Идеал (сборник) Рэнд Айн
– Отец небесный! – прошептала миссис Слайни.
Джереми Слайни нащупал ногами шлепанцы, набросил на плечи старое пальто и решительным шагом прошелся до двери.
– Кто там? – спросил он.
– Прошу вас, откройте, пожалуйста, дверь, – произнес негромкий женский голос.
Джереми Слайни отпер дверь.
– Чем я могу помочь вам… O Боже! – Он невольно охнул, увидев перед собой под черной шляпой настолько знакомое ему бледное лицо.
– Я – Кей Гонда, мистер Слайни, – произнесла женщина в черном.
– Вот это да, чтоб я так жил! – вырвалось у Джереми Слайни.
– Вы можете впустить меня?
– Могу ли я впустить вас? Могу ли я впустить вас? Ну, я немного того… но входите, входите, мэм, входите… Ма! Oх, Ma! Иди сюда! O Боже!
Он распахнул дверь настежь. Кей Гонда вошла и аккуратно притворила ее за собой. Миссис Слайни с трудом добралась до двери и замерла на пороге, всплеснув руками, с широко раскрытым ртом.
– Ма! – заохал Джереми Слайни. – Ма, ты можешь поверить своим глазам? Это вот Кей Гонда, кинозвезда, собственной персоной!
Миссис Слайни только смотрела на него круглыми глазами, и не в силах вымолвить даже слово, только кивнула.
– Я в бегах, – объявила Гонда. – Скрываюсь. Скрываюсь от полиции. И мне некуда идти.
– О Господи! O Господи Боже мой!
– Наверно, вы уже слышали обо мне?
– Слышала ли я? Ну, а кто не слышал? Что ж, в газетах было написано…
– Там было написано… убийство! – поперхнулась последним словом миссис Слайни.
– Можно я переночую у вас?
– У нас?
– Да.
– То есть вот здесь?
– Да.
– Великий Боже! Но… но, конечно же, мэм. Ну а как же! Вы оказываете нам такую честь и… и…
– Большую честь, мэм, – проговорила миссис Слайни и сделала реверанс.
– Спасибо, – проговорила Кей Гонда.
– Только, – пробормотал Джереми Слайни, – только как это получилось… я хочу спросить, как вышло так, что вы пришли именно к нам на всем белом свете… то есть, как вы могли узнать о нас?
– Я получила ваше письмо. Никто не станет искать меня здесь.
– Мое письмо?
– Да. Письмо, которое вы написали мне.
– О Боже, это? Значит, вы получили его?
– Да.
– И вы прочли его?
– Да.
– И вы… вы пришли сюда? Чтобы спрятаться?
– Да.
– Ну и чудеса! А что, чувствуйте себя как дома, мэм. Снимайте свою шляпку. Садитесь. И не волнуйтесь. Никто вас здесь не найдет, это точно. А если к нам сюда завалятся разнюхивать копы, так у меня на них и ружье есть, вот оно как! Устраивайтесь, значит…
– Подожди-ка минуточку, – заметила миссис Слайни, – не то ты говоришь. Мисс Гонда устала. Ей нужна комната, место для сна в такое-то позднее время.
– Дак проходите сюда, мэм… сюда… здесь у нас свободная комната. Хорошая такая свободная комната. В ней никто вас не потревожит.
Джереми Слайни с поклоном открыл дверь. Они впустили в комнату свою гостью и поспешно юркнули внутрь следом за нею. В комнате пахло сухим сеном и маринадом. Миссис Слайни торопливым движением смахнула с подоконника паутину.
– Вот вам и кровать, – объявила миссис Слайни, торопливо взбивая подушку и разворачивая лоскутное хлопковое одеяло. – Отличная мягкая постелька, мэм. Устраивайтесь поудобнее и уснете, как киска.
– Простите меня, мэм, мисс Гонда. Комнатушка эта не годится такой большой леди, как вы, но она сегодня ваша, как и весь наш дом… Боже, вы, конечно же, живали в таких роскошных местах, где положено жить вашему брату, киношникам!
– Ну что вы, здесь совсем неплохо.
– Только поосторожней садитесь в это кресло, мэм. Оно у нас не слишком прочно на ногах стоит. А наверное, это страшно, когда на вас смотрят эти камеры, которыми снимают фильмы?
