Дорога без следов Веденеев Василий

Когда утром зашел фон Бютцов, Бергер встретил его уже выбритым и одетым. Сидя за сервированным Клюге столиком, он допивал утреннюю чашку кофе и глотал таблетки.

— Дополнительный паек, — слабо улыбнулся он в ответ на пожелание доброго утра и предложил Конраду выпить с ним чашечку кофе.

— Боюсь не успеть, — отказался штурмбанфюрер. — Подали автомобиль, а вылет самолета не хотелось бы задерживать. Позвольте мне самому отвезти доклад на аэродром? Мне кажется, вам не стоит рисковать здоровьем. На летном поле всегда ветрено. Ветер — союзник летчиков.

Вместо ответа Бергер встал, открыл сейф и вынул из него папку с докладом. Вложив ее в портфель, тщательно запер его замок и влез в рукава поданного Канихеном кожаного плаща.

— Хотя на улице и солнечно, но, учитывая ваши пожелания, дорогой Конрад, я поберегу здоровье: на аэродроме действительно наверняка ветрено. Ну, пойдемте?

Забежав вперед, Канихен предупредительно открыл перед ними дверь и, прихватив автомат, вместе с Клюге поспешил следом за шефом.

Спускаясь по лестнице, Бергер подумал, что затея рейхсфюрера с покушениями весьма некстати — хотелось бы все-таки выбраться отсюда и уладить некоторые свои неотложные дела. Написанное Конрадом брату за океан письмо прямо-таки жгло карман, а время идет, и письмо все больше и больше напоминает зарытый в землю клад или замороженный счет в банке. Письмо должно работать, найти адресата и побудить того к действию, встречам, разговорам, нащупыванию обоюдовыгодной сделки на основании ряда сходных позиций.

А он, Бергер, вынужден маневрировать, чтобы не вляпаться раньше времени в такое дерьмо, после которого не помогут никакие письма. Но кто прикажет фюреру или рейсхфюреру СС Генриху Гиммлеру, которого Гитлер сам выдвинул? Это — номенклатура Иисуса Христа, распоряжающегося их жизнями. Лучше уж потерять некоторое время, чем потерять потом все.

Дорогой до аэродрома оберфюрер молчал, запахнув полы плаща и уютно устроившись в уголке салона автомобиля. Сбоку, равнодушно глядя в окно, сидел Бютцов. Впереди, рядом с управлявшим машиной Канихеном, расположился Клюге, положив на колени автомат.

Редкие прохожие, еще издали завидев несущуюся по узким улочкам в сопровождении эскорта мотоциклистов охраны большую темную машину, испуганно жались к стенам домов, провожая кортеж тревожными взглядами. Но оберфюрер не смотрел ни на прохожих, ни на проносившиеся мимо дома — полуприкрыв глаза, он, казалось, дремал, безучастный ко всему на свете, кроме лежавшего у него на коленях портфеля с докладом.

На самом деле Отто думал, напряженно прокручивая в голове различные варианты завершения удачно начатой операции «Севильский цирюльник». Надо думать, надо, нельзя сбрасывать со счетов множество готовых неожиданно появиться обстоятельств — все же тут чужая страна с враждебным населением. Пожалуй, давняя неудача в Польше в сороковом году тоже во многом связана с этим.

Здесь каждый, вплоть до сопливого мальчишки, считает своим патриотическим долгом насолить немцам чем может — слить бензин на землю из оставленного без присмотра грузовика, проколоть шины или хотя бы сорвать со стен листовку с распоряжением бургомистра. А русская разведка издавна опирается на таких, готовых взойти на костер за идею, а не на сухих рационалистов, взвешивающих все, как на аптекарских весах.

И всю ночь Отто мучили дурные сновидения, мрачные кошмары, а теперь не проходил сосущий под ложечкой холодок предчувствия близкой неприятности.

Вроде бы все нормально, все сделано как нужно, а интуиция предостерегает от успокоения, призывает постоянно быть наготове. Вон и Конрад неважно выглядит — тени под глазами, ясно обозначившиеся мешки у нижних век, помятый, хотя и держится бодрячком. Тоже не спал, тоже думал и считал ходы, свои и противника? И его бьет дрожь нервного нетерпения в ожидании скорого конца операции, развязки, неминуемо должной наступить?

Выбежавшие из караульной будки солдаты распахнули перед машиной оберфюрера ворота аэродрома. Вдали, на летном поле, прогревая моторы, вращал винтами большой транспортный самолет; на крыльце командного пункта теснились офицеры, поглядывая то на переделанный в комиссарский юнкерс, то на приехавших эсэсовцев.

— Все готово? — подавая руку командиру летной части, поинтересовался вылезший из машины Бергер.

— Да. Ждали только вас.

— Я уже приехал, — оберфюрер поманил к себе офицера спецсвязи в армейском эсэсовском мундире и передал ему портфель с докладом. — Отдадите лично группенфюреру Этнеру. Клюге, получите расписку.

Офицер спецсвязи расписался, вытащил из кармана стальные браслеты на тонкой цепочке и защелкнул один на ручке портфеля, а другой на своем левом запястье.

— Отправляйтесь, — небрежно махнул рукой Бергер в ответ на прощальное нацистское приветствие офицера.

Закурив сигарету, оберфюрер мрачно смотрел, как шли к трапу веселые отпускники, таща тяжелые чемоданы и перебрасываясь шутками. Как бы он сейчас хотел оказаться таким же беззаботным офицером люфтваффе, предвкушающим радость отпуска, попоек с приятелями, встречи с семьей или любимой женщиной. Позади всех, следом за небольшой группой улетавших по делам военных чиновником, вышагивал офицер спецсвязи с портфелем, прикованным к руке.

— Мы устроим его отдельно, — наклонившись к уху Бергера, почтительно сообщил командир летной части.

