестишься?», так он ответил: «Как батюшка мой протопоп Аввакум, так и я крещусь». И после долгих с ним разговоров отдал он его в темницу. Потом из Москвы приказали удавить его, так же, как и Феодора, на виселице повесив; он и скончался о Христе Исусе.

Милые мои, сердечные други, помогайте и нам, бедным, молитвами своими, чтобы и нам о Христе сей подвиг мирно довершить.

Полно мне про детей тех говорить, стану снова про себя сказывать.

Когда из Пафнутьева монастыря привезли меня в Москву¹⁹¹ и на подворье поместили, тогда многажды водили меня в Чудов, и грызлись (там), что собаки, со мною власти¹⁹². Потом привели меня пред вселенских патриархов, и наши все тут же сидят¹⁹³, что лисы. Много я от Писания говорил с патриархами: Бог отверз уста мои грешные, и посрамил их Христос устами моими. Напоследок (такие) слова мне говорили: «Что-де ты упрям, Аввакум? Вся-де наша Палестина, и сербы, и албанцы, и венгры, и римляне, и ляхи, все-де тремя перстами крестятся, один-де ты стоишь в своём упорстве и крестишься пятью перстами! Так-де не подобает».

И я им так о Христе отвечал: «Вселенские учители! Рим давно пал и лежит не поднимаясь, и ляхи вместе с ним погибли, до конца стали врагами христианам. А и у вас православие пестро стало от насилия турецкого Магмета¹⁹⁴, да и дивиться на вас нельзя, немощны вы стали. Впредь приезжайте к нам учиться: у нас, Божией благодатью, самодержство. До Никона-отступника у наших князей и царей всё было православие чисто и непорочно, и Церковь была покойна. Никон-волк с дьяволом постановили тремя перстами креститься. А первые наши пастыри как сами пятью перстами крестились, так пятью перстами и благословляли по завету святых отцов наших, Мелетия Антиохийского и Феодорита Блаженного, Петра Дамаскина и Максима Грека¹⁹⁵. Ещё же и московский поместный собор, бывший при царе Иване¹⁹⁶, так же слагать персты и креститься и благословлять повелевает, как и прежние святые отцы, Мелетий и прочие, научили. Тогда, при царе Иване, на соборе были творцы чудес: Гурий, Смоленский епископ, и Варсонофий Тверской, что стали Казанские чудотворцы¹⁹⁷, и Филипп, Соловецкий игумен, митрополит Московский¹⁹⁸, и иные из святых русских».

И патриархи, выслушав, задумались. А наши, что волчата, вскочив, завыли и блевать стали на отцов своих, говоря: «Глупы-де были и не смыслили наши святые, неучёные люди были и грамоте не умели, – что-де им верить!»

О, Боже святый! Как претерпел ты святых своих такое поношение! Мне, бедному, горько, а делать стало нечего; побранил их, сколько мог, и последнее изрёк слово: «Чист я и прах, прилипший к ногам своим, отрясаю пред вами, по писаному: “Лучше един, творящий волю Божию, нежели тьмы беззаконных”»¹⁹⁹. Так на меня и пуще закричали: «Возьми, возьми его! Всех нас обесчестил!», да толкать и бить меня стали. И патриархи сами на меня бросились грудою, человек с сорок их, думаю, было, кричат все, что татарва. Ухватил дьяк Иван Уаров²⁰⁰ да и потащил меня. И я закричал: «Постой, не бейте!» Так они все отскочили.

И я толмачу архимандриту Денису²⁰¹ стал говорить: «Говори, Денис, патриархам: апостол Павел пишет: “Таков нам подобает архиерей: преподобен, незлобив”²⁰², и прочее. А вы, убивши человека неповинна, как литургисать станете?» Так они сели. И я, отойдя к дверям, да на бок повалился, а сам говорю: «Посидите вы, а я полежу». Так они смеются: «Дурак-де протопоп-от, и патриархов не почитает». А я говорю: «Мы юроды Христа ради! Вы славны, мы же бесчестны! Вы сильны, мы же немощны!»²⁰³

Потом снова ко мне пришли власти и про «аллилуия» стали говорить со мною. И мне Христос подал: Дионисием Ареопагитом римскую ту ересь посрамил в них. И Евфимий, чудовский келарь²⁰⁴, молвил: «Прав-де ты, нечего-де нам больше говорить с тобою». И повели меня на цепь.

Потом полуголову царь прислал со стрельцами, и повезли меня на Воробьёвы горы; тут же – и священника Лазаря²⁰⁵, и старца Епифания²⁰⁶, поруганы и расстрижены, как и я был прежде. Поставили нас по разным дворам. Неотступно двадцать человек стрельцов, да полуголова, да сотник над нами стояли: берегли, жаловали, и по ночам с огнем сидели, и на двор срать провожали. Помилуй их Христос! И впрямь стрельцы те добрые люди, и (родные) дети таковы не будут, – мучатся туда же, возясь с нами. Нужда-то какова случится, так они всячески, миленькие, радеют. Да что много рассуждать, у Спаса они лучше чернецов тех, которые клобуки-те рогатые поставцами-теми носят²⁰⁷. Больно сильно они, горюны, допьяна напиваются да матерно бранятся, а то бы они и с мучениками равны были. Да что же делать, и так их не покинет Бог.

Потом нас перевезли на Андреевское подворье²⁰⁸. Тут приезжал ко мне шпынять из Тайных дел Дементей Башмаков; будто без царёва ведома был, а после будучи у меня, сказал – по царёву велению был. Всяко, бедные, умышляют, как бы им меня прельстить, да Бог не выдаст по молитвам Пречистой Богородицы, она меня, помощница, от них обороняет.

А на Воробьёвых горах дьяк конюший Тимофей Марков²⁰⁹ от царя был прислан и у всех был, – много чего наговорив (друг другу), с криком разошлись и с большой бранью. Я после него написал послание²¹⁰ и с сотником Иваном Лобковым к царю послал: кое о чём многонько поговорил и благословение ему, и царице, и детям приписал.

Держали меня на Воробьёвых горах, и на Андреевском подворье, и в Саввине слободке²¹¹, а после к Николе на Угрешу перевезли. Тут голову Юрья Лутохина²¹² царь опять ко мне присылал и за послание большое «спаси Бог» с поклоном сказал и, благословения себе с царицей и детям прося, молиться о себе приказал.

Затем опять нас в Москву привезли, на Никольское подворье, и взяли о правоверии новые у нас сказки²¹³. Потом многажды ко мне присылованы были Артемон и Дементий²¹⁴, ближние его, и передавали царские слова. «Протопоп, ведаю-де я твоё чистое и непорочное и богоподражательное житие, прошу-де благословения твоего с царицею и детьми, помолись о нас», – кланяючись, посланник говорит. Да я и ныне по нём тужу, сильно его мне жаль. И снова он же: «Пожалуй-де, послушай меня, соединись со вселенскими теми хотя бы чем небольшим!» И я говорю: «Хоть мне и умереть – с отступниками не соединюсь! Ты, говорю, царь мой, а им какое дело до тебя? Потеряли, говорю, своего царя латынщики безверием своим, да и тебя сюда проглотить приехали; не сведу рук с высоты, покуда не отдаст тебя мне Бог!»

И много тех присылок было. Говорено кое о чём немало, – день Судный покажет. Напоследок сказал: «Где ты ни будешь, не забывай нас в своих молитвах!» Я и ныне, грешный, сколько могу, молюсь о нём. Хоть и мучит меня, но ведь это царь; бывало время, и впрямь добр до нас бывал. До Никона-злодея, прежде мору, к Казанской придя, у руки мы были, яйцами нас оделял, – и сын мой Иван, маленек ещё был, не оказался подле меня, а он, государь, хорошо его знает, послал брата моего родного разыскивать ребёнка, а сам долго, стоя, ждал, покамест брат на улице ребёнка не сыскал. Руку ему даёт целовать, а ребёнок глуп, не понимает, видит, что не поп, так не хочет целовать. И государь сам руку к губам ребёнку поднёс, два яйца ему дал и по голове погладил. Да, и сие нам надобно не забывать, не от царя сия нам мука, но по грехам нашим от Бога дьяволу попущено мучить нас, чтобы, претерпев испытание сейчас, вечного испытания мы избегли. Слава Богу за всё!

Потом, братию, Лазаря и старца, казнив, вырезав им языки, а меня и Никифора-протопопа²¹⁵ не казнив, сослали нас в Пустозерье²¹⁶.

А двоих сынов моих, Ивана и Прокопья, оставили в Москве на поруки; и они, бедные, мучились года с три, прячась от облыжного обвиненья пред властями, где день, где ночь, – никто держать (у себя) не смеет, – и кое-как на Мезень к матери прибрели. Не пожили и с год – ан и в землю попали²¹⁷. Да пускай так, лучше пустые бредни, чем по улицам бродить. Я беспрестанно Бога о том молю: «Господи, хотим мы или не хотим, спаси нас!» И Господь творит помаленьку свой промысел о нашем спасении; надо только потерпеть – пригодится когда-нибудь; тогда слюбится, как время придёт.

Я же из Пустозерья послал к царю два послания²¹⁸, – одно невелико, а другое больше: говорил кое о чём ему много. В послании ему сказал и о Божьих знамениях, показанных мне не в одно время, – читавший да разумеет. А ещё от меня и от братии дьяконово снискание послано в Москву, правоверным гостинец – книга «Ответ православных»²¹⁹, и от священника Лазаря два послания: царю и патриарху²²⁰.