– Я принесу вам еще одно одеяло, мэм. Ночами-то здесь у нас холодновато… Ой, а какой же у вас симпатичный костюм, мисс Гонда! Наверно, стоит аж двадцать долларов, никак не меньше.
– Я принесу вам, мэм, воды в этом кувшине. И пару чистых полотенец… Боже мой, вы совсем такая, как в кино на экране! Я сразу это заметила!
– А вам было больно, мисс Гонда, когда этот тип ткнул вас большим ножом… то есть в прошлом году в фильме это было?
Старики нервными и тревожными шагами расхаживали по комнате, не отводя глаз от странной гостьи. Тонкая тень ее обрисовывалась на беленой стене, прическа огромным черным цветком распускалась на потолке, широко раскинув по нему свои путаные лепестки.
– Спасибо, – проговорила она. – Мне будет здесь очень уютно… И, пожалуйста, не беспокойтесь ни о чем. Я не хочу причинять вам какие-то неудобства. Хочу лишь напомнить вам об одном: принимать меня в своем доме, как известно, опасно.
Джереми Слайни горделиво расправил согбенные плечи.
– Об этом, мисс Гонда, не беспокойтесь. В мире не найдется такого копа, который сумел бы выковырять вас из дома Джереми Слайни. Не позволю, пока жив, то есть!
Кей Гонда смотрела на них с улыбкой – глазами круглыми, чистыми и невинными, как у маленькой девочки, очень маленькой девочки, одетой в платье, слишком жесткое для ее нежного тела. Она стояла, прислоняясь к комоду, и ладонь ее казалась изваянной из матового хрусталя, врезанной в старые, местами облупившиеся от лака доски.
– Очень приятно это слышать, – проговорила она неторопливо. – Но почему вы хотите пойти на риск? Вы же не знаете меня.
– Это вы… вы, мисс Гонда, не знаете, – ответил Джереми Слайни, – что значите для нас. Мы старые люди, мисс Гонда, старые бедные старики. В нашей жизни никогда не было ничего такого, как ваш вот приход к нам. Какие тут копы, ей-богу! Мы же не думаем о них в церкви, мисс Гонда, не думаем и здесь, в этой комнате. И если… Тьфу! Простите болтливого старика! Устраивайтесь поудобнее и ни о чем не беспокойтесь. Если вам что-то понадобится, позовите, мы тут же придем. Спокойной ночи, мисс Гонда.
Во всем доме не было слышно ни звука, не видно и огонька. За окнами в высокой траве трещали сверчки, пронзительные, неумолкающие голоса которых напоминали равномерные взвизги пилы. Задушенным голосом несколько раз коротко вскрикнула птица, умолкла и вскрикнула снова. Ночная бабочка забила шелестящими крыльями в оконное стекло.
Кей Гонда одетой лежала на постели, подложив руки под голову, скрестив ноги в черных туфлях на выгоревшем старом одеяле. Она не шевелилась. И в полной тишине услышала, как скрипнула кровать под чьим-то телом, кто-то повернулся в соседней комнате. Она услышала тяжелый вздох. И снова наступила тишина. А потом она услышала голос, тихий, приглушенный, прошептавший:
– Па… Па-а, ты спишь?
– Нет.
Женщина вздохнула. А потом опять зашептала:
– Па, послезавтра-то… пора платить залог…
– Ну да.
– Все семь сотен долларов то есть.
– Ну да.
Кто-то из них повернулся, кровать скрипнула.
– Па-a…
– Ну да?
– У нас отберут дом.
– Не сомневайся.
Вдалеке в полной тишине вскрикнула птица.
– Па-a, по-твоему, она уснула?
– Должна бы.
– Это ж она убийство совершила, Па…
– Ну да.
Они снова умолкли.
– А ведь она большого богача убила, Па.
– Богатющего.
– Подумай-ка, небось, семейке его хотелось бы знать, где она сейчас…
– О чем ты говоришь, женщина?
– Ох, я просто думаю вслух…
Опять наступила тишина.
– Па, если бы они, родные его, узнали, где она сейчас, это для них чего-нить стоило бы, а?
