Город лестниц Беннетт Роберт

– Мне все-таки кажется, – наконец говорит она, – что я делаю что-то не то.

Мулагеш с трудом подавляет свирепый зевок:

– С чего это вы так решили?

Шара рассеянно переводит взгляд на дальнюю стену атриума Жугова: на одной из пиктограмм запечатлена какая-то невероятно сложная по эквилибристике оргия.

– Жугов требовал, чтобы ему доказывали преданность не словами, а делом. Ввязывались во что-нибудь безумное, спонтанно, отдавая всего себя…

Оргией предводительствует некая фигура в остроконечном колпаке, в одной руке у нее кувшин вина, а в другой – нож.

– Он требовал, чтобы ему приносили жертвы кровью, потом, слезами, эмоциями…

И тут она припоминает знаменитый пассаж из Жугоставы: «Те же, что не желают расставаться с кровью и страхами, отвергают вино и забавы, кто, получив возможность выбрать, дрожат и в страхе отступают, – о нет, таковые не будут допущены ко мне».

Вино. И плоть. Вот она, разгадка.

– Сигруд, – говорит Шара. – Дай-ка мне свою фляжку.

Сигруд поднимает голову и недоуменно хмурится.

– Я знаю, у тебя есть. И да, мне на это плевать. Просто дай мне флягу. И кинжал.

Мулагеш тушит сигариллу о стену, огненными брызгами летят искры.

– Что-то мне совсем не нравится, какой оборот приняло это дело…

Сигруд поднимается, шебуршится в карманах пальто, там что-то позвякивает – без сомнения, какой-то крайне неприятный инструментарий – и вынимает здоровенную бутыль коричневого стекла.

– Это что? – спрашивает Шара.

– Сказали, что сливовое вино, – пожимает плечами Сигруд. – Но пахнет оно… в общем, сдается мне, что тот торговец малешко наврал.

– А ты… попробовал?

– Ну да. И даже не ослеп. Так что… – и он протягивает ей кинжальчик.

«Это либо сработает… – думает Шара, – либо я окажусь в крайне неловком положении…» Сигруд выдирает из бутыли пробку – да уж, пахнет это пойло так, что аж глаза слезятся, – а она стаскивает зубами перчатку со свободной руки. Так, надо собраться. И Шара режет ладонь кинжалом.

Мулагеш ошалело охает:

– Это что еще за…

Шара приникает к порезу и слизывает кровь – рана кровоточит обильно, кровь заполняет рот, вкус у нее медно-соленый, Шару тошнит. И она отрывает ладонь от губ и делает быстрый глоток из бутыли.

Да уж, такой дряни ей еще не проходилось пробовать. Желудок содрогается в рвотных спазмах, рвота карабкается вверх по пищеводу… Нет, нет, сейчас нельзя! Она разворачивается к дверному проему, разевает рот и оплевывает пустоту в раме замешанной на алкоголе кровью.

Вот теперь – можно. И даже сил нет посмотреть, сработало или нет. Шара успевает отдать бутыль и кинжал Сигруду, падает на четвереньки, и ее бурно рвет. Впрочем, большая часть содержимого желудка покинула ее еще при виде мховоста, поэтому блевать почитай что и нечем.

Она слышит, как Мулагеш нечленораздельно кхекает и охает.

И как тихонько скрипит сталь – это Сигруд потянул черный кинжал из ножен.

– Что? – хрипит она. И утирает выбитые рвотой слезы. – Что там? Получилось?

Она поднимает голову: мгм, да. Действительно, пока непонятно.

Дверной проем залила непроницаемая чернота, словно кто-то, пока она не смотрела, вставил туда пластину черного графита. Одна из солдат Мулагеш, любопытствуя, забегает за дверь – что ж, ее совершенно не видно за глухой тьмой внутри. Девушка высовывается с другой стороны двери:

– Ну что? Ничего?

– Ничего, – качает головой Мулагеш. – А что, оно должно было повести себя… – ей явно не хватает слов: – …Так?

– По крайней мере оно отреагировало, – вздыхает Шара. Берет канделябр и подходит к двери.