И за всё сие присланы к нам гостинцы: повесили в дому моём на Мезени на виселице двух человек, детей моих духовных, – Феодора, преждепомянутого юродивого, да Луку Лаврентьевича²²¹, рабы Христовы, светы мои, были. И сынов моих двоих Ивана и Прокопья тоже велено повесить. Да они, бедные, испугавшись смерти, повинились: «Виноваты пред Богом и пред великим государем», а неведомо, в чём виноваты. Так их вместе с матерью троих закопали в землю – и правильно сделали, спаси Бог! Того ради, ребята: не бойтесь смерти, держите старое благочестие крепко и непогрешимо! А мать за то сидит с ними, чтоб впредь детей подкрепляла за Христа умирать и жила бы, не развешивая ушей. А то баба, бывало, нищих кормит, сторонних научает, как слагать персты и креститься и творить молитву, а детей своих и забыла подкрепить, чтоб на виселицу пошли и с доброю дружиной заодно умерли Христа ради.

Ну да Бог вас простит, не диво, что так сделали, и Пётр-апостол некогда убоялся смерти и от Христа отрёкся, но о сем плакался горько²²², и после того помилован и прощён был. А и я о вас когда молился крепко, увидал вашу пред собою темницу и вас троих, на молитве стоящих в вашей темнице, а от вас три столпа огненные к небесам стоят простёрты. Я с тех пор возрадовался, и легче мне стало, что покаяние ваше принял Бог. Слава за это Богу!

Потом тот же Пилат, полуголова Иван Елагин²²³, был у нас в Пустозерье и взял у нас сказку²²⁴, сказано так: год и месяц, и ещё: «Мы святых отцов предание держим неизменно, а Паисия Александрийского патриарха с товарищами еретическое соборище проклинаем»; и другое там говорено многонько, и Никону-еретику досталось.

После этого привели нас к плахе и прочитали указ: «Велел-де государь и бояре приговорили: тебе, Аввакуму, вместо смертной казни устроить сруб в земле и, проделав окошко, давать (через него) хлеб и воду, а прочим товарищам без пощады резать языки и сечь руки». И я, плюнув на землю, говорил: «Я, говорю, плюю на его кормлю, без еды умру, а не предам благоверия». И после этого повели меня в темницу, и не ел дней с десяток, да братия велели.

Затем священника Лазаря взяли и вырезали ему язык из горла; кровь немного пошла да и перестала; он в то время и без языка снова говорить стал. Потом, положив правую руку его на плаху, по запястье отсекли её, и рука отсечённая, лёжа на земле, сложила сама по обычаю персты и долго лежала пред народом, исповедала, бедная, и по смерти знамение Спасителево неизменно. Мне и самому сие чудно: бездушная одушевлённых обличает! Я на третий день у Лазаря во рту рукою моею гладил – ан гладко, языка нет, а не болит, дал Бог; а говорит, как и прежде. Смеётся надо мною: «Щупай, протопоп, забей руку в горло-то, небось не откушу!» И смех с ним, и горе! Я говорю: «Чего щупать, на улице язык бросили». И он на то: «Собаки они, вражьи дети! Пускай мои едят языки!» Первые у него и у старца в Москве легче резаны были, а ныне тяжко гораздо. А через два года и опять другой язык вырос, чудно, с первый же величиною, лишь маленько тупенек.

Потом взяли соловецкого пустынника старца Епифания; он же молил Пилата слёзно и зело умильно, чтобы повелел отсечь ему голову с плеч, ради веры и исполнения закона. Пилат же сказал ему в ответ: «Батюшка, тебя упокоить, а самому куда мне деться? Не смею, государь, так сделать». И не послушал полуголова старцева моления, не отсёк головы его, но повелел язык его весь тоже вырезать.

Старец же, перекрестив своё лицо, сказал, на небо взирая: «Господи, не оставь меня грешного!», – и, вытянув своими руками язык свой, положил палачу на нож, чтобы не щадя его резал. Палач же, дрожа и сотрясаясь, насилу выколупал ножом язык из горла, ибо ужас охватил его и стал он дрожать²²⁵. Жалея старца, хотел палач его руку по суставам резать, чтоб зажило потом скорее; старец же, ища себе смерти, поперёк костей велел отсечь, и отсекли четыре перста. Сперва говорил он гугниво. Потом молил Пречистую Богоматерь, и показаны ему были оба языка, московский и пустозерский, на воздухе; он же один (из них) взял и положил его в рот свой; и с тех пор стал говорить чисто и ясно, и язык целый оказался во рту.

Потом взяли дьякона Феодора и тоже язык весь вырезали, остался кусочек в горле маленек, наискось отрезан, не из милости, а потому, что руки не послужили, – от дрожи и тряски нож из рук валился. Тогда в той мере и зажил, а после и снова с прежний вырос, лишь маленько тупенек. Во знамение Бог так устроил, чтобы понятно было неверящим, что был отрезан. Мы, верующие, и без знамения верим старому Христу Исусу, Сыну Божию, свету, и вручённое нам от святых отцов старобытное предание в Церкви держим неизменно; а кому ещё не сполна понятно, тот смотри на знамение и подкрепляйся.

У него же, у дьякона, отсекли и руку поперёк ладони, и всё, дал Бог, здорово стало; по-прежнему говорит ясно и чисто. И у него тоже в другой раз язык был резан, в Москве меньше нынешнего резано было. Пускай никониане, бедные, кровью нашею питаются, будто мёд испивая!

Потом засыпали нас землёю: сруб в земле, и еще вкруг каждого другой сруб, и еще вкруг всех общая ограда за четырьмя замками; стражей же одиннадцать человек стерегут темницу²²⁶.

Мы же, здесь, и на Мезени, и повсюду сидящие в темницах, поём пред Владыкою Христом, Сыном Божиим, Песнь Песней, что Соломон воспел, смотря на мать Вирсавию: «Се еси добра, прекрасная моя! Се еси добра, любимая! Очи твои горят, яко пламень огня; зубы твои белы паче млека; зрак лица твоего паче солнечных лучей; и вся ты в красоте сияешь, яко день в силе своей! Аминь»²²⁷. Хвала Церкви²²⁸.

Засим, у всякого правоверного прошу прощения. Иное бы, кажется, и не надобно было говорить, да прочёл Деяния апостольские и Послания Павла, – апостолы о себе возвещали же, когда что Бог в них соделает. Не нам, Богу нашему слава! А я – ничто. Сказал и ещё скажу: аз есмь грешник, блудник и хищник, друг мытарям и грешникам и предо всяким человеком окаянный лицемер. Простите же и молитесь обо мне, а я – о вас, читающих сие и слушающих. Неучёный я человек и несмыслён гораздо, по-другому жить не умею, что творю, то людям и сказываю; пускай Богу молятся обо мне. В день кончины века узнают же все о содеянном мною, добро то или зло. Но хотя и неучён я словом, но не разумом; не учён диалектике, и риторике, и философии, а разум Христов в себе имею, как и апостол глаголет: «Хоть я и невежда словом, но не разумом»²²⁹.

Ещё вам про невежество своё скажу. Сглупил я, отца своего (духовного) заповедь преступил, и за то дом мой был наказан. Внимай, Бога ради, и молись о мне.

Когда ещё был я попом, духовник царёв Стефан Вонифантьевич благословил меня образом Филиппа митрополита да книгою Ефрема Сирина²³⁰, – себя пользовать, читая, и людей. А я, окаянный, пренебрёг отеческим благословением и наказом и ту книгу двоюродному брату, по его докуке, на лошадь променял. У меня же в дому был брат мой родной, именем Евфимий, зело грамоте был горазд и к церкви великое прилежание имел, напоследок взят был к большой царевне на Верх²³¹, а в мор вместе с женою преставился. Сей Евфимий лошадь сию поил и кормил и гораздо об ней радел, пренебрегая многажды и правилом (молитвенным).

И Бог, видя в нас с братом неправду, что нехорошо поступаем: я книгу променял, отцову заповедь преступил, а брат, правило позабыв, о скотине печётся, – изволил Владыка так нас наказать. Лошадь ту по ночам и в дневное время в конюшне стали бесы мучить: всегда заезжена, мокра и еле стала жива. Я недоумеваю, по какой причине бес нас так изводит. И в день воскресный после ужина, в келейном правиле на полунощнице, брат мой Евфимий читал кафизму «Непорочную»²³² и завопил тонким голосом: «Призри на мя и помилуй мя!»²³³ и, выпустив из рук книгу, ударился оземь, от бесов поражён, начал тяжко кричать и вопить, понеже бесы жестоко мучили его.

В дому же моем двое других родных братьев, Козьма и Герасим, больше него, а не смогли его удержать. И все домашние, человек с тридцать, держат его, плачут перед Христом и, молясь, кричат: «Господи, помилуй! Согрешили перед тобою, прогневали Благость твою! По молитвам святых отцов наших помилуй юношу сего!» А он ещё пуще бесится, и бьётся, и кричит, и дрожит.

Я же, с помощью Божией, не смешался в то время от той сумятицы бесовской, – окончив правило обычное, снова начал Христу и Богородице молиться, со слезами глаголя: «Всегосподственная госпожа Владычица моя Пресвятая Богородица! Покажи мне, за которое моё согрешение таковое мне наказание, чтобы, уразумев и раскаявшись пред Сыном твоим и пред тобою, впредь не стал бы того я делать!» И плача, послал в церковь за Потребником и за святой водою сына моего духовного Симеона, юношу лет четырнадцати, такого же, что и Евфимий; дружно меж собою жили Симеон с Евфимием, книгами и правилом друг друга подкрепляли и радовались, крепко подвизаясь в посте и молитве.