В ответ Отто только досадливо дернул плечом — отдельно так отдельно, как будто этот офицер представляет собой какую-то ценность! Ценно только то, что он везет в портфеле, а не он сам, но подобострастие летчика все равно польстило самолюбию оберфюрера.

Убрали трап, захлопнулся люк, и винты завращались еще быстрее, превратившись в сияющие серебряные круги. Дрогнув, машина развернулась и вырулила на взлетную полосу, побежала по ней, все ускоряя и ускоряя разбег. Еще миг, и она оторвалась от земли, взревели моторы, самолет начал набирать высоту.

Проследив за ним взглядом — глупо, конечно, да и зачем провожать глазами улетающую машину, но все почему-то делают именно так, — оберфюрер выбросил окурок сигареты, заложил руки за спину и направился к ожидавшему автомобилю. Вспомнилась ранняя весна этого года и поездка на полигон, где проходили показательные испытания нового танка, разговор с фюрером, приглашение Этнера доехать вместе до Берлина. Как же давно это все происходило! Нет, не по прошедшему с того момента времени, а по событиям, наполнившим месяцы и дни, спрессовавшим их в тугой брикет.

Скоро начнется новое наступление — Этнер упоминал об этом. Окажется ли оно более удачным, чем многие предыдущие? А если нет? Тогда государственный корабль Третьего рейха даст еще больший крен и течь усилится. И надо вовремя перебраться на еще более нижние палубы, как можно дальше от мостика, от уже обреченных, но все еще не понимающих этого капитанов и их помощников.

— Мы возвращаемся? — догнав его, опросил Бютцов.

— Да, — буркнул Отто. — Я хочу дать хорошего пинка начальнику СС и полиции, хотя бы по телефону. Мне нужен второй русский. Нужен, как хлеб и воздух! Впрочем, он нужен нам обоим, и Лидену тоже.

От здания командного пункта торопливо бежал солдат. Что-то сказал командиру части, и тот поспешил догнать уже подошедшего к автомобилю оберфюрера.

— Вас к телефону.

— Кто? — Бергер постарался смягчить свой недовольный тон, но вопрос все равно прозвучал резко. — Что там еще?

— Звонит начальник СС и полиции безопасности Лиден, — обиженно поджав губы, ответил летчик.

Повернувшись, Бергер пошел за ним к зданию командного пункта. Следом направился Бютцов, прикидывая, что может означать столь неожиданный звонок. Неужели русские успели преподнести очередную пакость или их пытались взять, и теперь Густав решился сообщить о неудаче, как с той парикмахершей?

— Бергер, — взяв из рук телефониста трубку, представился оберфюрер. — Это вы, Лиден? В чем дело, не могли дождаться, пока я вернусь к себе? Выкладывайте, что там у вас?

Конрад буквально впился глазами в лицо Отто, но тот оставался бесстрастным, только потемнели глаза и побелели суставы пальцев, сжимавшие трубку. Гудел в наушнике голос начальника СС и полиции, но слов разобрать было невозможно.

«Бог мой, — подумал штурмбанфюрер, — что там еще произошло?»

— Немедленно взять русского! — процедил Бергер. — Найти и взять. Живым, только живым. Голову сниму, если не отыщете и второго.

— Они исчезли!.. — расслышал Конрад вопль Лидена и тут же представил себе, как лоснится от пота лошадиная физиономия длинного Густава. Да, разговаривать в случае неудачи с грозным Бергером — занятие не из приятных.

— Я буду у вас через сорок минут, — поглядев на часы, ровным голосом сообщил оберфюрер. — И вы мне доложите об их задержании. — И, четко отделяя друг от друга слова, не предвещавшим ничего хорошего тоном процедил: — О задержании обоих. Ясно?! Все, кончайте церемониться, тотальные облавы, прочесывайте город, делайте, что хотите…

Зло швырнув трубку на рычаги, он быстро вышел. Не оборачиваясь, бросил через плечо спешившему рядом Бютцову:

— Поймали кладбищенского сторожа.

— Русские? — не понял Конрад.

— Люди Лидена, — сплюнул Бергер. — Тот хотел бежать. У него обнаружены подробные планы захоронения всех казненных. Но не это главное. Неизвестные, одетые в нашу форму, недавно вскрывали ночью могилу переводчика Сушкова.

— Невероятно, — едва смог вымолвить потрясенный Бютцов. — Только проклятый Тараканов мог до этого додуматься!

— До этого раньше следовало додуматься в первую очередь вам, — отрезал оберфюрер. — На дороге к Желудовичам обнаружена разбитая и сгоревшая грузовая машина. Не на самой дороге, а на обочине, почти в лесу. Остался только остов, ее случайно заметили, а тушить, как оказалось, уже нечего. Чья это машина, откуда? Скоро узнаем, но не поздно ли? Я не знаю, Конрад, как нам поступить, если не найдут этих русских. Думайте, думайте, черт вас возьми, вы же лучше меня знаете Тараканова, вы же работали с ним в абвере, даже ухаживали за одной девкой! Где он сейчас?

— Боюсь, уже у своих, — садясь в машину, потерянно прошептал Бютцов.

— В город! — захлопнув дверцу, приказал Бергер и замолчал, откинувшись на спинку сиденья и снова прикрыв глаза.

Сосущее холодное чувство близкой неприятности сегодня опять, к сожалению, не обмануло…

* * *

Приезд «черных» немцев на большой легковой машине Ярослав видел из окна мастерских — он с нетерпением поглядывал в него, боясь, что вдруг произойдут изменения и полет отложат. Или случится нечто непредвиденное и начнут вновь проверять всю машину. Тогда немцы обнаружат магнитную мину и…

Плоскую коробку он пронес на аэродром свободно. Никто не останавливал, не обыскивал, и страхи оказались напрасными, но вот поставить ее оказалось много сложнее — никак не удавалось улучить момент, а рядом все время находились немецкие механики, дотошно проверявшие каждый узел. Коробка с миной лежала у Томашевича на груди, под комбинезоном и, согретая теплом его тела, тяжело давила на ребра, когда он подавал инструменты и помогал в работе с мотором. У второго крыла, невидимые за фюзеляжем, возились другие механики, а чуть поодаль прохаживалась охрана.