– Ты, старая… что ты хочешь…
– Представляешь, а вдруг они назначат награду. Тыщу долларов, к примеру.
– Гм?
– Тыщу долларов, говорю…
– Ну, старая перечница! Может, закроешь свой рот, пока я тебя не удавил!
На сей раз молчание затянулось надолго.
– Ма…
– Ну?
– Подумай-ка… а ведь они и впрямь могут дать… больше тысячи?
– Дадут, почему не дать. У их денег много.
– Ух, заткнись, старая рожа!
Ночная бабочка с новой силой забилась в оконное стекло.
– А нас, Па, ждет богадельня. До конца наших дней.
– Ну да…
– За нее заплатят много больше, чем за всяких разных банковских грабителей и прочую шушеру.
– Бога ты не боишься, вот что тебе скажу!
– Пятьдесят лет, Па. Пятьдесят лет прожили мы в этом доме, а вот теперь, в старости, можем оказаться на улице…
– Ну да.
– Дети тоже здесь родились… прямо в этой комнате, Па… все трое.
– Ну да.
– А если бы у нас оказалась тысяча долларов, мы смогли бы прожить здесь до самой смерти.
Он молчал.
– И мы смогли бы построить новый курятник, который нам так нужен.
Последовало долгое молчание.
– Ма…
– Ну да?
– А как… как нам сделать это?
– Ну, очень просто. Выскользнем из дома, пока она спит. Она ничего не услышит. А мы съездим в участок, к шерифу. Вернемся с копами. Очень просто.
– Ну, а если она услышит?
– Не услышит. Только нам придется поторопиться.
– Старый грузовик очень тарахтит, пока не заведется.
– Правильно.
– Вот что я тебе скажу. Мы с тобой вдвоем вытолкнем его на дорогу и покатим дальше, пока не окажемся вдалеке от дома. Придется только придержать ту доску в кузове, которая дребезжит.
Они торопливо, не издав ни звука, оделись. Только дверь чуть скрипнула, открываясь и закрываясь за ними. Только негромко вдали забормотал мотор, и слабый скрежет вздохом затерялся в траве.
Вернулись они в блестящей машине, подкатившей прямо к двери и с визгом тормозов остановившейся на месте. Два ослепительно белых луча фар били далеко вперед, прорезая темноту. Из нее выскочили двое мужчин в темных мундирах с блестящими пуговицами, за ними, кряхтя, выбрался Джереми Слайни в незастегнутом на груди пальто.
Но когда они вошли в свободную комнату, в ней никого не оказалось. Только слабый запах неизвестных духов еще витал в воздухе.
4
Дуайт Лэнгли
«Дорогая мисс Гонда!
Вы не знаете меня. И все же являетесь единственным на всем белом свете человеком, которого я по-настоящему знаю. Вы никогда не слышали моего имени. Однако люди еще узнают его и узнают его через вас.
Я – неизвестный художник. Но я знаю, каких высот достигну, ибо в руках моих знамя, которое не может подвести, и это знамя – вы. Все, что я рисовал, – это вы. Я не нарисовал ни единого холста, на котором не было бы вас, на котором вы не присутствовали бы в качестве богини.
Я никогда не видел вас в жизни. Но мне это не нужно. Я могу нарисовать ваше лицо с закрытыми глазами. Мой дух стоит перед вами как зеркало. Мое искусство – радиоприемник, принимающий звучащую в вас песню. Вся моя жизнь состоит в искусстве, a искусство в вас.
Однажды вы узнаете обо мне, но в тот раз не из письма. Ну а пока… примите первый поклон своего преданного жреца…
Дуайт Лэнгли……Авеню-НормандиЛос-Анджелес, Калифорния».
Вечером пятого мая Дуайт Лэнгли получил первый приз выставки за свою последнюю картину, называвшуюся Боль.
Прислонившись к стене, он обменивался рукопожатиями, кивал, улыбался оживленной толпе, плотным потоком текшей мимо него, ненадолго задерживаясь возле картины; на ее пути он стоял как скала, одинокая и взволнованная, вмятая в стену скала. Между рукопожатиями он потирал лоб тыльной стороной ладони, прохладной ее кожей прикасаясь к воспаленным векам. Он улыбался. Потому что сомкнуть губы у него не было времени. Рот его оставался приоткрытым, белые зубы сверкали на загорелом лице. Веки чуть прикрывали темные заносчивые глаза.