И тот Симеон, по друге своём плача, сходил в церковь и принёс книгу и святую воду. И начал я творить над обуреваемым (бесами) молитвы Василия Великого. А тот Симеон мне кадило и свечи подносил и воду святую, другие же беснующегося держали. И когда в молитве дошло до слов: «Аз тебе именем Господним повелеваю, дух немой и глухой, изыди от создания сего и впредь не входи в него, но иди на пустое место, где человек не живет, но только Бог призирает»²³⁴, бес не слушает, не идёт из брата. И я снова те же слова в другой раз, а бес снова не слушает, пуще мучит брата.

Ох, горе, как вымолвить! И стыжусь, и не смею! Но по повелению старца Епифания говорю, коли уж о том приказал он написать. Так было: взял я кадило и покадил образа и бесноватого, и потом ударился о лавку и рыдал долго. Поднявшись, те же Васильевы слова закричал бесу: «Изыди из создания сего!» Бес же скорчил в кольцо брата и, понатужившись, изошёл и сел на окошко. Брат же сделался как мёртвый.

И я покропил его святой водою, а он, очнувшись, перстом мне на окошко, на беса сидящего, указывает, а сам не говорит, связался язык его. И я покропил водой окошко – и бес сошёл в придверный угол. Брат же снова за ним перстом указывает. Я и там покропил водою – и бес оттуда пошёл на печь. Брат же и там его показывает – а я и там той же водою. Брат указал под печь, а сам перекрестился. И я не пошёл за бесом, но напоил брата во имя Господне святой водою.

И он, вздохнувши из глубины сердца, так мне проглаголал: «Спаси Бог тебя, батюшка, что ты меня отнял у царевича и у двух князей бесовских! Будет бить тебе челом брат мой Аввакум за твою доброту. Да и мальчику тому спаси Бог, который ходил в церковь по книгу и по воду ту святую, пособлял тебе с ними биться; обличьем он, что и Симеон, друг мой. Подле реки Сундовика²³⁵ меня водили и били, а сами говорят: “Нам-де ты за то отдан, что брат твой книгу на лошадь променял, а ты её любишь”; так-де мне надобно сказать Аввакуму-брату, чтоб книгу ту назад взял, а за неё бы дал деньги двоюродному брату».

И я ему говорю: «Я, говорю, свет, брат твой Аввакум!» А он отвечал: «Какой ты мне брат! Ты мне батька! Отнял ты меня у царевича и у князей; а брат мой на Лопатищах живёт, будет тебе челом бить». Вот ведь, в избе вместе с нами на Лопатищах, а кажется ему – подле реки Сундовика. А Сундовик вёрст с пятнадцать от нас под Мурашкином да под Лысковом течёт. И я дал ещё ему святой воды. Он же и сосуд у меня отнимает и съесть его хочет: сладка ему вода! Кончилась вода, я ополоснул (сосуд) и давать стал, – он и не стал пить.

Ночь всю зимнюю я с ним провозился; маленько полежал с ним и пошёл в церковь петь заутреню. А без меня снова бесы на него напали, но легче прежнего. Я же, придя из церкви, освятил его маслом, и опять ушли бесы, и умом стал здрав, но ослабел, бесами изломан. На печь поглядывает и страшится. Когда же я куда отлучусь, тут бесы и досаждать ему станут. Бился я с бесами, что с собаками, недели с три за грех мой, покуда книгу не взял и деньги за неё не отдал. И ездил я к другу своему Иллариону-игумену²³⁶, он просвиру вынул за брата; тогда хорошо жил (тот Иларион), что ныне стал архиепископ Рязанский, мучитель христианский. Я и другим духовным друзьям бил челом о брате. И умолили о нас Бога.

Таково-то зло преступление заповеди отеческой! Что же будет за преступление заповеди Господней? Ox-да только огонь да мука! Не знаю, как коротать дни, слабоумием объят и лицемерием и ложью покрыт, братоненавидением и самолюбием одет, во осуждении всех людей погибаю. Мню себя чем-то, а сам есть кал и гной, окаянный, прямое говно, отовсюду воняю – и душою, и телом. Хорошо мне жить с собаками и со свиньями в конурах, так же и они воняют. Да псы и свиньи – по естеству, а я – сверх естества, от грехов воняю, как пёс мертвый, брошенный на городской улице. Спаси Бог властей тех, что землёю меня закрыли! Себе уж воняю, злые дела творя, да других не соблазняю. Ей, добро так!

Да и в темницу ко мне бешеный зашёл, Кириллушкой звали, московский стрелец, караульщик мой. Остриг я его и платье (на нём) переменил, – зело вшей было много. Замкнуты, двое нас с ним, живём, да Христос с нами и Пречистая Богородица. Он, миленький, бывало, сцыт под себя и серет, а я его очищаю. Есть и пить просит, а без благословения взять не смеет. У правила стоять не захочет – дьявол сон ему наводит, – а я чётками постегаю, так и молитву творить станет и кланяется, за мною стоя. А когда правило закончу, он и снова бесноваться станет. При мне беснуется и шалует, а когда пойду к старцу посидеть в его темницу, а Кирилла положу на лавке и не велю ему вставать и благословлю его, так по-каместь у старца сижу, лежит и не встанет, по молитвам Старцевым, Богом привязан, лёжа беснуется. А в головах у него образа, и книги, и хлеб, и квас, и прочее, а ничего без меня не тронет. Как приду, так встанет, и дьявол, мне досаждая, блудить заставляет. Я закричу, так и сядет. Когда стряпаю, в то время есть просит и украсть тщится до времени обеда; а когда перед обедом «Отче наш» проговорю и еду благословлю, так того брашна и не ест, не-благословлёного просит. И я ему напихаю насильно в рот, так и плачет, и глотает. А как рыбою покормлю, так бес в нём взбунтуется, а сам из него говорит: «Ты же-де меня ослабил!» И я, плача пред Владыкою, опять свяжу его постом и укрощу Христом. Потом маслом его освятил, и полегчало ему от беса.

Жил он со мною с месяц и больше. Перед смертью образумился. Я исповедал его и причастил, он же после того и преставился. Я гроб и саван купил и велел у церкви погребсти его, и сорокоуст по нём дал. Лежал у меня он мёртвый сутки в тюрьме. Я ночью, встав, Бога помолю и его, мёртвого, благословлю и поцелуюсь с ним, и опять лягу подле него спать. Товарищ мой, миленький, был. Слава Богу о сём! Нынче он, а завтра я так же умру.

Да ещё был у меня в Москве бешеный, Филиппом звали, как я из Сибири приехал; в углу в избе прикован был к стене, понеже бес в нём суров и жесток был. Бился он и дрался, и не могли домашние сладить с ним. Когда же я, грешный, с крестом и с водою приду, в повиновение приходит и замертво падает пред крестом, и ничего не смеет делать со мною. И молитвами святых отцов сила Божия отогнала от него беса, но только ум был ещё несовершен. Феодор-юродивый был к нему приставлен, что на Мезени отступники удавили за старую веру во Христа, – Псалтырь над Филиппом читал и учил его молитву говорить. А сам я днём отлучался из дома своего, только ночью занимался с ним.

Как-то раз пришёл я от Фёдора Ртищева зело печален, понеже с еретиками бранился и шумел в дому его о вере и о законе²³⁷. А в моём дому в то время учинилось нестроение: протопопица с домочадицею Фетиньею побранились, дьявол ссорил не из-за чего. И я, придя, не стерпев, стал их бить обеих и огорчил их гораздо в своей печали. Да и всегда-таки я, окаянный, как рассержусь, драться лихой. Горе мне за сие, согрешил пред Богом и перед ними.

Тут-то бес в Филиппе и озверел, и стал он кричать и вопить и цепь ломать, бесясь. На всех домашних ужас напал, и переполох был зело велик. Я же, без покаяния, приступил к нему, хотя его укротить. Но вышло не по-прежнему: ухватил он меня и стал бить и драть. И всячески, будто паутину, меня терзает, а сам говорит: «Попал ты мне в руки!» Я только молитву говорю, да без дел и молитва не пользует никак. Домашние не могут отнять, а я и сам ему отдался: вижу, что согрешил, пускай меня бьёт.

Но чуден Господь! Бьёт, а ничего не болит. Потом бросил меня от себя, а сам говорит: «Не боюсь я тебя!» Так мне зело горько стало: бес, говорю, надо мною волю взял. Полежал маленько, собрался с совестью, вставши, жену свою сыскал и перед ней стал просить прощения. А сам ей, кланяясь в землю, говорю: «Согрешил, Настасья Марковна, прости меня грешного!» Она мне тоже кланяется. После того и у Фетиньи таким же образом просил прощения. Потом среди горницы лёг и велел каждому человеку бить меня, по пяти ударов плетью по окаянной спине; человек было десяток-другой, и жена, и дети, стегали за епитимью. И плачут, бедные, и бьют, а я говорю: «Ежели кто меня не бьёт, да не получит тот общей участи и жребия со мною в будущем веке». И они, и не хотя, бьют, а я ко всякому удару по молитве Исусовой говорю.

Когда же отбили все, я, поднявшись, прощения у них испросил. Бес же, видя (беду) неминучую, опять из Филиппа вон вышел. Я крестом Филиппа благословил, и он по-старому хорош стал, и после этого Божией благодатью и исцелился о Христе Исусе, Господе нашем, которому слава со Отцом и со Святым Духом ныне и присно и во веки веком.

А когда я ещё в Сибири в Тобольске был, туда ещё везли, привели ко мне бешеного, Феодором звали. Жесток же бес в нём был. Соблудил в Велик день²³⁸, над праздником надругавшись, да и взбесился, жена его сказывала. И я в дому своём держал его месяца с два, докучал об нём Божеству, в церковь водил и маслом освятил, – и помиловал Бог: стал здоров и умом исцелился.