Bce время на чужих глазах, никак не вынуть из-за пазухи заветную коробку и дать ей незаметно присосаться магнитом к машине, сделав самолет безнадежно больным и обреченным погибнуть в воздухе. Машину словаку было жалко, а тех, кто должен лететь в ней, — нет.

Подъехал заправщик, и показалось, что вот сейчас как раз появится удачный момент, но опять не удалось, и Ярослав занервничал: скоро уходить от самолета, а еще ничего не сделано. Неужели он не сможет? Зачем тогда брался, зачем обещал, зачем на него надеются?!

Перекачали в баки машины горючее, и заправщик ушел к ангарам, а немец-механик все возился с мотором, стоя на лесенке и требуя подать то один, то другой инструмент. Наконец он опустился и, вытирая руки чистой ветошью, приказал словаку закрыть крышку — работа закончена. Буквально вспорхнув на ступеньки, Ярослав с замиранием сердца поглядел вниз — немец аккуратно укладывал инструмент в специальный ящичек. Мгновение — и заветная плоская коробка в руке, еще мгновение — рука с ней просунулась под кожух и разжала пальцы. Легонько чмокнуло — металл словно сросся с металлом, самолет принял свою будущую неминуемую смерть.

И тут Томашевич вспомнил, что забыл включить механизм. Пришлось нашаривать коробку и включать, хорошо еще немецкий механик, занятый своими делами, не обратил внимания на непонятный звук.

— Чего ты возишься? — выпрямляясь, недовольно буркнул он, поднимая ящичек с инструментом. — Решил до ночи тут торчать?

— Все уже, всe, — чужим голосом ответил словак, затягивая потуже винты защелок кожуха мотора. Удалось!

— Бери лестницу, пошли, — скомандовал немец и первым направился к мастерским.

Сейчас, глядя в окно мастерской, Ярослав понял: пора уходить! Машина вращала винтами, прогревая моторы, важные немцы сами приехали проводить улетающих и ничего не отменят. Он вышел из мастерской и направился к заранее приготовленной тачке с мусором. Ухватив за ручки, легко покатил ее к второй проходной, от которой два шага до лесной дороги.

— Ты куда? — подозрительно вылупился на него вышедший из будки немец с автоматом. — Нашел время! И почему здесь, а не через ту проходную? Там ближе к свалке.

— Не могу же я при гостях? Начальство приехало, — объяснил Томашевич и поторопил. — Открывай, у меня много работы. Или станем выяснять и спорить, где ближе помойка?

Сплюнув, немец пошел к решетчатым ворогам и приоткрыл их — ровно настолько, чтобы протиснуть тачку.

— Давай, только не задерживайся.

Не отвечая, Ярослав чуть не бегом припустился по тропинке, катя впереди себя тачку. Бросить ее рядом с воротами он не решился — не исключено, что немец-охранник смотрит ему вслед. И только скрывшись за кустами, он позволил себе перейти на шаг и вытереть выступивший на лбу холодный пот. Выбрался? Но это еще половина дела, надо найти повозку. Вдруг ее нет? Что тогда делать — пешком идти в лес?

Оставив тачку в кустах, он пробрался к дороге. Телега, груженная хворостом, стояла за поворотом, как и обещал Казимир. На передке сидел сгорбленный мужичонка и дымил самокруткой. Поматывала головой лошадь, отгоняя одолевавших ее слепней, хлопала себя длинным хвостом по бокам, а возница, казалось, дремал, забыв делах и наслаждаясь пригревшим солнышком. Однако при приближении словака он встрепенулся и начал разбирать вожжи, словно готовясь тронутся с места.

Быстро сказав пароль, механик дождался ответа и помог вознице отвалить часть хвороста. Под ним оказалось подобие норы, куда Томашевич забрался с трудом. Прикрякивая, возница завалил его сверху сучьями, поминая недобрыми словами рост пассажира, вымахавшего с каланчу.

— Родят же такого, — бурчал он, устраиваясь поудобнее на козлах, — в телегу не уложишь. Н-но, холера!

Хлопнул по спине лошади кнут, заскрипели колеса, и повозка выкатилась на дорогу.

Наваленные сверху сучья пахли сухой землей и горькой корой, от пыли и запахов неудержимо хотелось чихать, но Ярослав терпел, найдя себе дырочку и поглядывая в нее. Внезапно возница натянул вожжи и начал сворачивать к обочине. Он соскочил с передка, стянул с головы рваную кепку и отвешивал мелкие поклоны пролетавшим мимо мотоциклистам в больших очках и несущейся следом черной легковой машине.

«Самолет улетел, — понял словак, — и они возвращаются в город».

Мотоциклы и автомобиль подняли тучу пыли, и мужичок долго отплевывался и ругался, отряхивая одежонку. Снова забравшись на передок, он обернулся и, постучав кнутовищем по хворосту, сипло спросил:

— Эй, ты живой тама? Сейчас свернем. — Не дождавшись ответа, тронул вожжи и, сокрушенно махнув рукой, заключил: — Чего спрашиваю? Говорит слепой с глухим.

С трудом понимавший его речь Ярослав только улыбнулся — еще раз повезло за сегодня, но вот как дальше? Кончилась его служба у немцев, и лесная дорога выведет к новому повороту судьбы. Какой-то она будет? Как его встретят, и суждено ли ему вновь увидеть родные края и пройти по улицам старого Прешлова?