Голубой ореол огня окружал его. За высокими окнами громыхал, катил поток белых круглых огней, бурлящий, затоплявший улицу, блестящими струями скользивший вверх по стенам домов; вздымавшийся еще выше, до редких еще звезд на синем небе; и ему казалось, что огромные белые шары, словно бы парившие над его головой, под потолком, заброшены в зал уличным потоком пылавшего города, смыкавшегося вокруг него, приветствовавшего его.
Неуклюжий потоп ног тек по мраморному полу. На поверхность потока всплыла шкурка большой черной лисы, тронутая серебристым морозцем, закачалась и поплыла, следуя течению. Длинная ветка с какими-то голубыми цветами клонилась из черной вазы в углу. Густая смесь тонких духов, тяжелая, как туман над фонарями, душила его.
Стены занимал ясный в своем великолепии ряд вынырнувших из этого тумана картин, подобных выстроившимся участникам закончившейся битвы, гордых в своем поражении. Одна из них победила, и она принадлежала его кисти.
Дуайт Лэнгли кивнул, улыбнулся, произнес слова, которых не мог услышать, и разобрал доносящиеся из толпы негромкие шепотки.
– Кей Гонда, конечно… Гонда… Посмотрите внимательно на эту улыбку… на этот рот… Кей Гонда… Значит, он… и она… Как вам кажется?.. Ну, нет! Боже мой, да он ведь даже не знаком с ней… Уверяю тебя… Он никогда не видел ее, говорю же… Это настоящая Кей Гонда… Кей Гонда… Кей Гонда…
Дуайт Лэнгли улыбался. Он отвечал на вопросы, которых не мог вспомнить, уже отвечая. Он запоминал душившие его испарения духов. Он запоминал огни и руки, пожимавшие его ладонь; a еще слова, слова, о которых молил, которых так долго ждал от старых лысых голов, определявших его судьбу, а также судьбы сотни подобных ему художников, и от очкастой журналистки, все старавшейся выпытать у него, где именно он родился.
А потом кто-то положил ему руку на плечи, кто-то тряхнул, кто-то рявкнул у самого уха: «А чё, теперь пора отмечать, пора отмечать, старина Лэнни!» – и его поволокли вниз по бесконечным лестницам, усадили в чью-то открытую машину, и холодный ветер затрепал волосы на его непокрытой голове.
Потом они сидели в ресторане, упираясь животами в края столов, ощущая спинами другие края, и официанты проскальзывали между столами, высоко подняв блюда. Дуайт Лэнгли не знал, сколько столов занимает его компания, все или только несколько. Однако он твердо знал, что на него смотрят, слышал отзвуки своего имени, гулявшие над столами, и выглядел при этом недовольным, хотя не пропускал мимо ушей ни единого звука. Бокалы желтели и искрились, потом становились пустыми, багровели, рассыпая красные искры, опустошались снова, становились молочно-белыми, и взбитые сливки перетекали через края на стол… некто, сидевший напротив него, уже громким голосом требовал имбирного эля.
Дуайт Лэнгли наклонился к столу; прядка черных волос прилипла к его лбу, на загорелом лице блеснули белые зубы. Он говорил:
– Нет, Дороти, я не буду позировать тебе.
Тряхнув прямыми, густыми, явно нуждавшимися в стрижке волосами, девушка заскулила:
– Да ладно, Лэнни, как художник ты выдохся, честно говорю, ты выдохся как художник, тебе надо быть натурщиком. Разве кто-нибудь видел такого очаровательного натурщика? Ты погубишь мою карьеру, если не согласишься позировать мне, погубишь, понял.
Кто-то разбил бокал. Кто-то другой завопил во всю глотку:
– А где музыка? Что, вообще нет никакой музыки? Любой, какой угодно? Вот тебе и раз!
– Лэнни, друг мой, эта желтизна… желтизна волос женщины на твоей картине… совершенно новый колер… я называю его желтым только потому, что нет подходящего имени… только это не желтый… это совершенно новый цвет, ты создал его… Сдери с меня кожу, ничего подобного не придумаю.