И стал он со мною на крылосе петь, а грамоте не учён, и досадил мне за литургией во время переноса (Святых Даров). Я же в то время, на крылосе его побив, велел пономарю в притворе приковать его к стене. А он, выломав пробой, взбесился и пуще прежнего; и уйдя на двор к большому воеводе²³⁹, людей (там) разогнал и, сундук разломав, платье княгинино на себя вздел – ив верху у них, будто добрый человек, празднует. Князь же, придя из церкви и осердясь, велел многими людьми в тюрьму его оттащить. А он в тюрьме узников, бедных, перебил и печь разломал. И князь велел его в село к своим отослать, где он живал. Он же, ходя по деревням, пакости многие творил. Все бегают от него, а мне воеводы не дают его, осерчав.

Я по нём перед Владыкою всякий день плакал, – Бог было исцелил, да я сам погубил. Потом пришла грамота с Москвы: велено меня на Лену из Тобольска сослать²⁴⁰. Когда я на реку в Петров день в дощаник собрался, пришёл ко мне бешеный мой Феодор целоумен; в дощанике при народе кланяется мне в ноги, а сам говорит: «Спаси Бог, батюшка, за милость твою, что пожаловал, помиловал меня.

Бежал-де я третьего дня в безлюдном месте, а ты-де явился мне и благословил меня крестом; бесы-де и отбежали от меня. И я-де и ныне, придя (сюда), снова у тебя молитвы и благословения прошу». Я же, окаянный, поплакал, глядя на него, и возрадовался о величии Бога моего, понеже обо всех печётся и никого не оставляет без промысла своего Господь: его исцелил, а меня возвеселил. И, понаставляв его и благословив, отпустил его домой к жене. А сам поплыл в ссылку, моля о нём света-Христа, да сохранит его впредь от злого духа²⁴¹. Богу нашему слава!

Простите меня, старец с рабом тем Христовым: вы меня понудили про это говорить.

Однако уж развякался, – ещё вам поведаю историю. Ещё я в попах был, там же, где брата бесы мучили, была у меня в дому вдова молодая, давно уж, и имя ей забыл; помнится, как бы не Евфимьей звали, – ходит и стряпает, всё хорошо делает. Как станем вечером правило начинать, так бес её ударит оземь, омертвеет вся и как камень сделается, кажется, и не дышит; растянет её на полу, и руки, и ноги, лежит как мёртвая. Я, «О всепетую»²⁴² проговорив, кадилом покажу, потом крест ей на голову положу и молитвы Великого Василия в то время говорю, так голова под крестом свободна станет, баба и заговорит. А руки, и ноги, и тело ещё каменные. Я по руке поглажу крестом, так и рука свободна станет; я так же по другой – и другая освободится так же; я и по животу – так баба и сядет. Ноги ещё каменны, не смею там крестом гладить. Думаю-думаю, да и ноги поглажу – баба и вся свободна станет; поднявшись, Богу помолясь, – да и мне челом. Прокуда-таки – бес или что другое – в ней был, много времени так в ней играл. Маслом я её освятил, так он и вовсе отошёл, – исцелилась, дал Бог.

А в другое время два Василия бешеных были у меня прикованы, дивно и говорить про них.

А ещё сказать ли, старец, тебе историю? С соблазном, кажется, да уж сказать – не пособить. В Тобольске была у меня девица, Анною звали, как вперёд ещё ехал, маленькой из полону от кумыков привезена, девство своё непорочно соблюла. В совершенном возрасте отпустил её хозяин ко мне; зело праведно и богоугодно жила. Позавидовал дьявол добродетели её, навёл на неё печаль об Елизаре, о первом её хозяине. И стала она плакать по нём, потом и (молитвенным) правилом пренебрегать, и мне стала перечить во всём, а дочь мне духовная. Многажды во время правила и не молясь простоит, дремлет, прижав руки. Благоискусный же Бог, наставляя её, попустил бесу войти в неё: стоит с леностью во время правила да вдруг взбесится. Я же, грешный, жалея её, бывало, крестом благословлю и водою покроплю, бес и отступит от неё. И так было многажды.

Однажды в правило, задремав, повалилась она на лавку и уснула. И не пробуждалась три дня и три ночи: когда-никогда вздохнёт. Я же время от времени кажу её, думаю, умрёт. А на четвёртый день встала и, севши, плачет. Есть дают – не ест и не говорит. Того же дня вечером, проговорив правило и отпустив всех, во тьме начал я правило поклонное, по моему обычаю. Она же, приступив ко мне, пала и поклонилась до земли. Я же от неё отошёл за стол, боясь дьявольского искушения, и сел на лавку, говоря молитвы. А она, приступив к столу, говорит: «Послушай, государь, велено тебе сказать». Я и слушать стал. Она же, плача, говорит: «Когда-де я, батюшка, на лавку повалилась, приблизились ко мне два ангела, взяли меня и повели зело тесным путём. На левой стороне слышала я плач с рыданием и голоса жалостные. Потом-де привели меня в светлое место: жилища и палаты стоят. И одна палата всех больше и ярче всех сияет красно. Ввели-де меня в неё, а в ней-де стоят столы, а на них постлано бело и блюда с яствами стоят. В конце-де стола древо прекрасное повевает ветвями развесистыми, а из него – птичьи голоса зело умильные, не могу про них и рассказать сейчас. Потом-де вывели меня из палаты; идучи, спрашивают: “Знаешь ли, чья сия палата?” И я-де отвечала: “Не знаю, пустите меня в неё”. А они мне на это отвечали: “Отца твоего Аввакума сия палата. Слушайся его, так-де и ты с ним будешь. Крестися, слагая так персты, и кланяйся Богу, как он тебе наказывает. А не станешь слушаться, так будешь в давешнем месте, где слышала плач тот. Скажи же отцу своему, мы не бесы, мы ангелы, смотри – у нас и крылышки”. И я-де, батюшка, смотрела: бело у ушей-то их»²⁴³.

После того, испросив прощения, стала она благочинно по-прежнему жить. Потом из Тобольска сослали меня в Даурию, и я у сына духовного оставил её тут. А дьявол опять сделал по-своему: пошла за Елизара замуж и деток прижила. Когда услыхала, что я назад еду, отпросясь у мужа, постриглась за месяц до меня.

А когда замужем была, временами бес её мучил. Когда же в Тобольск я приехал, пришла она ко мне и ребятишек двоих положила передо мной, – каяся, плачет и рыдает. Я же перед людьми кричу на неё. Потом к обедне за мною в церковь пришла, и во время переноса напал на неё бес: начала кричать кукушкою и собакою и козою блекотать. Я же, сжалившись, покинув петь «Херувимскую», взял крест из алтаря и на беса закричал: «Запрещаю тебе именем Господним! Изыди из неё и впредь не входи в неё!» Бес и оставил её. Она же припала ко мне, за ту же вину (прося прощения). И я её простил и крестом благословил, и стала она здорова душой и телом. Потом и на Русь её я вывез. Имя ей во инокинях Агафья, страдала много за веру с детьми моими, с Иваном и Прокопьем, всех их вместе, (оставленных) в Москве (на поруки), Павел-митрополит мучил волокитою²⁴⁴.

А ещё, отче, ко мне в дом матери принашивали деток своих маленьких, страдавших грыжею. Да когда и мои детки страдали в младенчестве грыжною болезнью, я помажу им маслом священным с молитвою пресвитерской все чувства и, на руку масла положив, вытру болящему спину и животик, – и Божией благодатью грыжная болезнь и минует. А ежели повторится у какого младенца та же болезнь, то я так же сотворю, и Бог окончательно исцеляет по своему человеколюбию.

А когда я ещё попом был, в самом начале, когда стал я к подвигу прикасаться, тогда бес меня так пугивал. Занемогла у меня жена сильно, и приехал к ней отец духовный; я же с вечера пошёл со двора в церковь за книгой, по которой исповедовать больную, дело было глубокой ночью. И когда пришёл на паперть, столик маленький, что был тут поставлен, поскакивает и дрожит бесовским действом. И я, не устрашась, помолился перед образом и осенил его рукою, и, подойдя, поставил его на место, – так и перестал скакать. А когда я вошёл в трапезную, тут другая бесовская игрушка: непогребённый мертвец стоял на лавке в трапезной, и бесовским действом верхняя доска раскрылась, и на мёртвом саван стал шевелиться, меня устрашая. Я же, помолясь Богу, осенил мёртвого рукою, – и снова стало по-прежнему. Когда же вошёл в алтарь, – ан ризы и стихари шумят и летают с места на место: дьявол действует, меня устрашая. И я, помолясь и поцеловав престол, благословил ризы рукою и, подойдя, их ощупал, а они висят по-старому на месте. И я, взяв книгу, вышел из церкви с миром. Таковы-то бесовские проделки над человеком.

Ещё скажу вам о жертве никонианской. Когда сидел я в темнице, принесли мне просвиру вынутую с крестом Христовым. Я же, соблазнясь, взял её и хотел потребить наутро, думал, чистая, – православная над нею была служба, понеже поп старопоставленный служил над нею. А до того тот поп по новым служил книгам и потом снова стал служить по-старому, не покаявшись в своей блудне.