* * *

К месту падения самолета скакали по лесу верхами, уклоняясь от веток, норовивших выбить из седла. Впереди — партизан, сообщивший, где рухнула машина, за ним остальные, а позади — две лошади, навьюченные канистрами: Колесов собрал в них все, что мог — горючее, самогон, керосин, даже масло.

Один из разведчиков, сидевший на дереве, откуда удобнее было вести наблюдение, видел, как на пролетевшем высоко в небе немецком самолете словно брызнула искра. Машина начала заваливаться на крыло и, резко теряя высоту, задымила, стремительно пошла вниз, тяжело ухнув среди деревьев на краю топкого болота, заросшего по берегам осокой и камышом.

Лошади уже запаленно поводили боками и с губ их срывалась густая пена, когда наконец спешились в овражке и побежали к болотине, сгибаясь под тяжестью канистр.

Да, немецкий летчик был настоящим асом — ему удалось выровнять самолет и, по всей вероятности, он надеялся найти в лесу хоть какую-то мало-мальски пригодную полянку, чтобы попытаться приземлиться с наименьшими потерями, спасая себя, экипаж и пассажиров. Но высота неудержимо падала, внизу мелькали раскидистые кроны деревьев пущи, а один мотор не мог вытянуть поврежденную и плохо слушавшуюся рулей машину.

Наверное, с большой высоты болотина, простиравшаяся далеко в лес гигантским неровным языком, показалась летчику спасительной поляной или заброшенным полем, и он из последних сил тянул к ней, моля своего немецкого бога даровать ему спасение на чужой славянской земле, куда он пришел завоевателем. Пожалел он об этом в последние минуты или нет?

Дотянуть не удалось, и Антон порадовался этому — рухни самолет в болото, пиши пропало, — только поднимется фонтан брызг, коричневых от жижи перегноя и торфа, лопнет тонкий покров ярко-зеленой ядовитой болотной травы и пропустит в немереную глубину тяжелую машину, навсегда сокрыв ее от глаз людей. Потревоженно взлетят птицы, разойдутся на поверхности темной воды масляные пятна, забурлит от выходящего воздуха ряска — и все. Потом потихоньку сползутся плавучие островки, снова зазеленеет трава, и даже место падения станет трудно определить через неделю-другую. А кто решится нырять в болото?

Выскочив к месту падения самолета, все на несколько секунд остановились и сгрудились, настороженно осматриваясь. Транспортник как бритвой срезал верхушки нескольких деревьев, клюнул носом вниз и врезался в толстенные сосны, распоров фюзеляж и начисто обломав остатки крыльев. Нос самолета свернут набок, как от молодецкого удара гигантского кулака, хвостовое оперение отвалилось, сильно пахло бензином и горелой резиной, фонарь пилотской кабины и иллюминаторы разбиты вдребезги.

Легкий дымок курился над лежавшим без движения самолетом, похожим на фантастическую доисторическую рыбу, пытавшуюся доползти к воде, но остановленную неведомой жестокой силой.

— Не курить! — прикрикнул Колесов. — Осмотреть местность, ничего не трогать, следов не оставлять.

Партизанские разведчики рассыпались по лесу. Волков, Колесов и Семенов побежали к упавшей машине, оставив одного из партизан с канистрами.

Люк транспортника заклинило от удара. Внутри тихо, только едва слышно журчит вытекающий из баков бензин, и Антон еще раз порадовался, что не успело загореться.

Взобравшись на обломанное крыло, он с трудом добрался до кабины пилотов и, выбив каблуком сапога остатки плексигласа фонаря, заглянул внутрь.

Летчиков перемолотило, как в жерновах, пол заляпан кровью, а на приборной доске невозмутимо тикают бортовые часы с белыми фосфорными стрелками, по-прежнему отсчитывая время, уже кончившееся для экипажа и пассажиров. Бежит по черному циферблату тонкая секундная стрелка с остреньким белым наконечником, быстро минуя одну цифру за другой. Надо торопиться!.

Приняв поданный Семеновым ломик, Волков выворотил раму фонаря и нырнул внутрь кабины. Легко закружилась голова от запаха свежей крови, смешанного с бензиновыми парами. Стараясь не смотреть по сторонам, он осторожно пробрался к двери, ведущей в салон и попробовал открыть ее. Она не поддавалась.

Орудуя ломиком, Антон выломал замок и толкнул дверь ногой. Та чуть приоткрылась, оставив узкую щель, в которую, хотя и с трудом, но можно попробовать протиснуться. В салоне не раздавалось ни звука — неужели все мертвы?

Антон попытался пролезть в салон. Нет, узка для него щель, не получается, а время идет. Тогда он налег на дверь всем телом, открывая ее шире.

Картина, которую он увидел, оказалась ничуть не лучше той, что в пилотской кабине — сорванные кресла, заляпанные кровью ребристые стенки юнкерса, мертвые тела, разбросанные вещи, вывалившиеся из раскрытых чемоданов отпускников. Все тела в мундирах, кто из них офицер спецсвязи?

Преодолевая брезгливость, Волков начал торопливо осматривать одно тело за другим, уже не обращая внимания на то, что пальцы измазаны чужой кровью. Скорее, скорее!

Вот летчик — молодой, в чине лейтенанта, правда, на лопнувшем вдоль спины мундире сохранился только один погон, а тело, подобно тряпичной кукле, неестественно сложено пополам. Не то. Скорее дальше. Не мы одни интересуемся упавшим у болота самолетом!

Вот еще один летчик, еще, еще… Где же курьер, черт бы его побрал, неужели он в самый последний момент не вылетел?