– Осторожно! – вскрикивает Мулагеш. – Вдруг… не знаю… оттуда что-нибудь возьмет и выпрыгнет!

И тут Шара замечает, что чернота внутри проема не так плотна, как кажется: она подходит ближе, тени отступают, и из тьмы выплывают высокие металлические стеллажи и трухлявый деревянный пол.

«Полки, – понимает она. – Я вижу ряды полок. Очень много рядов полок».

– Во имя всех морей и звезд… – шепчет Мулагеш. – Что это?

Сердце Шары екает: неужели это вид с полки С5–162, на которой стоит парное Ухо Жугова?

Шара поднимает с пола комок земли, прикидывает расстояние и запускает его в дверь.

Комок пролетает через дверной проем, исчезает в темноте – и, судя по глухому удару о деревянный пол, падает наземь.

– Пролетел насквозь, – глубокомысленно замечает Сигруд.

«Итак, – мелькает у Шары в голове, – владыка Жугов все-таки позволил нам войти в свою тень».

А вот это – тоже серьезная проблема. Она ничего не говорит вслух, но мрачно думает: только что они обнаружили вполне себе живое божественное существо из сотворенных Жуговым, а теперь вот глядите: один из его чудесных артефактов вполне себе функционирует… «Интересно, – думает Шара, – кто, кроме каджа, присутствовал при смерти Жугова?..»

Так, пора возвращаться к делу.

– Ну что ж, заглянем и посмотрим, что там и как?

* * *

Ее на мгновение накрывает тенью, пламя свечей в канделябре съеживается и едва не угасает – а потом тянет неприятным сквознячком, и… и все, скрипит под ногами рассохшийся деревянный пол.

Она вышла. С той стороны.

Шара делает осторожный вдох и тут же захлебывается кашлем.

Воздух внутри Запретного Склада – немыслимо затхлый, куда там до него Престолу мира: словно бы ты зашел с улицы в дом стариков-скопидомов. Шара жалостно перхает в окровавленный платок, которым обмотана ладонь.

– Здесь что, вообще вентиляции нет?

Мулагеш, прежде чем войти в дверь, предусмотрительно обвязала голову банданой.

– На хрена ж она тут сдалась? – зло вопрошает она.

Сигруд входит следом. Если воздух и доставляет ему неприятности, он этого никак не показывает.

Мулагеш оборачивается к двери-близнецу. Та удобно расположилась на самой нижней полке стеллажа С5. Двое оставшихся в атриуме солдат тревожно переминаются с ноги на ногу и смотрят на них.

– Нет, это что, все взаправду происходит? – громко вопрошает Мулагеш. – Мы вот так взяли и перенеслись на несколько миль от Мирграда?

Шара поднимает канделябр вверх: над их головами уходят в высоту полки – да их тут с четырехэтажный дом понаставлено… Где-то совсем высоко Шара различает – или ей только кажется? – жестяную крышу. В дюжине футов притаился огромный скелет старинной лестницы на колесиках.

– Я бы сказала, что, раз мы здесь, – да, мы взяли и перенеслись.

И вот они втроем стоят посреди Запретного Склада и прислушиваются.

Темнота полнится поскрипываниями, вздохами и глухим гулом. Звякают монетки, кто-то скребется о дерево. Похоже, давление воздуха в зале постоянно меняется – или ей кажется? Но нет: либо что-то внутри Склада обморочило ее организм, и кожа, внутреннее ухо и синусы шлют ложные сигналы, либо тысячи безмолвных сил накатывают на нее подобно океанским течениям – и растворяются в воздухе.

Сколько же здесь припрятано артефактов? Молчащих во тьме, но активных, работающих? Эхо скольких божественных слов все еще гуляет под этой крышей?

Сигруд указывает вниз:

– Посмотри-ка.

На деревянном полу толстым слоем лежит пыль, но в этом проходе ее покров потревожен – и недавно. Следы. Много следов.

– Я так понимаю, – говорит Мулагеш, – что здесь натоптал наш таинственный противник.

Шара пытается сосредоточиться: цепочки следов идут сразу во все стороны и путаются. Похоже, злоумышленник успел прогуляться сюда не один раз.

– Нужно смотреть, все ли стоит, как стояло, не производились ли с предметами какие-то манипуляции, – говорит Шара. – А потом, нам нужно понять, не пропало ли что-то. Логично ожидать, что если что-то пропадет – то с полок из нашего списка. Ведь именно там находилось что-то, что весьма заинтересовало реставрационистов. Так что… – она быстро просматривает страницы, – …нам нужно осмотреть полки С4, С5 и С6.

– Так ведь он мог просто взять и спереть первую попавшуюся вещь, – вздыхает Мулагеш.

– Да. И так могло быть.

Большое вам спасибо, госпожа губернатор, за то, что лишний раз напомнили о бесплодности наших усилий.

– У каждого есть свечки, правильно? Так вот, давайте разделимся, ну, конечно, присматривать надо друг за другом… и вообще, нам нужно отсюда как можно скорее убраться. И я не думаю, что в этом есть необходимость, но все равно скажу: ничего не трогать. Не ничего не трогать – а вообще – ничего – никогда – не – трогать. И если что-то попробует привлечь ваше внимание или попросит… помочь, так вот – не помогайте и не обращайте внимания. Просто идите мимо.

– А что, эти… предметы… действительно соображают? В смысле у них собственные мозги есть? – удивляется Сигруд.

Память услужливо подсказывает Шаре длинный список чудесных предметов, обладавших собственным разумом – либо имитировавших таковой.

– Вы, главное, просто ничего не трогайте, – говорит она. – И от полок – ото всех! – подальше держитесь.

Шара идет к полкам стеллажа С4, Мулагеш – С5, Сигруд – С6. Идя по проходу, она размышляет о том, сколько лет этому зданию. Скрипучие полки скоро разменяют девятый десяток. И каждый год оставил на них отпечаток.

– Кадж не считал, что свезти все на склад – это окончательное решение проблемы, ведь так? – шепотом произносит она, оглядывая стеллажи. – А мы – мы просто делали вид, что этого места не существует. И думали, что все как-нибудь само рассосется.

Каждое место на полке помечено крохотной металлической табличкой с номером. И все, более никакой информации о помещенном на полку предмете нет. А предметы, надо сказать, там лежали, мягко говоря, самые разнообразные.

Вот полка, целиком занятая разобранной на части огромной статуей. На месте лица – гладкая поверхность, даже черты не намечены. Только орнамент идет по всей голове – фракталоподобный, извивающийся. «Таалаврас, – думает Шара. – Или одно из его воплощений».

Деревянный ящик, весь опутанный цепями со множеством замков. Изнутри доносится мелкий топоток и поскребывание, словно бы множество маленьких существ царапают дерево коготками. Здесь Шара старается не задерживаться.

На верхней полке источает нездешний свет золотой меч. Рядом стоят двенадцать коротких толстых стеклянных колонн. И тут же – большая серебряная чаша, усаженная драгоценными камнями. А следом – горы и горы книг и свитков.

Она идет дальше. Вот шестьдесят оконных стекол. Латунная нога. Мертвое тело, запеленутое в одеяло, перевязанное серебряной бечевкой.

А конца прохода, кстати, даже не видно. «Здесь лежат, – думает она, – полторы тысячи лет истории. Истории артефактов».

Историк в ней говорит: «Ах, как же прекрасно, что кадж решил сохранить все это!»

Оперативник возражает: «Он должен был уничтожить все эти предметы, все до единого, при первой же возможности».

– Посол? – слышится голос Мулагеш.

– Да?

– Вы… что-то сказали сейчас?

– Нет. – Некоторое время Шара молчит. – Нет, не думаю, что я что-то говорила вслух.

Ответом ей служит долгое молчание. Шара осматривает коллекцию серебряных больших пальцев.

– А может быть так, чтобы эти штуки разговаривали у тебя в голове? – интересуется наконец Мулагеш.

– Здесь все может быть, – отвечает Шара. – Просто не обращайте на это внимания.

Ведро, полное детской обуви.

Трость из конского волоса.

Шкаф, из которого вываливаются древние пергаменты.

Маска из ткани в виде лица старика.

Деревянная статуэтка мужчины с семью эрегированными членами разной длины.

Она пытается сосредоточиться на поиске, но мозг лихорадочно перебирает все бережно сохраненные в памяти легенды, пытаясь пристроить увиденное здесь в тысячи старинных сюжетов. Неужели это – тот самый узел, в котором держали спутанной грозу? Когда его развязывали, шел бесконечный дождь… А это – уж не арфа ли это ховтарика из придворных Таалавраса? Музыканта, игра которого оживляла гобелены? А это? Батюшки, да ведь это же та самая алая стрела Вуртьи! Ей богиня пронзила брюхо приливной волны и обратила ту в спокойное течение!

– Нет, – вдруг слышит она голос Сигруда. – Нет. Это не так.

– Сигруд? – окликает его Шара. – Ты там как? В порядке?

Ответом ей становится тихое гудение – источник звука находится всего в нескольких ярдах от нее.

– Нет! – вскрикивает Сигруд. – Это ложь!

Шара быстро идет по проходу – так, а вот и Сигруд. Стоит с противоположной стороны полки и пристально смотрит на черный полированный шарик в выстеленной бархатом шкатулке.

– Сигруд?

– Нет, – строго говорит он шарику. – Я ушел оттуда. И я… я больше не там. Не там, понял?

– Что это с ним? – беспокоится Мулагеш.

– Сигруд, послушай меня, – говорит Шара.

– Они умерли… – он пытается подыскать объяснение, – …потому что хотели меня обидеть!

– Сигруд…

– Нет. Нет! Нет, я не стану этого делать!

Черный полированный шарик слегка поворачивается на своем бархатном ложе – ни дать ни взять пес, склоняющий голову, словно спрашивая: а почему нет?

– Потому что я, – с трудом выговаривает Сигруд, – не король!

– Сигруд! – орет Шара.

Он вздрагивает и удивленно моргает. Черный шарик опускается поглубже в шкатулку – ему явно жаль терять собеседника.

Сигруд медленно разворачивается к ней:

– Что… что это было?

– Ты здесь, – говорит она. – Ты здесь, мы пришли на Запретный склад. Ты здесь, со мной.

Дрейлинг потрясенно потирает висок.

– Вещи, которые собраны здесь… они очень старые, – объясняет она. – И мне кажется, им тут скучно. И они… жрали друг друга в темноте. Как рыбы в высыхающем водоеме.

– На полках все на месте, – ворчит он. – Они аж ломятся от всякой… всячины.

– Я тоже не обнаружила недостач, – слышится из другого прохода голос Мулагеш. – Ты же не заставишь нас лезть на верхние полки по лестницам, правда?

– Их двигали? Лестницы? Посмотри на пыль на полу.

Молчание. Потом:

– Нет.

– Значит, это что-то с нижних полок.

И Шара сосредотачивается на осмотре стеллажей.

Ищем. Ищем.

Четыре латунные масляные лампы. Полированная доска безо всяких надписей. Детские куклы. Прялка с медленно крутящимся колесом, хотя что тут прясть – неведомо, ведь нет ни кудели, ни пряхи…

И тут, с самого края, буквально в шаге…

Ничего.

Возможно, что-то там и есть. Но Шара ничего не видит на этом участке полки.

Неужели нашла? Неужели здесь что-то лежало, и это забрали?

Она решительно направляется к пустующему месту. Глаза настолько привыкли к множеству разнообразных предметов на окоеме зрения, что она не особо обращает внимание на то, что у нее под ногами. Но, подходя к пустующей полке, она на мгновение задумывается: видела я или не видела что-то блестящее на полу?

Неужели провод?

И тут что-то захлестывает ее лодыжку, натягивается, рвется с тихим – дзынь!

Из следующего прохода доносится тихий металлический звон – это скачет по доскам крохотный стальной ключик.

Сигруд надсадно ревет:

– На пол! Все на пол!

И тут же расцветает оранжевое пламя, грохочет взрыв.

Справа прокатывается жаркая волна, опаляя бок. Шару вздергивают на ноги, она влетает плечом в соседние полки, с них летят древние сокровища: кувыркается в воздухе кожаная сумка, извергая из себя бесконечный поток золотых монет, бледная лента на палочке падает на землю и обращается в листья.

Вокруг нее все крутится, крутится – пыль, металл, старое дерево, она падает на пол, цепляется руками за полку, но подняться не может.

Справа бушует пламя, под потолком сворачивается, как черная кошка в лучах солнца, дым.

Слева обрушивается с полки статуя Таалавраса. Сигруд неуклюже подбирается поближе, опускается на колени.

– Ты как? – спрашивает. И дотрагивается до головы: – У тебя тут волосы сгорели…

– Что это было за чудо, разрази его гром? – выдыхает она.

– Это было не чудо, – отзывается он и оборачивается к расползающемуся пламени. – Это была мина. Зажигательная, как мне кажется. А может, не взорвалась толком.

– Что за хрень здесь творится? – слышится крик Мулагеш.

Где-то в темноте пищат тоненькие голоски.

Пламя бежит по пыльному полу, взлетает на полку и принимается поедать одеяло, в которое завернут труп.

– Нам надо уходить, – говорит Сигруд. – Здесь много сухого дерева – сгорит за пару минут.

Шара смотрит на разгорающийся пожар. Полка справа уже занялась и ярко пылает.

– Здесь ничего не стояло, – бормочет она. – На той полке впереди – не было ничего. Что-то оттуда украли.

Она пытается ткнуть пальцем в нужном направлении, палец пьяно утыкается в пол.

– Нам нужно уходить, – настойчиво повторяет Сигруд.

В темноте слышны резкие хлопки, словно что-то лопается. В огне кто-то истошно верещит.

– Да что, мать его за ногу три раза, здесь происходит?! – свирепо орет Мулагеш.

Шара смотрит на Сигруда. И кивает.

Тот поднимает ее как перышко и без усилий перекидывает через плечо.

– Мы уходим! – орет он Мулагеш.

Сигруд бежит по проходу, поворачивает направо и кратчайшим путем мчится к каменному дверному проему.

Через лес высоченных стеллажей сочится злой алый свет.

Десятилетия. Века. Хотя нет. Больше.

Все, все погибло.

* * *

И вот они снова в зале Престола мира. Сигруд осторожно опускает Шару на пол.

Та кашляет, потом слабым голосом спрашивает:

– Сильно меня обожгло?

Сигруд просит ее сжать и разжать пальцы ног и рук. Пальцы повинуются.

– Отлично, – говорит он. – Не, не особо пожгло. Бровь спалило. Волосы чуть-чуть. И лицо у тебя красное. Но это не ожог. Во всяком случае, не сильный. Повезло тебе.

И он поднимает взгляд на каменную дверь, за которой бушует адское пламя.

– Я уж не знаю, о чем думали те, кто устроил эту ловушку. Но когда я это услышал… – Тут Сигруд красноречиво качает головой. – Этот звук я узнаю из тысячи.

Мулагеш опирается на плечо солдата и разражается сухим кашлем. Между приступами она умудряется прикурить другую сигариллу.

– Это что же, значит, получается. Эти сукины дети, они что – заминировали, мать его, Склад?! Чисто на тот случай, что мы их выследим?!

Из каменного проема струится опаляющий жар.

«И всякий раз, – думает Шара, – они оказывались на шаг впереди меня».

– Так. Заваливаем туннель, – командует она. – Пора кончать с этим проклятым капищем.

* * *

Во тьме Склада умирают в пламени легенды, исчезают сокровища. Тысячи книг обращаются в кудрявый пепел. Огонь пожирает картины, выедая их изнутри. На полу лужицами собирается воск от бесчисленных свечей, разложенных на полках, затейливой бахромой капель повисает на перекладинах. Где-то в самых глубоких тенях всхлипывают невидимые голоса.

Но не все артефакты уничтожает пламя.

На полке стоит большой, пузатый глиняный кувшин, и жар не опаляет его. На его покрытой глазурью поверхности видны сложные знаки, выведенные тонкой кистью: черными чернилами прорисованы там сигилы могущества, символы сдерживания, знаки обуздания.

Но жар нарастает, и чернила пузырятся, трескаются – и блекнут. Восковая печать на пробке тает и каплями стекает на полку.

Что-то внутри кувшина счастливо рычит, чувствуя, как исчезают стены тюрьмы.

Кувшин начинает раскачиваться туда-сюда, туда-сюда, а потом накреняется, падает с полки и разбивается.

Из кувшина вырывается тьма. Она растет, опрокидывая стеллажи, подобно костяшкам домино. Узник кувшина растет, растет – до тех пор, пока голова его не касается крыши Склада.

Единственный желтый глаз обводит взглядом пламя, дым, горящие полки.

И высокий пронзительный голос визжит, злобно и радостно: «Свободен! Наконец-то свободен! Наконец-то свободен!»

Я мягок с вами, дети мои, ибо велика моя любовь.

Но знайте, что любовь и мягкость не порождают чистоты: к чистоте приходят через лишения, и назидания, и истязание плоти. Вот почему я создал этих священных существ, дабы они помогли вам не сбиться с пути и преподать вам уроки, коих не в силах вынести мое сердце:

Укму, небесного скорохода, обходящего стены дозором, нашептывающего на ухо. Он увидит слабости, скрытые от вашего глаза, и так вы сразитесь с ними, пока не возвыситесь над собой. Таков Укма.

Усину, путешественницу и странницу, проникающую в дом через окно, пепельную женщину. Оставляйте милостыню и не обижайте слабых, ибо в облике нищего может вам встретиться Усина, и месть ее будет страшна.

А к тем, кто не способен очиститься, кто не раскается, кто не знает стыда, что живет в вашем сердце, – к тем придет Урав, зверь из моря, заплывающий в реки, и пасть его полна зубов, а глаз у него один. Во тьме положил я обиталище ему, и грешников, что слепы к свету, он проглотит, и в брюхе зверя ждет их вечное страдание, и истают грешные под взором его, источающим презрение, и так познают они мою праведность, и прощение, и любовь.

Колкастава. Книга Третья

Ты познаешь боль

Влад Пьянков сидит на берегу Солды и пытается убедить себя, что не настолько уж пьян. Он уже прикончил почти все сливовое вино в кувшине и говорит себе: мол, был бы я пьян в стельку, так вино б казалось вязким и кислым – но нет! никаких, так сказать, отрицательных ощущений! Сплошная красота и сладость! И потом, разве ж он просто так пьет? Нет! Это все из-за холода! Вы гляньте, как пар изо рта-то идет! Гляньте, какие льдины по Солде плывут, как пузыри-то со дна идут, вон как черная вода бурлит в ледяных оконцах! Холодная ночка, что и говорить, и в такую ночь человек может позволить себе лишнего. И его за это нужно – что? Простить.

Он смотрит на восток, где высятся мирградские стены – огромные белые утесы, поблескивающие в лунном свете. Он свирепо оглядывает их и сообщает: «На-до!» И звучно икает. «На-до про-стить! Вот!»

И тут он понимает, что на холме, что за спиной, что-то горит. Да что горит – пылает! Свет яркий, оранжевый, не каждый день такое увидишь.

Пожар у них, значит. Наверное, один из складов загорелся – и таперича, значит, горит.

– Эхма…

Он чешет за ухом: что делать-то? Мож, кого на помощь позвать? Но это ж подняться нужно, а как? И он снова отхлебывает из кувшина, вздыхает и горько повторяет:

– Эхма…

И тут за проволочной сеткой, которой обнесены склады, нарисовывается какая-то темная тень. Длинная такая и здоровенная.

И потом кто-то орет – лязгающий такой, скрежещущий звук. И тень бросается на ограду, звенья проволоки лопаются, как струны арфы.

Что-то огромное несется вниз по склону. Влад думает: не медведь ли? Наверняка медведь, потому как зверюга здоровенная, и рычит, и пыхтит на ходу! Однако ж, судя по звуку, – если и медведь, то какой-то уж слишком огромный… нет, не медведь это, вовсе не медведь!

Оно подбегает к деревьям на берегу и сигает в воду.

Страницы: «« « ... 1617181920212223 » ... »»