Положил я просвиру в углу на месте и кадил во время вечернего правила. Когда же улёгся я в ту ночь и умолкли уста мои после молитвы, прискочил ко мне бесовский полк, и один (из них), щербат, красен, взял меня за голову и говорит: «Иди-ка ты сюда, попал ты мне в руки!» – и свернул мне голову. Я же, томясь, еле-еле проговорил Исусову молитву, – и отскочили и исчезли бесы. А я, стеная и охая, не понимаю, за что меня бес мучил. Помолясь Богу, опять я улёгся. Когда же забылся, вижу на некоем месте церковь, и (в ней) образ Спасов и крест по-латынски написаны; и латынщики, не по-нашему творя поклоны, молятся по-латынски. И некто из предстоящих велел крест тот мне поцеловать. И когда я поцеловал, напали на меня снова бесы и сильно меня умучили. Я после них поднялся совсем расслаблен и разломан, не могу и сидеть; уразумел, что из-за просвиры бесами поруган, – выложил её за окошко и ночь ту и день провёл в немощи и болезни, размышляя, что же мне делать с просвирой.

Когда же пришла другая ночь, улёгся я после правила и, не спя, говорю молитвы. Вскочил бесовский полк в келью мою с домрами и с гудками, и один сел на месте, где просвира лежала. И начали они играть на гудках и домрах, а я их слушаю, лёжа; меня уж не тронули, и исчезли. Я после них поднялся и, молясь Богу со слезами, обещался сжечь ту просвиру. И пришла на меня благодать Духа Святого; словно искры огня невещественного пред очами моими блистали, и сам я в тот час стал здоров; по благодати духовной сердце мое наполнилось радостью. Затопил я печь и сжёг просвиру, выкинул и пепел за окошко и сказал: «Вот, бес, твоя от твоих²⁴⁵ тебе в глаза бросаю!»

И на другую ночь один бес, в хижину мою войдя, походив (по ней) и ничего не обретя, только чётки из рук моих вышиб и исчез. Я же, поднявши чётки, снова начал говорить молитвы. И в другое время, среди дня, на полу в поддыменье лёжа, опечалился я из-за креста, что сжёг на просвире, и от печали запел стих на глас третий: «И печаль мою пред ним возвещу»²⁴⁶, а в то время бес на меня вскричал до боли громко. Я же, ужаснувшись, снова начал говорить молитвы. Потом, в другую ночь, забывши (о случившемся), из-за креста того я снова опечалился и уснул; и напали на меня бесы, и снова умучили меня, как и прежде. И я, расслаблен и изломан, насилу жив, с доски свалился на пол и, моля Бога и каясь о своём безумии, проклял отступника Никона с никонианами, и книги их еретические, и жертву их, и всю их службу, – и благодать Божия снова сошла на меня, и стал я здоров.

Смотрите, люди, каково опасно бесовское действо христианам! А когда бы съел я ту просвиру, так бы меня, чай, и задавили бесы. От малого их никонианского освящения такая беда, а от большого – агнца причастившись – что получишь? Только вечную муку.

Лучше умереть не причастившись, чем, причастившись, осуждённым быть!

О причастии святых Христовых непорочных Таин. Всякому в нынешнее время подобает осмотрительно жить и не без рассмотрения причащаться Тайн. Если из-за гонения не получишь православного священника, то имей у себя от священнослужения православных запасные Дары, и, обретши духовного брата, хоть бы и не священника, исповедайся ему, пред Богом каясь. И по утреннем правиле на коробочку постели платочек, перед образом зажги свечку, и на ложечку на коробке устрой водицы и в неё положи часть Тайны; и, покадив кадилом, приступи со слезами, глаголя: «Се приступаю к Божественному причащению, Владыка, да не опалиши мя приобщением, но очисти мя от всякия скверны, огонь бо, – рекл еси, – недостойных опаляяй. Се предлежит Христос на пищу всем, мне же прилеплятися Богу благо есть и полагать на Господа упование спасения моего. Аминь»²⁴⁷. И после этого причастись с сокрушенным сердцем и опять воспой благодарение Богу; и поклонцы по силе, испрошение прощения перед братом. Если ты один, то перед образом, пав на землю, говори: «Пр ости меня, Владыка Христе Боже, елико согрешил»²⁴⁸, всё до конца говори. И потом образ целуй и крест на себе. И прежде причастия тоже надобно образ целовать. Ну, прости же и меня, а тебя Бог простит и благословит. Вот хорош и умереть готов. Так, видал я, в правилах указано, твори так, не опасайся.

Еще, старец, тебе, расскажу историю, как я был в Даурии с Пашковым Афанасием на озере Иргене. Голодны гораздо, а рыбы никто добыть не может, а иного ничего и нет, от голода кончаемся. Помолил я Бога, взял две сети и в протоке закинул. Наутро пришёл, – ан мне Бог дал шесть язей да две щуки. Все люди дивятся, потому никто ничего добыть не может. На другие сутки рыб с десять мне Бог дал. Тут проведавший о том Пашков и исполнившийся зависти согнал меня с того места и свои ловушки на том месте велел поставить, а мне в насмешку и на поругание указал место на броду, где коровы и козы бродят. Человеку воды по лодыжку, – какая рыба, и лягушек нет! Тут мне зело было горько. А потом, подумав, я сказал: «Владыка Человеколюбец, не вода даёт рыбу, а всё ты, Спасе наш, промыслом своим устраиваешь на пользу нашу. Дай мне рыбки-той на безводном-том месте, посрами дурака того, прославь имя твоё святое, да не рекутневерные: “Где есть Бог их!”»²⁴⁹. И помолясь, взяв сети, с детьми, в воде бродя, положили сети. Дети мне, бедные, кручинясь, говорят: «Батюшка, к чему гноить сети-те? Разве не видишь, и воды нету, какой быть рыбе?» Я же, не слушая их совета, на Христа уповая, сделал так, как захотелось.

И наутро посылаю детей к сетям. Они же мне отвечали: «Батюшка-государь, почто идти, какая в сетях рыба! Благослови нас, мы по дрова лучше сбродим». Мною же дух движет, – чаю в сетях рыбу. Осердясь на большого сына Ивана, послал его одного по дрова, а с меньшам потащился к сетям сам, гораздо о том Христу докучаю. Когда пришли, – ан и чудно, и радостно обрели: полны сети напихал Бог рыбы, свившись клубком, лежат с рыбою в серёдке. И сын мой Прокопий закричал: «Батюшка-государь, рыба, рыба!» А я ему отвечал: «Постой, чадо, не так подобает, но прежде поклонимся Господу Богу и тогда пойдём в воду».

И помолясь, вытащили на берег рыбу, хвалу воссылая Христу Богу. И устроив снова на том же месте сети, рыбу домой насилу оттащили. Наутро пришли – опять столько же рыбы, на третий день – снова столько же рыбы. И слёзно, и чудно то было время.

А на прежнем нашем месте ничего – Пашкову Бог не даёт рыбы. Он же, исполнясь зависти, снова послал (людей своих) ночью и велел сети мои в клочки изорвать. Что-петь с дураком поделаешь! Мы, собрав рваные сети, починив их тайно, на другом месте добывали рыбку и кормились, от него таясь. И сделали ез²⁵⁰, Бог же и там стал рыбы давать. А дьявол (Пашкова) научил, и он велел ез тайно разломать. Мы, терпя Христа ради, опять его починили; и много раз это было. Богу нашему слава, ныне, и присно, и во веки веком. Терпение убогих не погибнет до конца²⁵¹.

Слушай-ка, старец, ещё. Ходил я на Шакшу-озеро²⁵² к детям по рыбу – от двора верст с пятнадцать, там они с людьми (рыбу) промышляли – в то время, как лёд треснул и меня напоил Бог; и нагрузив у детей нарту большую рыбы, домой её потащил, маленьким детям, после Рождества Христова. И будучи посреди пути, изнемог, тащивши рыбу по земле, понеже снегу там не бывает, только морозы великие. Ни огня, ничего нет, ночь настигла. Выбился я из сил, вспотел, и ноги не служат. Вёрст с восемь до двора; рыбу бросить и так побрести – лисицы съедят, а домашние голодны; всё стало горе; а тащить не могу. Потащу сколько-то, ноги задрожат, да и упаду в лямке среди пути ниц лицом, что пьяный; потом, озябнув, встану и ещё пройду столько же, и снова упаду.

Бился я так долго, с половину ночи. Скинул с себя мокрое платье, вздел на мокрую рубаху сухую тонкую тафтяную беличью шубу и влез на вершину дерева, уснул. Свалившись, пробудился, – ан всё замёрзло, и базлуки на ногах замёрзли, шубёнка тонка, и весь я озяб. Увы, Аввакум, бедная сиротина, как искра огня угасает и как неплодное дерево подсекается, сама смерть пришла. Взираю на небо и на сияющие звёзды, думаю о (пребывающем) там Владыке, а сам и перекреститься не могу: совсем замёрз. Думаю, лёжа: «Христе, свете истинный, если ты меня от безвременного сего и нежданного часа не избавишь, нечего мне больше делать, как червь пропадаю!» И вот, согрелось сердце моё во мне, ринулся я с места снова к нарте и на шею, не помню как, натянул лямку, опять потащил. Ан нет силки. Ещё версты с четыре до двора, – бросил я, хоть и жаль, всё, побрёл один. Тащился с версту да и повалился, совсем не могу; полежав, ещё хочу побрести, ан ноги обмёрзли, не могу их подымать; ножа нет, базлуков отрезать от ног нечем. На коленях и на руках полз с версту. Колени озябли, не могу владеть, опять лёг. Уже двор и не так далеко, да не могу попасть; на гузне помаленьку ползу. Кое-как и дополз до своей конуры. У дверей лежу, промолвить (слова) не могу и отворить дверей тоже не могу.

К утру уже (когда) встали, уразумев, протопопица втащила меня, будто мёртвого, в избу; жажда мне велика – напоила меня водою, раздевши. Два ей горя, бедной, в избе стало: я да немощная корова, – только у нас и животин было, – упала на воде под лёд, переломав кости, умирает, в избе лёжа. В двадцать пять рублей нам стала та корова, ребяткам молочка давала. Царевна Ирина Михайловна ризы мне из Москвы и всю утварь для службы в Тобольск прислала²⁵³, и Пашков, на церковный обиход взяв, мне в счёт этого коровку ту было дал; кормила нас с ребятами год-другой. Бывало, и с сосною, и с травою молочка того хлебнёшь, так легче на брюхе.

Плача, жена, бедная, с детьми зарезала корову и вытекшую кровь из коровы дала наймиту-казаку, и он приволок нарту мою с рыбой.

За обедом я, за грехи мои, подавился – другая мне смерть! С полчаса не дышал, сидел, наклонясь, прижав руки. А не куском подавился, но крошечку рыбки положив в рот: вздохнул, вспомянув смерть, что ничто человек в житии сем, а крошка в горло и бросилась да и задавила. Колотили долго по спине, да и перестали; не вижу уж людей, и памяти не стало, зело горько-горько в то время было. Ей, горька смерть грешному человеку! Дочь моя Агриппина²⁵⁴ была невелика, плакала долго, на меня глядя, и никто её не учил – ребёнок, разбежавшись, локтишками своими ударилась мне в спину, – и запёкшийся сгусток крови из горла выпал, и стал я дышать. Большие возились со мною долго, но без воли Божией не могли ничего сделать; а приказал Бог ребёнку, и он, Богом направляем, пророка от смерти избавил. Гораздо невелика была, хлопочет около меня, будто большая, как в старину Юдифь об Израиле, или как Эсфирь о Мардохее, своём дяде, или как мудрая Девора о Бараке²⁵⁵.

Чудно гораздо сие, старец: промысел Божий ребёнка наставил пророка от смерти избавить!

Дня с три у меня зелень горькая из горла текла, не мог ни есть, ни говорить. Сие мне наказание за то, чтоб я не величался перед Богом сознанием своим, что напоил он меня посреди озера водою. А то смотри, Аввакум: и ребенка ты хуже, и дорогою идучи, чуть было не пропал; не величайся, дурак, тем, что Бог сотворит через тебя во славу свою какое дело, прославляя своё пресвятое имя. Ему слава подобает, Господу нашему Богу, а не тебе, бедному, худому человеку. Писано во Пророках, так глаголет Господь: Славы своея иному не дам²⁵⁶. Сие сказано о лжехристах, называющих себя богами, и об иудеях, не исповедующих Христа Сыном Божиим. А в другом месте писано: Славящия мя – прославлю²⁵⁷. Сие сказано о святых Божиих; кого хочет Бог, того прославляет.

Вот смотри, безумный, не сам себя величай, но от Бога ожидай; как Бог желает, так и строит. А ты-брат какой святой: из моря напился, а крошкою подавился! Если б только Божиим повелением не избавил тебя от смерти ребёнок, ты бы что червь: был, да и нет! А величаешься, грязь худая: я-де бесов изгонял, то, сё делал, – а себе не мог помочь, если бы только не ребёнок! Ну, помни же себя, что ты ничто, если не сотворит чего по милости своей Господь, ему же слава!

О сложении перстов.

Всякому правоверному подобает креститься, крепко персты слагая, а не вялою рукою с нерадением осенять себя крестным знамением и (тем) бесов тешить. Но подобает на главу, и на брюхо, и на плечи класть руку с молитвою, чтобы тело слышало, и креститься, умом вникая в сии тайны. Тайны тайн персты означают, так разумей. По преданию святых отцов подобает сложить три перста: великий, мизинец и третий, что подле мизинца, концы всех трёх вкупе, – сие означает триипостасное Божество, Отца и Сына и Святого Духа; затем указательный и великосредний, эти два, сложить и один из двух, великосредний, немного наклонить, – сие означает Божий Промысл о Божеском и человеческом во Христе. Затем вознести (руку) на главу – означает Ум, не рожденный (а предвечный): Отец родил Сына, предвечного Бога, прежде вечных веков. Затем на пуп положить (руку) – означает воплощение Христа, Сына Божия, от святой Богоотроковицы Марии. Затем поднять на правое плечо – означает Христово вознесение и одесную Отца сидение, а праведных стояние. Затем на левое плечо положить – означает грешных от праведных отлучение и в муки прогнание на вечное осуждение²⁵⁸.

Так научили нас персты слагать святые отцы, Мелетий, архиепископ Антиохийский, и Феодорит блаженный, епископ Киринейский, и Пётр Дамаскин, и Максим Грек²⁵⁹. Писано о сем во многих книгах: во Псалтырях, и в Кириллове (книге), и в Книге о вере, и в Максимовой книге, и в книге Петра Дамаскина, и в житии Мелетиевом²⁶⁰, – везде одинаково о тайне сей святые по-вышесказанному толкуют.

И ты, правоверный, назидая себя страхом Господним, перекрестясь, пади (на колени) и поклонись головой в землю, – сие означает Адамово падение. Когда же поднимешься, – сие означает восстание всех нас Христовым промыслом, – говори молитву, сокрушая своё сердце: «Господи Исусе Христе, Сыне Божий, помилуй мя грешного». Потом твори по уставу и метания в землю, как Церковь прежде держала; опирайся руками и коленями, а голову до земли не доводи. Так Никон, Чёрной горы игумен²⁶¹, в своей книге повелевает творить метания:²⁶² всякому плоть свою простирать пред Богом подобает без лености и без гордыни, в церкви, и в дому, и на всяком месте. Изряднее же всего в Великий пост (подобает) плоть свою томить по уставу, да не воюет с духом. В праздники же, и в субботы, и в воскресенья молимся просто стоя, творим по уставу поклоны поясные, и в церкви, и в келье, наклоняя голову до пояса, понеже праздника ради не утомляем плоть метанием, но без лености и без гордыни кланяемся в пояс Господу Богу и Творцу нашему. Ведь суббота есть день упокоения, в который Господь почил от всех дел своих, а воскресенье – (день) нашего всеобщего восстания через Воскресение. Так же и праздники с торжеством празднуем, веселясь радостно и духовно.

Видишь ли, боголюбец, как у святых-тех положено с различием, – и спасительно, и покойно; не как у нынешних антихристова духа: и в Великий пост метания на колени класть, окаянные, не захотели из-за гордыни и лености. И чем же всё это кончится? Разве что, умерши, станут кланяться прилежно; да мёртвые уж на ногах не стоят и не кланяются, лежат все и ожидают общего восстания и по делам воздаяния. А мне видится, равны они уже мертвецам-тем: хотя и живы, но лишь наполовину живы и дела мертвецкие творят, срамно и говорить о них.

Ещё они, бедные, мудрствуют тремя перстами креститься, большой, указательный и великосредний слагая в (знак) троицы, а неведомо, какой, – скорей, той, про которую в Апокалипсисе Иван Богослов пишет: змей, зверь, лживый пророк²⁶³. Толкование: змеем называется дьявол, а лживый пророк – учитель ложный, папа или патриарх, а зверь – царь лживый, любящий обман и неправду.

Эти три перста завёл Фармоз, папа римский, – благословлял и крестился ими. А бывший по нём Стефан, седьмой папа, выкопал его (из земли) и предал поруганию, – отсёк (у него) перст и бросил на землю. И расступилась земля, и поглотила перст. Потом отсёк (Стефан) и другой (перст) и (тоже) бросил, – и сделалась пропасть великая. Потом и третий отсёк и бросил, – и изошёл из земли смрад лютый, и начали люди от смрада задыхаться. Стефан же повелел и тело Фармозово в Тибр-реку кинуть, и, сложив персты свои по обычаю, благословил пропасть, – и сошлась земля вновь по-прежнему²⁶⁴. О том писано в летописце латынском, о котором в Книге о вере указано²⁶⁵.

Но хотя ревнитель Стефан и изобличил сию триперстную ересь, а однако римляне и доныне тремя перстами крестятся; потом и Польшу прельстили и все окрестные страны, немцев, и сербов, и албанцев, и венгров, и греков, – все прельстились. А ныне и наша Русь те же три перста возлюбила – ученье Никона-отступника с дьяволом и Фармозом.

Да ещё и новый адов пёс выскочил из бездны, грек Дамаскин, иподьякон-безымянник, и вручил безумным грекам те же три перста, – толкует о Троице, отсекая вочеловечение Христово²⁶⁶. Что делать, – выблядок того же римского костёла, брат Никону-патриарху!

Да там же в греках какой-то, сказывают, протопоп Малакса повелевает архиереям и иереям благословлять рукою, сложив персты неким странным образом, «Исус Христом»²⁶⁷. Всё дико: у давешнего врага вочеловечения нет, а у сего Малаксы Святой Троицы нет. Что поделаешь, – время такое пришло: некем им играть, кроме как Богом! Да что на них и сердиться! Предсказанное время пришло. Святой Ипполит и Ефрем Сирин, издалека уразумев о сем времени, так написали²⁶⁸: «И даст им, скверный, печать свою вместо знамения Спасителева». Сие о трёх перстах сказано.

Когда кто по своей воле сам себя опечатывает тремя перстами, у того ум тёмен бывает, и не разумеет он истины, всегда помрачён из-за печати сей скверной.

Еще же и другое писано: «И возложит им скверный и мерзкий знак на чело». Сие писано об архиерейском благословении, которое ввёл Малакса; от понимающих (так) толкуется: мерзкий знак идольский рукой слагая, на чело его возлагают. Да будь они прокляты со своим мудрованием развращённым, тот – так, другой – иначе, сами между собой несогласны, враги креста Христова!

Мы же святых отцов учение, Мелетия и прочих, держим неизменно. Как знаменуемся пятью перстами, так и благословляем пятью перстами, во (имя) Христа и Святой Троицы слагая их по-вышесказанному, как святые завещали. И поместный собор, бывший в Москве при царе Иване²⁶⁹, так же повелевает персты слагать, как Феодорит, и Мелетий, и Пётр, и Максим Грек научили²⁷⁰: пятью перстами креститься и благословлять. Там на соборе были творцы знамений Гурий и Варсонофий и Филипп, русские чудотворцы²⁷¹.

И ты, правоверный, без сомнения держи предание святых отцов, Бог тебя благословит, умри за это, и я с тобою должен. Станем добре, не предадим благоверия, незачем нам ходить в Перейду мучиться, – дома Вавилон нажили!²⁷² Слава за то Христу, Сыну Божию, со Отцом и со Святым Духом, ныне и присно и во веки веком. Аминь.

Ну, старец, моего вяканья много ведь ты слышал. Именем Господним повелеваю тебе, напиши и ты рабу-тому Христову, как Богородица бесатого в руках-тех мяла и тебе отдала, и как муравьи-те тебя за тайный-то член ели, и как бес-от дрова-те сжёг, и как келья-та обгорела, а в ней всё цело, и как ты кричал на небо-то, да и иное, что помнишь²⁷³.

Слушай же, что говорю! Не станешь писать, так я осержусь; у меня любил слушать, чего стыдиться! Скажи же хоть немножко. Апостолы Павел и Варнавва на соборе сказывали же в Иеросалиме пред всеми, елико сотворил Бог знамения и чудеса во языцех над ними, – в Деяниях зачало 36²⁷⁴. И 42 зачало: И величашеся имя Господа Исуса; мнози же от веровавших прихождаху, исповедающе и сказующе дела своя²⁷⁵. Да и много того найдётся в Апостоле и в Деяниях. Сказывай, не бойся, лишь совесть чистой держи; не себе славы ища, говори, но Христу и Богородице. Пускай раб-от Христов веселится, читая, а мы за чтущих и слушающих станем Бога молить. Как умрём, так они помянут нас, а мы там их помянем. Наши они люди будут там, у Христа, а мы их во веки веком. Аминь.

Комментарии

Автобиографическое Житие протопопа Аввакума дошло до нашего времени в четырех редакциях, три из которых принадлежат самому автору, четвертая же – так называемая Прянишниковская, сохранившаяся в рукописи XIX в. из собрания Г. М. Прянишникова в Российской государственной библиотеке,[82] – была составлена после казни Аввакума, всего скорее, в XVIII в. Исследовательницей творческой истории текста Жития Н. С. Демковой установлена последовательность создания Аввакумом различных вариантов текста[83]: наиболее ранний вариант Жития не дошёл до нас (но весьма значительные его фрагменты сохранились в Прянишниковском списке); затем, в 1672 г., Аввакумом была создана редакция Жития, называемая первой, она сохранилась в ряде списков XVII–XIX вв.; в 1673 г. была написана вторая редакция, которая дошла до нас в автографе в составе Пустозерского сборника, известного науке как Пустозерский сборник В. Г. Дружинина (по имени его последнего владельца и первого исследователя, знатока старообрядческой книжности В. Г. Дружинина; ныне хранится в Библиотеке Академии наук, собр. В. Г. Дружинина, № 746); и, наконец, последняя авторская редакция Жития была создана Аввакумом в 1674–1675 гг.; она тоже сохранилась в автографе, – в составе Пустозерского сборника И. Н. Заволоко (по имени его последнего владельца, знатока старообрядческой книжности и старообрядца И. Н. Заволоко) и ныне хранится в Институте русской литературы (Пушкинский Дом) АН, Древлехранилище, Отдельные поступления, оп. 24, № 43).

В настоящем издании текст Жития публикуется в последней авторской редакции по Пустозерскому сборнику И. Н. Заволоко, л. 164 об. – 164; 4-115 об.)[84]. В комментариях приводятся значимые фрагменты из второй и Прянишниковской редакций, не включённые Аввакумом в последнюю редакцию Жития.

При передаче публикуемого текста все буквы, отсутствующие в современной графике, за исключением ятя (), заменяются (i заменяется и;  и – о и от; и у – у; a и – я; – е; – ф; – кс; – пс); буквенное обозначение цифр заменяется арабской цифирью; сокращенные написания слов под титлом или без него (с выносными буквами) восстанавливаются в полной форме.

¹ Крестъ – всмъ воскресение… крестъ – душам слава и свтъ вчный. – Тропарь 6-й песни канона Честному и животворящему кресту (см. Канонник).

²Крестъ – всмъ воскресение… да не забъвению предано будет дло Божие. Аминь. – Вступительные строки к Житию Аввакума (от начала и до этих слов включительно) писаны рукой инока Епифания на обороте отдельного листа, который до реставрации рукописи был свободно вложен в неё: в настоящее время вплетён в кодекс книги и пронумерован хранителями как л. 164–164 об. На одной стороне этого листа Епифаний нарисовал осьмиконечный голгофский крест с орудиями страстей, а на другой написал тропарь Кресту и обращенные к Аввакуму слова с понуждением написать Житие. Как показало археографическое и текстологическое исследование (см.: Пустозерский сборник: Автографы сочинений Аввакума и Епифания/Под ред. В. И. Малышева (отв. ред.), Н. С. Демковой, Л. А. Дмитриева. Л., 1975. С. 156–162), лицевой стороной этого листа следует считать ту, на которой изображён крест. В соответствии с этой реконструкцией публикуется в настоящем издании текст Жития.

³Всесвятая Троице, Боже и Содтелю всего мира… И нын, Владыко, благослови, да воздохнувъ от сердца и языком возглаголю… – Аввакум использует здесь, чуть перефразируя отдельные места, «Молитву Святой Троице, начиная Псалтырь», которая включалась в современные ему издания Псалтыри с восследованием (см., например: Псалтырь с восследованием. М., 1642 и др.).

⁴…Дионисия Ареопагита о Божественных именех… – Дионисий Ареопагит – ученик апостола Павла (см. Деян. 17:34), по преданию – первый епископ Афин, скончался мученической смертью. Существует четыре богословских трактата – «О небесном священноначалии», «О Божественных именах», «О церковном священноначалии», «О таинственном богословии» – и десять писем к различным лицам, надписанные его именем: сочинения, составившие основу христианского богословия и философии. По мнению ученых-исследователей, автор этих сочинений жил на рубеже -І вв., и потому в научной литературе он именуется Псевдо-Дионисием Ареопагитом. Церковный авторитет «Ареопагитик» был чрезвычайно велик. Аввакум ссылается здесь на трактат «О Божественных именах», который хорошо знали на Руси: в середине XVI в. творения Дионисия Ареопагита были включены в состав Великих Миней Четьих под 3 октября, днём памяти Дионисия, рядом со сказаниями о его житии (см.: Великие Минеи Четии всероссийского митрополита Макария. Октябрь. Дни 1–3 / Изд. Археографической комиссии. СПб., 1870. Стб. 238–263, 266–787).

⁵ «Себе бо отвержение – истинны испадение… и еже не быти – нсть». – Цитата из книги «О Божественных именах» (см.: Великие Минеи Четии. Стб. 564).

⁶…потеряли новолюбцы существо Божие испадениемъ от истиннаго Господа Святаго и Животворящаго Духа… и в Духа Святаго, Господа истиннаго и животворящаго, свта нашего, вруем, со Отцем и с Сыномъ поклоняемаго… Здесь Аввакум имеет в виду исключение в ходе никонианской правки слова «истиннаго» из текста восьмого члена Символа веры («…И в Духа Святаго, Господа истиннаго и животворящаго…»).

⁷ «Сей убо есть воистинну истинный християнин… и християне суть свидтельствуемы». – Цитата из толкований Максима Исповедника (VII в.) на книгу «О Божественных именах» (см.: Великие Минеи Четии. Стб. 557).

⁸ Сей Дионисий, научен вре Христов от Павла апостола, живый во Афинхъ, прежде, да же не приити в вру Христову, хитрость имый исчитати бги небесныя. Подробности о событиях жизни Дионисия Ареопагита содержатся в его трактатах и посланиях, а также в присоединенных к ним толкованиях раннехристианского философа и богослова Максима Исповедника (582–662). Славянской книжности, кроме того, известен целый ряд самостоятельных литературных памятников, посвященных житию Дионисия Ареопагита; часть их вошла в Великие Минеи Четии. Упоминаемые Аввакумом сведения, как установила Н. С. Демкова (см.: Пустозерский сборник… С. 231–232), имеют больше всего сходства с «Житием св. Дионисия Ареопагита и дружины его», включавшимся в русские рукописные Прологи, но не вошедшим в Великие Минеи Четии (см. издание Жития по рукописному Прологу XVI в. в кн.: Франко И. Апокрифі і легенди з украінських рукописів. У Львові, 1902. Т. III. С. 225–230).

⁹К Тимофею пишет… – Тимофею адресованы все четыре трактата Дионисия Ареопагита.

¹⁰«…любви истинныя не прияша… благоволиша о неправд». Чти о сем Апостол, 275. – См.: 2 Солун. 2:10–12 (зачало 275). Аввакум здесь отсылает читателя к литургической системе деления текста богослужебной книги Апостол на так называемые «зачала», фрагменты, предназначенные для чтения за богослужением в определенные дни церковного года.