Методично, но быстро осматривая салон, Антон продвигался к хвосту самолета. В разбитые иллюминаторы влетал свежий ветерок, принося некоторое облегчение — от напряжения и дурных запахов пот начал заливать глаза, мешая работать. Доносились приглушенные голоса партизан, прочесывавших лес рядом с местом падения транспортника, хорошо слышно, как сердито и неразборчиво бурчит Колесов, обследуя самолет снаружи.

Почти в самом хвосте, под грудой чемоданов, виднелись чьи-то сапоги. Не долго думая, Волков ухватился за них, вытягивая тело. С грохотом посыпались чемоданы, освобождая лежавшего под ними средних лет эсэсовца в армейском мундире. Под его затылком успела натечь темная лужица крови — видно, раздробил голову, когда самолет врезался в землю.

Антон отшвырнул ногой еще один чемодан. Есть! На откинутой в сторону вывернутой левой руке эсэсмана надет стальной браслет, а второй защелкнут на портфеле с блестящим замочком. Неужели он наконец нашел разгадку тайны?

Присев, Волков ломиком сковырнул замочек портфеля и заглянул внутрь. Да, вот он, доклад Бергера и фон Бютцова!

Некогда разглядывать, некогда читать — потом, все это потом. Метнувшись к ближайшему иллюминатору, Антон крикнул:

— Давайте! Скорей!

Шустро подскочивший Семенов при помощи Колесова подал ему через разбитый иллюминатор сверток. Сунув доклад себе на грудь, Волков вложил в портфель вынутые из свертка листы бумаги. Пошарив по карманам мундира эсэсовца, нашел его документы и тоже забрал. Все, пожалуй, можно выбираться, скорее на свежий воздух и прочь отсюда, прочь!

Нет, надо бы еще попробовать открыть наружный люк салона. Помогая себе ломиком, он налег на дюралевую дверцу, чувствуя, как от напряжения темнеет в глазах. Кажется, подалась? Нет, это скользят ноги. Ну, еще разок!

Когда люк распахнулся, ему показалось, что свежий лесной воздух, пусть даже успевший впитать отвратительные запахи потерпевшей крушение машины, чуть не валит наземь. Жадно хватая его ртом, Антон спрыгнул вниз. Надо заканчивать.

— Канистры, скорее канистры!

Подбежавшие партизаны притащили канистры и нырнули с ними в чрево транспортника.

— Как? — не вдаваясь в долгие разговоры, спросил Колесов.

— Порядок, — вытирая мокрое лицо платком, ответил Антон. — Они уже горели после взрыва, но пламя сбило встречным потоком воздуха. Твои за небом глядят?

— Обязательно, — сворачивая жгут из сухой травы, кивнул начальник партизанской разведки. — Хорошо, что быстро уложился. «Рама» с минуты на минуту появится. Ничего не трогать, головы оторву! — прикрикнул он на возившихся в салоне разведчиков, один из которых вытаскивал из кобуры убитого немца оружие. — Живей, ребята, живей!

— Остатный раз фрицы выпьють, — мрачно пошутил партизан, выливавший из канистры самогон. — Готово!

— Убрать все следы, отойти назад! — приказал Колесов.

Чиркнув самодельной зажигалкой, он поджег жгут травы и, широко размахнувшись, отчего на конце жгута сразу вспыхнуло яркое пламя, забросил свой факел внутрь салона упавшего транспортника. Пригнувшись, бросился от него подальше.

В первые секунды внутри самолета было тихо, потом там хлопнуло, как будто лопнула толстая струна, сделанная из бычьей жилы, и машина чуть не подпрыгнула — из всех щелей повалил дым, а из иллюминаторов и разбитого фонаря пилотской кабины вырвались языки веселого жадного пламени, казавшегося почти бесцветным в ярком солнечном свете. Вскоре пламя поднялось над упавшей машиной гудящим костром, рвущимся в зенит.

— В городе сейчас полный тарарам, — вытирая тыльной стороной ладони пятно сажи на щеке, усмехнулся Колесов, шагая к лошадям. — Хорошо, людей успели заранее вывести. Счастливые вы, мужики, домой отправитесь, а я тут останусь, работы будет до черта.

Волков не ответил. Поддерживаемый Семеновым, он буквально плелся к овражку, где ожидал коновод, даже не поглядев, как партизаны уничтожают последние следы своего пребывания рядом с погибшей машиной.

Когда выехали к знакомой лесной тропинке, ведущей к базе, Павел Романович придержал лошадь и внимательно прислушался.

— Что? — обернулся к нему Антон.

— Прилетел, — улыбнулся Семенов, показав на видневшееся в промежутках между кронами деревьев небо.

Там, уродливым светлым двойным крестом распластавшись в синеве, ходила кругами немецкая «рама» — самолет-разведчик, высматривая место падения транспортника.

— Успели, — хмыкнул Колесов, ударяя каблуками в потные бока кобылы.

Волков бережно поправил спрятанные на груди бумаги и слегка поежился — нервное напряжение спадало и жутко хотелось спать. Завалиться на нары в землянке, послать всех и вся к чертям, забыть про войну, опасные игры разведок, и провалиться в глухой сон…

* * *

Пахло гарью, между черных ветвей обгорелых кустов путались космы сизоватого дыма, похожие на клочья рваного тумана, невесть как сохранившегося до середины солнечного дня. Полосы света, перечеркнутые тенями деревьев, лежали на полянке у края болота, освещая похожий на скелет остов сгоревшего самолета.

Повизгивали собаки, вертевшиеся около деревьев опушки, понукаемые проводниками, они снова и снова кружили, пытаясь взять след; мелькали среди зелени черные мундиры эсэсовцев из поднятого по тревоге взвода комендатуры.

Кутаясь в кожаный плащ, Бергер устроился на складном стульчике с брезентовым сиденьем. Его знобило: то ли от расшалившихся нервов, то ли от проклятой, никак не проходящей простуды.