– И не пытайся, – проговорил Дуайт Лэнгли.
Некий обладатель широкой побагровевшей физиономии сунул в руку официанта мятую банкноту, бормоча:
– Просто на память… маленький сувенирчик… для того, чтобы запомнил, что имел честь прислуживать величайшему художнику двадцатого века… черт, вообще величайшему из всех художников!
А потом они снова ехали, одна из машин отстала, и, проезжая мимо, они услышали громкий спор с регулировщиком уличного движения.
А потом они оказались в чьих-то апартаментах, и девушка с торчащими вперед зубами, ходившая без чулок, но в очень короткой юбке, взбивала коктейли в молочной бутылке. Кто-то включил радио, кто-то, фальшивя, заиграл на пианино Военный марш Шуберта. Дуайт Лэнгли сидел на широкой тахте, застеленной блеклым кретоном[7], a большинство других гостей на полу. Какая-то пара пыталась танцевать, спотыкаясь о протянутые ноги.
Некто, дыша чесноком, конфиденциально шептал ему на ухо:
– Вот и все, Лэнни, все беды закончились, так ведь? Скоро у подъезда тебя будет ждать «Роллс-ройс», а не старая развалюха, так?
– А скажи, Лэнни, ты знаешь, кто пригласил тебя в удобное время попить чайку? Знаешь? Сам Мортимер Хендриксон!
– Нет!
– Да. A если этот парень сказал, что человек состоялся, значит, так и есть!
– А ты видел, – зудела нестриженая девица, – а ты когда-нибудь видел у мужчины такие длинные ресницы, как у Лэнни?
Кто-то разбил бутылку. Кто-то с раздражением забарабанил в дверь в ванную комнату, подозрительным образом оказавшуюся запертой слишком давно. Женщина с длинным черным мундштуком в руках настаивала на том, что надо послушать по радио выступление какой-то евангелистки.
Явившаяся лендледи в купальном китайском халате приказала всем утихнуть и начала стучать в дверь ванной.
Кто-то рыдал над высоким бокалом.
– Лэнни, ты гений, вот кто ты, гений, Лэнни, и всё тут, a мир гениальность на дух не переносит…
Молодой человек, шевеля накрашенными губами, заиграл на пианино «Лунную сонату».
Дуайт Лэнгли лежал поперек невысокой тахты. Худощавая и грудастая, стриженная бобриком под мальчишку блондинка, положив ему голову на плечо, ерошила пальцами его волосы.
Кто-то притащил непочатую галлонную бутыль.
– Ну, за Лэнни!
– За будущее Лэнни!
– За Дуайта Лэнгли, штат Калифорния!
– За величайшего художника, который…
Дуайт Лэнгли произнес спич.
– Горчайшим мгновением в жизни художника является миг его триумфа. Свое одиночество он может осознать, лишь оказавшись посреди толпы. Художник – это горн, вызывающий на битву, в которой никто не хочет участвовать. Художник – это чаша, поднесенная им людям, чаша, наполненная его же собственной кровью, однако он не может найти жаждущего. Мир не видит и не хочет видеть того, что открыто ему. Но я не боюсь. Я смеюсь над людьми. Я презираю их. В презрении моя гордость. В моем одиночестве моя сила. Я призываю людей настежь распахнуть двери своих сердец для самого святого из того, что свято, однако эти двери остаются запертыми… запертыми… навсегда… о чем это я… ах, да… навсегда…
Было уже далеко за полночь, когда автомобиль высадил Дуайта Лэнгли у дверей его собственной студии, на тихой, задремавшей под сенью пальм улочке.
– Нет, – чуть пошатнувшись, он помахал сопровождавшим, – нет, я не хочу, чтобы вы поднимались… я хочу побыть в одиночестве… в одиночестве…
Он торопливо пошел по опрятной лужайке к выставленному у двери знаку: Дамские шляпки на заказ. Строчка: 5 центов за ярд. Над открытой аркой у входа висел испанский фонарь. В окне по одну сторону входа между вуалевыми занавесками уныло чахли две шляпки на деревянных болванках. В окошке с другой стороны двери находился плакат со звездами и полумесяцем, гласивший: Мадам Занда Психолог и Астролог. Не стоит волноваться. Ваше будущее за Один Доллар.