¹¹ Сей Дионисий…во время распятия Господня бывъ в Солнечнем-граде и вид… звзды в полудне на небеси явилися чернымъ видом. – В письме Дионисия Ареопагита к Поликарпу описывается чудесное затмение солнца, которое Дионисий наблюдал вместе со своим учеником Аполлофаном в египетском городе Гелиополе (Солнечном граде, по славянскому переводу), и дается понять, что это было то затмение, которое происходило во время крестных мучений Христа.

¹² …есть на небеси пять звзд заблудных… закрывает солнце. – Этот текст не найден в творениях Дионисия Ареопагита.

¹³ …быть затмение солнцу в 162 году перед мором. – Солнечное затмение, о котором пишет здесь Аввакум, случилось 2 августа 1654 (от сотворения мира – 7162) года, во время страшной эпидемии чумы. Аввакум ошибочно сообщает ниже, что это произошло «недели за две» до Петрова дня (29 июня), в то время как в действительности затмение состоялось за две недели перед другим праздником – днём Успения Богородицы (15 августа). Этого затмения Аввакум, находившийся летом 1654 г. в сибирской ссылке (см. примеч. 72), сам наблюдать не мог, так как Тобольск, место его тогдашнего пребывания, не входил в зону видимости затмения 2 августа 1654 г. (см.: СвятскийД. Астрономические явления в русских летописях с научно-критической точки зрения. Пгр., 1915. С. 54–56); потому Аввакум и ссылается тут на архиепископа Симеона Сибирского, отлучавшегося как раз в 1654 г. из Тобольска в Москву (см. примеч. 74), что тот на пути своем в столицу был свидетелем этого затмения и, вернувшись в Тобольск, конечно же, рассказывал о нём своему окружению; отсюда и хронологическая неточность в сообщении Аввакума.

¹⁴…архиепископъ Симеонъ Сибирской… – Архиепископ Тобольский и Сибирский Симеон являлся пострижеником Макариева Желтоводского монастыря и, вполне вероятно, был знакомцем Аввакума ещё по нижегородскому периоду его жизни. До 1651 г. он был игуменом Пафнутьева Боровского монастыря, а в 1651 г. его хиротонисали в Сибирского епископа. Очень вероятно, что Симеон входил в кружок ревнителей благочестия. Во время своей сибирской ссылки Аввакум находился в непосредственном подчинении Симеону по линии церковного управления; в Тобольске Симеон оказывал прямую поддержку Аввакуму и защищал его от нападок врагов (см. наст, изд., с. 64/65, 66/67 и примеч. к ним). Но Симеон участвовал в церковном соборе 1654 г., утвердившем Никонову реформу; с 1664 по 1667 г. он занимал должность старшего справщика церковных книг на Московском печатном дворе. Последние годы жизни Симеон провел на покое в Макарьевском Желтоводском монастыре, умер же в Москве, в Чудове монастыре, неизвестно точно, в котором году, но после 1675-го.

¹⁵ Паки потом, минувъ годов с четырнадцетъ, вдругорядъ затмние солнцу было… протопопа Аввакума… власти остригли… – Это солнечное затмение случилось 22 июня 1666 г. (см.: СвятскийД. Астрономические явления в русских летописях. С. 56–57); езадолго перед ним, 13 мая 1666 г., Аввакума расстригли и предали анафеме (см. наст, изд., с. 104/105 и примеч. к ним).

¹⁶…на Угрше… – Речь идёт о Никольском Угрешском монастыре, находившемся поблизости от Москвы, на левом берегу Москвы-реки при впадении в неё р. Угреши; основан во 2-й пол. XIV в. Дмитрием Донским.

¹⁷ Той же Дионисий пишет о знамении солнца, како бысть при Исус Наввин во Израили… и бысть во дни и в нощи тридесять шесть часов. – Аввакум толкует здесь послание Дионисия Ареопагита к Аполлофанию (и комментарии к этому посланию, сделанные Максимом Исповедником), в котором обсуждались события, изложенные в Книге Исуса Навина (10:12–13) и 4-й Книге Царств (20:8-11).

¹⁸ Он же Дионисий пишет о небесныхъ силах… раздлялся деветъ чинов на три троицы. – Ангельским чинам посвящен трактат Дионисия Ареопагита «О небесном священноначалии».

¹⁹Григорий Низский толкует: «Аллилуия – хвала Богу». А Василий Великий пишет: «Аллилуия… слава тб, Боже». – Григорий Нисский – византийский богослов, учитель Церкви (ок. 335 – ок. 394); Василий Великий – старший брат Григория Нисского, вселенский отец и учитель Церкви (330–379). Такое толкование возгласа «аллилуия» со ссылкой на Григория Нисского приводилось в Азбуковниках, составленных в XVII в. (см. рук. РНБ, собр. Погодина, № 1655, л. 19 об.).

²⁰ «Святъ, святъ, святъ Господь Саваофъ, исполнь небо и земля славы его!» — Ангельская песнь, которую слышал пророк Исайя, когда ему открылось видение престола славы Божией (Ис. 6:3); Аввакум приводит ее в варианте чинопоследования литургии.

²¹ …Прчистая Богородица протолковала о аллилуии, явилась Василию, ученику Ефросина Псковскаго. – Основатель Псковского Елеазарова монастыря Евфросин (ум. в 1481 г.) прославился как защитник сугубой аллилуии (т. е. двукратного произнесения возгласа «аллилуия» при богослужении) в пору, когда во псковско-новгородских землях велись споры о трегубой и сугубой аллилуии. Аввакум ссылается здесь на рассказ из Жития Евфросина Псковского, в котором подробно излагалась история споров Евфросина со псковичами об аллилуии и доказывалась правильность двоения аллилуии. Неизвестный по имени ученик Евфросина, написавший вскоре после кончины преподобного первоначальную редакцию его Жития (В. И. Охотникова называет это первоначальное Житие «Повестью о сугубой аллилуйе»), рассказал в нём о явлении Богородицы, подтвердившей правильность сугубой аллилуии (см.: Серебрянский Н. И. Житие преподобного Евфросина Псковского (первоначальная редакция). СПб., 1909. С. І-ХХІ; Охотникова В. И. Псковская агиография ХІ-ХІІ вв. СПб., 2007. Т. II. С. 5–44); в 1547 г. псковский агиограф Василий-Варлаам, автор целого ряда Житий русских подвижников, литературно обработал первоначальное Житие; в обработке Василия Житие Евфросина Псковского было включено в Великие Минеи Четии (под 15 мая). На Житие Евфросина Псковского опирался Стоглавый собор 1551 г., утвердивший постановление двоить аллилуию (см.: Стоглав. СПб., 1863. С. 148). Аввакуму, как видно из его ссылки на Василия, Житие Евфросина Псковского было известно в редакции Василия-Варлаама.

²² …Духу и от Сына исхождение являютъ. – Здесь Аввакум имеет в виду догмат католической церкви об исхождении Святого Духа не только от Отца, но и от Сына.

^2ъАфонасий Великий рече: «Ижехощетъ спастися… подобаетъ ему держати кафолическая вра… Ив сей Святй Троице ничтоже первое или послднее… но цлы три составы и соприсносущны суть себ и равны». – Аввакум цитирует здесь «Исповедание веры Афанасия Александрийского» (см.: Собрание краткия науки о артикулах веры. М., 1649. Л. 2–3).

²⁴«Особно бо есть Отцу нерождение… обще же им Божество и Царство». – Цитата из «Изложения вкратце о вере» Анастасия Антиохийского и Кирилла Александрийского (см.: Собрание краткия науки о артикулах веры. М., 1649. Л. 5 об.).

²⁵…чти «Маргарит», «Слово о вочеловчении» – Аввакум имеет в виду Слово из сборника «Поучений» Иоанна Златоуста под названием «Маргарит» (см.: Маргарит. М., 1641. Л. 476–476 об.).

²⁶ Рождениежемое… в сел Григоров. — Село Григорово и поныне существует в Болынемурашкинском районе Нижегородской области. Год рождения Аввакума устанавливается из сопоставления его собственного свидетельства о том, что в возрасте 31 года от роду его поставили в протопопы Юрьевца-Поволжского и что прожил он в Юрьевце после этого всего восемь недель (см. наст, изд., с. 54/55), с известиями о том, что он покинул Юрьевец и приехал в Москву в 1652 г. (см. запись в Приходной книге Патриаршего приказа за 1652–1653 гг., опубликованную: Николаевский П. Ф. Московский Печатный двор при патриархе Никоне//Христианское чтение. 1891. № 1. С. 50–151, примеч. 4; и показания сына Аввакума Ивана, которые он дал в 1717 г. под арестом, опубликованные: Есипов Г. Раскольничьи дела XVIII столетия. СПб., 1861. Т. 1. С. 119). Следовательно, раз в 1652 г. ему был 31 год, Аввакум родился в 1620 или 1621 г.

²⁷…священникъ Петръ… – Возможно, отец Аввакума обосновался в Григорове незадолго до 1620 г., так как в этом же самом году, как следует из Писцовых книг 1620-х гг. по Нижнему Новгороду, здесь находился и другой священник, Артамон Иванов. Григоровская церковь была посвящена святым Борису и Глебу.

²⁸ И в том же сел двица… имя ей Анастасия. – В особой редакции Жития (Прянишниковский список) сохранились дополнительные сведения о Настасье Марковне: Мати же изволила меня женить семнадцати лет, жену мне привела четырнадцати лет… Житие протопопа Аввакума (Прянишниковский список) // Житие протопопа Аввакума, им самим написанное, и другие его сочинения / Под общ. ред. Н. К. Гудзия. М., 1960. С. 310. Далее: Прянишниковский список).

Страницы: «« « 12345 » »»