У обгорелого остова самолета суетились солдаты, гася последние очаги пламени. Оно нехотя сворачивалось и, шипя, гасло, оставляя на истоптанной земле черные потеки. Кого-то мучительно тошнило от мерзкого запаха сгоревших трупов, тяжелым облаком висевшего над погибшей машиной.

Оберфюрер, не мигая, смотрел, как солдаты таскали ведрами воду из болотины и плескали ее на огонь — нечто фатальное чудилось ему в этой картине, казавшейся еще более нереальной при ярком солнце, уже начавшем клониться к закату. Кто мог подумать о таком утром, когда он провожал офицера спецсвязи на аэродроме? И какая-то неприятная тупость в голове, словно набитой опилками. А надо быстро искать верное решение, безопасный выход из создавшейся ситуации. Но как назло, мысли скачут зайцами, и ни одну не удается поймать, довести до конца. Раньше он такого за собой никогда не замечал. Старость?

Сзади напряженно сопел Клюге, противно дымя вонючей сигаретой, но Бергер не делал ему замечания — лень повернуть голову и шевелить губами, — пусть лучше воняет дешевым табаком, чем горелым человеческим мясом.

Да, неприятности редко ходят порознь — у них странное свойство словно притягивать друг друга и обрушиваться одновременно с разных сторон, стремясь согнуть тебя, сломать, придавить к земле, не давая подняться. Отчего так? Или просто судьба подспудно копит нечто затаившееся против тебя и, улучив подходящий момент, когда ты чуть ослаб, она переходит в атаку, надеясь наконец-то одержать решительную победу? Впрочем, какая, собственно, разница, — что случилось, то уже случилось. И никому, кроме Бога, не дано повернуть время вспять.

Бергер вяло шевельнул рукой, и Клюге, мгновенно поняв желание шефа, бросился к самолету — узнать, можно ли уже попробовать влезть внутрь или необходимо еще ждать, пока металл фюзеляжа остынет?

Подошел насквозь пропахший дымом фон Бютцов, распоряжавшийся тушением пожара. Остановился рядом, устало снял фуражку и подставил бледный лоб с розовым шрамом ласковому солнцу и лесному ветерку.

— Провидение спасло вас, Отто, — тихо сказал он, — на наше счастье, вы сами не полетели в Берлин.

— Надеюсь, оно не оставит нас и в дальнейшем, — поджал узкие губы Бергер. — По крайней мере, хотелось бы на это надеяться.

Похоже, Конрад действительно уверен, что покушались именно на оберфюрера? Что ж, пожалуй, его мысль не лишена основания и стоит попробовать ее развить. Хотя бы как причину трагедии с юнкерсом для того же группенфюрера Этнера, когда придется с ним объясняться. Вот только для этой версии не хватает фактов, а так — она вполне приемлема, спасибо мальчику, подсказал, вывел из тупого оцепенения, похожего на буддийский дзен. Хватит уходить в себя, пора начинать действовать, спасаться!

Действительно, враг не мог точно знать, что Бергер не полетит, и устроил диверсию, надеясь уничтожить высокопоставленного представителя PCXА. Работать здесь приходится в тяжелых условиях, кругом лесные банды, постоянно рискуешь жизнью — и вот еще один пример этому.

— После вылета пропал аэродромный механик, словак, — немного наклонившись к оберфюреру, сообщил Конрад.

— Вот как? — поправляя полы плаща, заинтересованно поднял брови Бергер. — Передали по рации? При каких обстоятельствах он исчез?

— Лиден развил кипучую деятельность, — надевая фуражку, пояснил Бютцов. — Сейчас он трясет весь аэродром. Механик вышел за ворота с мусором и больше не вернулся. Характеризовался положительно, ни в чем подозрительном замечен не был.

— Каждый славянин уже подозрителен, — недовольно буркнул оберфюрер, наблюдая, как Клюге предпринимает очередную безуспешную попытку влезть в сгоревший самолет. — Его могли убрать специально, чтобы сбить нас со следа. Он имел доступ к машине?

— К сожалению.

— Вот-вот, а потом непременно выясниться, что он знался и с девкой-парикмахершей, которую фельджандармы убили вчера ночью. Лиден недопустимо затянул работу с выявлением ее связей, а теперь мы имеем сомнительно-счастливую возможность пожинать результаты его преступной медлительности. Сейчас он создает шумиху на аэродроме, где могли бы обойтись и без него, вместо того, чтобы перевернуть вверх дном весь этот вшивый городишко.

— Там работают, — попытался успокоить шефа Конрад. — И надо надеяться…

— Нам только и остается сейчас, что надеяться, — оборвал Бергер. — Поторопите Клюге, я не намерен сидеть здесь до ночи. Темнота в этих лесах смертельно опасна.

Бютцов, скрывая раздражение, поплелся к сгоревшему самолету. Глядя ему в спину, оберфюрер подумал, что мальчишка еще не понял до конца, чем грозит им обоим эта катастрофа, иначе не был бы так преступно спокоен.

Клюге натянул противогаз и полез в люк. Потянулись томительные секунды ожидания. Вот он появился, стащил с головы резиновую маску и жадно начал хватать ртом свежий воздух, вытирая рукавом потные волосы. Потом снова полез внутрь. Что там, черт бы их всех побрал?! Хоть сам лезь в еще не остывшее до конца чрево фюзеляжа!

Наконец-то! Клюге выбрался, держа в руках какие-то обгоревшие ошметки, и поспешил к шефу. Неужели нашел?

— Ну? — привстал в нетерпении оберфюрер.

— Страшная картина, — бледный Клюге никак не мог прийти в себя. — Как будто забрался живьем в печь крематория. Вот, это все, что осталось от портфеля.

Бергер поглядел на спекшийся бесформенный ком в руке шарфюрера и процедил:

— Упакуйте, как положено. Отправим в Берлин на экспертизу. И будем молить Всевывшего, чтобы она показала, что сгорели именно те бумаги, а не другие. Как там, внутри?

— Жуть, — коротко ответил Клюге, — взрывом у них почти оторвано крыло, а потом удар о землю и пожар. Вы не можете себе представить…

— Могу, — махнул рукой оберфюрер. — Я даже могу точно предсказать, что исчезнувший словак занимался именно тем мотором, в котором произошел взрыв. Для этого не надо быть провидцем.

Он замолчал, невидящими глазами глядя на измазанного жирной сажей шарфюрера. Как же все плохо: собаки не взяли след, прочесывание местности ничего не дало, русского и его напарника до сей поры не обнаружили, исчез словак-механик из аэродромной команды, лазили в могилу повешенного переводчика, пытался бежать кладбищенский сторож, около дороги нашли обгорелый кузов неизвестного грузовика. Все это с большой долей вероятности позволяет предположить, что в городе исчезло несколько человек — вот только кто и куда? Конечно, в лес, а исчезли подпольщики!

Хотя, если нет следов и не беспокоятся собаки, все не так уж худо. Значит, никто не топтался около упавшей машины, а это шанс! Пусть один из десяти, но шанс вывернуться и вновь завоевать полное благорасположение группенфюрера и вышестоящих начальников. Да, это просто очередная неудачная попытка покушения на него, Отто Бергера. Неудачная попытка, за которую проклятые лесные бандиты дорого заплатят!

Поднявшись, оберфюрер медленно пошел прочь: пора выбираться из леса и возвращаться в замок. Теперь, как бы он этого ни избегал, надо первым позвонить Этнеру и сообщить ему о случившемся. Преподнести все в нужном для себя свете и пообещать немедленно прибыть в Берлин с копией доклада. Именно так, презрев собственную болезненную слабость, выполнять долг.

— Мы возвращаемся? — полуутвердительно спросил пристроившийся рядом Бютцов. — В замок?

— Здесь больше нечего делать. Распорядитесь, чтобы собрали все, что осталось внутри самолета. Металл не горит, проверьте наличие оружия, остатки документов на экспертизу, а несчастных похоронить с воинскими почестями. Они по праву заслужили это.

Проклятая гарь, так и лезет ноздри! Потом долго еще будешь мучиться от преследующего тебя повсюду запаха и неприятных воспоминаний.

Нет, надо срочно предпринимать все необходимые меры и кончать работать со славянами — до добра это не доведет. Единственная надежда — при этой мысли Бергер мрачно усмехнулся: опять надежды? — скоро ударят под Курском и Орлом. Придут в движение гигантские жернова войны, требуя все новых и новых жизней, пушек, танков, самолетов, а среди них вдруг да и потеряется этот, упавший в глухом враждебном лесу. Главное — дотянуть до начала больших событий, а там станет несравненно легче: впереди либо огромный успех, либо столь же огромное поражение — третьего на этой войне не дано ни одной из противоборствующих сторон.

Что такое случившееся здесь в масштабах войны? Так, мелкий эпизод. Эпизод другой, тайной войны, эпизод в судьбе, эпизод операции «Севильский цирюльник». Если бы не удручающие сводки с фронтов, то на случившееся обратили бы самое пристальное внимание, а теперь помусолят немного и успокоятся, только бы экспертиза не подвела под гильотину. Но пока остатки портфеля в его руках, об этом можно не беспокоиться…

Эпилог

Дело и слово

Отправлено 11 июня 1943 года.

ЛИЧНОЕ И СЕКРЕТНОЕ ПОСЛАНИЕ

ПРЕМЬЕРА И.В.СТАЛИНА

ПРЕМЬЕР-МИНИСТРУ г. ЧЕРЧИЛЛЮ

Посылаю Вам текст моего личного послания в ответ на послание г. Президента о решениях, принятых Вами и г. Рузвельтом в мае сего года по вопросам стратегии.

ЛИЧНОЕ И СЕКРЕТНОЕ ПОСЛАНИЕ

ПРЕМЬЕРА И.В.СТАЛИНА

ПРЕЗИДЕНТУ г. РУЗВЕЛЬТУ

Ваше послание, в котором Вы сообщаете о принятых Вами и г. Черчиллем некоторых решениях по вопросам стратегии, получил 4 июня. Благодарю за сообщение.

Как видно из Вашего сообщения, эти решения находятся в противоречии с теми решениями, которые были приняты Вами и г. Черчиллем в начале этого года о сроках открытия второго фронта в Западной Европе.

Вы, конечно, помните, что в Вашем совместном с г. Черчиллем послании от 26 января сего года сообщалось о принятом тогда решении отвлечь значительные германские сухопутные и военно-воздушные силы с русского фронта и заставить Германию встать на колени в 1943 году.

После этого г. Черчилль от своего и Вашего имени сообщил 12 февраля уточненные сроки англо-американской операции в Тунисе и Средиземном море, а также на западном берегу Европы. В этом сообщении говорилось, что Великобританией и Соединенными Штатами энергично ведутся приготовления к операции форсирования Канала в августе 1943 года и что если этому помешает погода или другие причины, то эта операция будет подготовлена с участием более крупных сил на сентябрь 1943 года.

Теперь, в мае 1943 года, Вами вместе с г. Черчиллем принимается решение, откладывающее англо-американское вторжение в Западную Европу на весну 1944 года. То есть — открытие второго фронта в Западной Европе, уже отложенное с 1942 года на 1943 год, вновь откладываете, на этот раз на весну 1944 года.

Это Ваше решение создает исключительные трудности для Советского Союза, уже два года ведущего войну с главными силами Германии и ее сателлитыми с крайним напряжением всех своих сил, и предоставляет советскую армию, сражающуюся не только за свою страну, но и за своих союзников, своим собственным силам почти в единоборстве с еще очень сильным и опасным врагом.

Нужно ли говорить о том, какое тяжелое и отрицательное впечатление в Советском Союзе — в народе и в армии — произведет это новое откладывание второго фронта и оставление нашей армии, принесшей столько жертв, без ожидавшейся серьезной поддержки со стороны англо-американских армий.

Что касается Советского Правительства, то оно не находит возможным присоединиться к такому решению, принятому к тому же без его участия и без попытки совместно обсудить этот важнейший вопрос и могущему иметь тяжелые последствия для дальнейшего хода войны.

Получено 22 июня 1943 года.

МАРШАЛУ ИОСИФУ В.СТАЛИНУ

ГЛАВНОКОМАНДУЮЩЕМУ

ВООРУЖЕННЫМИ СИЛАМИ СССР

Кремль, Москва.

Завтра исполнится два года с того момента, когда вероломным актом и в соответствии со своей длительной практикой двуличия нацистские главари предприняли свое варварское нападение на Советский Союз. Таким образом, к растущему списку своих врагов они добавили мощные вооруженные силы Советского Союза. Эти нацистские главари недооценили масштабы, в каких Советское Правительство и народ развернули и укрепили свое военное могущество для защиты своей страны, и они совершенно не поняли решимости и храбрости советского народа.

В течение последних двух лет свободолюбивые народы всего мира следили со все возрастающим восхищением за историческими подвигами вооруженных сил Советского Союза и почти невероятными жертвами, которые столь героически несет русский народ.

Растущая мощь соединенных вооруженных сил всех Объединенных Наций, которая во все увеличивающихся размерах приводится в действие против нашего общего врага, свидетельствует о духе единства и самопожертвования, необходимом для вашей окончательной победы. Этот же дух, я уверен, воодушевит нас при подходе к ответственным задачам установления мира, которые победа поставит перед всем миром.

Франклин Д. РУЗВЕЛЬТ

* * *

Когда тихо затрещала кремлевская «вертушка», Лаврентий Павлович Берия слегка поморщился — наверняка опять звонил «Маланья», как за женоподобную внешность прозвали в определенных кругах Георгия Максимилиановича Маленкова, набиравшего все большую силу и всe более приближавшегося к «вождю всех народов». В последнее время Маленков искал союза с Берией против «стариков», особенно Вячеслава Михайловича Молотова, неизменно пользовавшегося благорасположением товарища Сталина.

Нехотя сняв трубку, нарком умело и привычно подавил вздох раздражения — ссориться с «Маланьей» не стоило, настораживать его тоже. С заметным грузинским акцентом Берия сказал:

— Слушаю.

— Как дела? — вкрадчиво осведомился Маленков.

— Дела? — саркастически хмыкнул Берия. — Вы же знаете, что информация оказалась ложной. Вражеские происки. Участников операции наградим. Я думаю, «Красного Знамени» вполне достаточно для основных исполнителей, а остальным по «звездочке». Разбрасываться орденами не следует.

— А потом? — помолчав, тихо спросил Маленков.

— Что «потом»? — не сразу понял нарком.

— Товарищ Сталин недавно в узком кругу высказал мнение, что об этой паршивой истории должно знать как можно меньше людей, — раздраженно объяснил «Маланья». — Я думаю, нам надо поступить, как в той комсомольской песенке: «Дан приказ ему на запад, ей в другую сторону». Товарищ Сталин одобрит.

«Лезет не в свои дела, — разозлился Берия, — занимался бы лучше производством самолетов, за которое отвечает, а тут уж как-нибудь без него обойдутся. Воображает себя учителем человечества. Однако надо чутко прислушиваться, раз он передает в органы мнение самого товарища Сталина».

— Я подумаю, — пообещал нарком и тут же уточнил, — подумаю, как всe лучше сделать.

— И когда все будет сделано? — не отвязывался Маленков, задавая вопросы ровным унылым голосом. — Время-то идет.

— Сегодня, самое позднее, завтра, — заверил Берия.

— Хорошо, привет Нине Теймуразовне, — и короткие гудки в трубке, а потом глухая тишина: «Маланья» отключился от связи.

«Еще моей жене приветы передает», — бросив трубку на рычаги аппарата спецсвязи, зло усмехнулся нарком. Он рассчитывал в самом скором времени оставить свой пост и стать членом правительства. Поэтому и не хотел ссориться с Георгием Максимилиановичем. Зачем?

Маленков, положив трубку в своем кабинете, подумал, что Берия сейчас наверняка вызовет начальника своей личной охраны полковника Саркисова и даст ему все необходимые распоряжения. И в твердых руках Лаврентия потянутся в иные стороны тонкие ниточки судеб тех, кто участвовал в операции против немецких спецслужб и знает о ней.

Почти десять лет спустя эти два человека — Георгий Маленков и Лаврентий Берия — будут молча стоять у потертого дивана в почти пустой и холодной комнате на «ближней» Кунцевской даче. А на диване, в бессознательном состоянии, никого не узнавая и предсмертно хрипя, будет лежать тот, кого они привыкли всю жизнь панически бояться и называть только «товарищем Сталиным», а за глаза «сам» или «хозяин». Он действительно был хозяином огромной державы.

Георгий Маленков будет держать свои туфли под мышкой — он так и войдет в покои внезапно очень тяжело заболевшего «вождя трудящихся всей земли» в носках, все еще не в силах поверить, что вот-вот наступит новая эра, и не в силах освободиться от давно привычного страха перед «вождем», но уже вынашивая в голове планы, как ему самому поскорее стать первым лицом в государстве и превратиться в очередного «хозяина».

Страницы: «« « ... 345678910 » »»