Он торопливо поднялся по узкой и длинной беленой испанской лестнице. Лестничный марш до второго этажа прикрывал красный ковер; последний пролет до третьего этажа не мог похвастать ничем, кроме голых, местами шелушащихся скрипучих ступеней, по ширине своей едва достаточных для того, чтобы пропустить стройного художника. Легкими восторженными шагами он взбегал через две ступени кряду, всем телом наслаждаясь самим движением – молодой, свободный триумфатор. На площадке его не было света, однако на ней была всего одна дверь, и он никогда не запирал ее. Дуайт Лэнгли распахнул дверь.
Проникавший сквозь высокие окна лунный свет чертил в комнате широкие полосы, пробираясь сквозь чащу картин и свободных мольбертов, начатых и неоконченных холстов, прислоненных к ножкам стульев. Проливавшийся из потолочного люка широкий синий луч выхватывал из тьмы сделанный углем крупный набросок Кей Гонды: запрокинутая голова, изогнутая шея, нагие груди напряжены.
Дуайт Лэнгли нажал на кнопку выключателя.
И примерз к месту. В противоположном конце комнаты медленно поднялась на ноги женщина и повернулась к нему лицом. Высокая, стройная, плечи расправлены, нежная настолько, что тянувший из двери сквозняк, казалось, шатал ее, вся в черном, от кончиков пальцев до носков тонких лодочек… на фоне черной бархатной шторы фигура ее исчезала, так что сперва он увидел только лицо – сотканное из белого света лицо и синие тени, залегшие на нем под скулами.
Дуайт Лэнгли замер на месте, подняв брови. Женщина не шевелилась, даже не проронила ни слова.
– Итак? – проговорил он, наконец, хмурясь.
Она не ответила.
– Что вы делаете здесь? – спросил он нетерпеливо.
– Нельзя ли мне переночевать у вас? – прошептала она.
– У меня? А с какой стати?
– Мне грозит опасность.
Презрительно улыбаясь, он засунул руки в карманы брюк.
– Для начала – кто вы? – спросил Дуайт Лэнгли.
Женщина ответила:
– Я – Кей Гонда.
Скрестив руки на груди, Дуайт Лэнгли расхохотался:
– Вот как? Так это точно вы? А не Елена Троянская? И не мадам Дюбарри?
Глаза Кей Гонды, огромные, не мигающие, медленно расширились, однако она не шевельнулась.
– Давайте, – предложил Дуайт Лэнгли, – выкладывайте. В чем дело-то?
– Значит, вы не узнаете меня? – прошептала она.
Осмотрев ее с ног до головы, не вынимая рук из карманов, он пренебрежительно ухмыльнулся:
– Ну да, вы похожи на Кей Гонду. Как и ее дублерша. Как и не одна дюжина голливудских девиц. Так что вам нужно? Я не могу устроить вас в кино, моя девочка. Я не способен устроить вам даже пробу. Так говорите же, кто вы?
– Кей Гонда.
– И бродите по улицам по ночам, забираетесь в чужие дома? – Он с горечью усмехнулся. – Кей Гонда на свете одна. И я знаю ее. Один только я на всем белом свете. Я посвятил свою жизнь тому, чтобы рассказать о ней людям. Чтобы пробудить в их душах стремление к ней, недостижимой. Она не может вступить в наши жизни и в наши дома. Наша судьба – петь о ней, вливать собственные души в священный и безнадежный гимн, прославлять ее в своих страданиях и устремлениях. Только вы не в состоянии это понять. И не только вы. A теперь, короче: чего вы хотите?
Женщина скрестила руки за спиной, плечи ее подались вперед, но поднятая голова, уставившиеся на него глаза были полны странной мольбы, скорее, похожей на невысказанную угрозу. Она неторопливо проговорила:
– Не знаю. И поэтому я здесь.
– Что у вас на уме?
– Ничего. Просто я очень устала!
– От чего?
– От поисков. Я ищу уже так долго!
– Чего же?
– Не знаю. И я подумала, что, быть может, найду это… здесь.
Читать бесплатно другие книги:
