Дорога без следов Веденеев Василий

— Просто спрашиваю, — прервал его Гиммлер. — Он может мне понадобиться, наш старый добрый Отто Бергер. Тонкий ум, пропасть хитрости и опыта. Не так ли?

Этнер непроизвольно кивнул, так и не поняв — издевается рейхсфюрер или говорит о его подчиненном вполне искренне. Разве можно всегда полагаться на то, что ты правильно понял высказывания Генриха? Лучше уж согласно кивать и молчать.

— Надо всегда верить в победу, — поднявшись из-за стола и прохаживаясь по кабинету, назидательно оказал Гиммлер. — Летом попробуем окончательно сломать хребет русским, но меня беспокоит замысел одной еще не разработанной до конца операции. Нет, не вашей, — успокоил он хотевшего вскочить Этнера, — совсем другой.

Некоторое время рейхсфюрер молчал, меряя шагами ковер на полу и глядя, как зарываются в густой ворс при каждом его шаге носки сапог. Потом он вдруг хмыкнул и повернулся к группенфюреру.

— Скажите, как, по вашему мнению, смогут ли окончательно договориться Сталин, Черчилль и Рузвельт? Не по одному, а все вместе, втроем?

— Думаю, нет, рейхсфюрер, — вскочил Этнер.

— Однако они уже почти снюхались два года назад, — скривил губы Гиммлер в презрительной гримасе. — Я всегда не доверял англосаксам, а за океаном вообще живут только одни барышники и плутократы. Если не договорятся, то, может быть, сторгуются? Как полагаете? — и, не дожидаясь ответа, продолжил. — Наблюдается снижение активности поставок русским оружия морским путем. Сталин этим недоволен, а Черчилль и Рузвельт опьянены временными успехами в Африке и не желают больше кормить на свои деньги свирепого русского медведя. Впрочем, на гербе Берлина тоже медведь.

Вернувшись за стол, рейхсфюрер перебрал лежавшие на нем бумаги и, откинувшись на спинку кресла, значительно сказал:

— Есть сведения, что они хотят встретиться — Сталин, Рузвельт и Черчилль. Пока неизвестно, где именно, но в этом году.

Этнер почувствовал, как у него вспотели ладони: вот зачем понадобился он Генриху, вот почему тот спрашивал о Бергере — хочет поручить им работу по встрече «Большой тройки», как называют газеты руководителей вражеских держав! Жуткая перспектива.

Из праздного любопытства глава PCXА не станет интересоваться временем и местом встречи глав правительств враждебных стран — он не из породы пустозвонов или жадных до сенсаций газетчиков из дешевых бульварных листков. Генрих — полицейский до мозга костей, со всеми положительными и отрицательными качествами, присущими ему, как каждому представителю этой древней профессии. Значит, в самом скором времени надо ждать решения о проведении акции в отношении «Тройки», и такая акция может носить только один характер. Если, конечно, решение уже не принято и не санкционировано фюрером.

Открывались прекрасные перспективы выдвинуться в этом деле на самый верх и столь же реальные перспективы потерять на нем все, что имеешь сейчас, отдав Генриху Бергера. Тогда невольно окажешься и сам втянут в подготовку и осуществление акции. Лавры победителя и гнев фюрера равно падут на тебя. Но как не отдать Бергера и как самому невредимым выскочить из этой мясорубки?

Этнеру показалось, что на его шее затягивается тонкая и очень прочная петля, мешая дышать и застилая глаза багровой предсмертной пеленой. Боже, где же ему найти выход?

— Есть возможность покончить с ними разом, — пальцы рейхсфюрера сжались в кулак, так что даже побелели костяшки.

От этого Этнеру стало еще хуже, словно кулак сжался на его горле, не давая протолкнуть внутрь ни глотка воздуха. О, если бы можно было расстегнуть воротник!

— Я хочу заранее создать несколько групп, — глядя в переносицу группенфюрера, продолжил Гиммлер, — чтобы предусмотреть различные варианты в местах возможной встречи.

«Полетит ли Сталин в Лондон? — лихорадочно гадал Этнер. — Скорее всего, нет, не полетит. Слишком опасен путь и близки базы нашей авиации: Лондон часто бомбят… Африка? Тоже маловероятно: он не захочет отрываться надолго от своих войск. Тогда Штаты? Нет, не должен согласиться. Но тогда где, где? За что сейчас ухватиться и не проиграть, точно предугадав, что они там никогда не встретятся? Аляска, Север?»

— Оберфюрер Бергер и я долгое время занимались Британией, — звенящим от напряжения голосом осторожно начал группенфюрер, наконец решившись сделать ставку. — Мы можем оказаться полезными для разработки и осуществления английского варианта.

— Полагаете, они встретятся в Лондоне? — сверкнув стеклышками пенсне, метнул на него быстрый взгляд рейхсфюрер.

Он снова забарабанил пальцами по крышке стола, выбивая ритм «Хорста Весселя» и задумчиво причмокивая губами. Этнер, затаив дыхание, ждал.

— Что же, — наконец перестал стучать Гиммлер. — Это можно, хотя и с большой натяжкой, принять как один из вариантов. Но одновременно с ним стоит подумать об Африке. Согласны? Тогда возьмете вместе с Бергером эту часть работы. Позже доложите мне, какие люди вам нужны, и незамедлительно их получите.

— Я сегодня же вызову оберфюрера в Берлин, — заверил Этнер.

— Не надо излишней торопливости, — чуть поморщился рейхсфюрер. — Пусть Бергер сначала пришлет нам свой доклад, а мы поглядим, как там развиваются события. Возможно, Сталину после лета вообще станет не до встреч. По крайней мере мне очень хочется так думать и на это надеяться. Прикиньте пока сами, а на следующей неделе, в среду, я жду вас с предварительным докладом и предложениями по Англии и Африке. Хайль!

Петля ослабла, легкие жадно хватали живительный кислород, и Этнер, удостоенный чести пожать руку рейхсфюрера, как на крыльях вылетел в приемную и торопливо направился к себе. Только упав в кресло за собственным рабочим столом, он почувствовал, как невообразимо, смертельно устал от этого опасного разговopa, как он вымотал его, забрав последние силы. Но за ним осталась победа, нелегкая, но победа!

Черта с два Иосиф Сталин согласится на Лондон или Африку! А Этнер теперь вцепится в них руками, ногами и даже зубами, и никому больше не отдаст, придумав тысячи причин, которые ворохом высыплет перед рейхсфюрером. Бог мой, какое великое счастье, что он все-таки сумел добиться своего — пусть с определенными потерями, но все же вылез из петли. Бергер так и не узнает, кому он по гроб обязан сохранностью собственной тощей задницы.

Ну ничего, свое он Этнеру отработает, никуда не денется. Подняв трубку телефона, группенфюрер приказал секретарю:

— Разыщите оберфюрера Отто Бергера и соедините его со мной в любое время. Это срочно!

«Послушаем, что нам скажет старый лис, давно окопавшийся в далеком Немеже». Этнер выдвинул ящик стола и не глядя нашарил в нем пачку американских сигарет. Вытянув одну, он взял ее в рот, но не прикурил, а с наслаждением вдыхал запах ароматного табака. Может он иногда позволить себе хоть какие-то маленькие радости и несколько минут отдыха, столь редкого за последнее время?

Обстановка на фронтах продолжает осложняться, несмотря на постоянные бодряческие заверения рейхсминистра пропаганды Иозефа Геббельса. После жуткой трагедии Сталинграда фюрер отдал приказ незамедлительно призывать в вермахт эльзасцев и лотарингцев, от чего ранее власти неизменно воздерживались, не считая их полноценными немцами, а так, странной и противоестественной помесью с французами. Но теперь об этом напрочь забыто — в воинские части направляют даже заключенных уголовников из тюрем, поскольку Германии стало не до хорошего.

Нет, немецкая армия, конечно, еще весьма боеспособна и довольно долго провоюет, если ей будет чем воевать. Зато промышленность страны уже серьезно напрягается, пусть незаметно для постороннего глаза, но тянет, как полудохлая кобылка, из последних сил. А русские выпускают на Урале все больше и больше танков, самолетов, орудий. Когда-нибудь они достигнут полного перевеса, и уже немецкие пехотинцы побегут от их неуязвимых бронированных машин, спасая свои жизни. Не дай Бог увидеть и пережить такое! Это же крах и начало страшного конца…

Удар по выступу на центральной линии Восточного фронта по войскам Советов между Курском и Орлом — уже решенное дело. Если и там постигнет неудача, то русские неудержимой стальной лавиной покатятся к Днепру, вырвавшись на оперативный простор: их генералы набрались опыта ведения современной войны, армия отмобилизована, хорошо оснащена, и сдержать напор русских вермахту будет крайне трудно. Лучше вообще не думать об этом.

Прикурив, группенфюрер с удовольствием затянулся ароматным табачным дымом, достал из кошелька пфенниг и ловко подбросил ero. Прихлопнув монетку ладонью на крышке стола, загадал: если орел, то все будет нормально, а если…

Подняв ладонь, с раздражением увидел длинную и тощую единицу — пфенниг лежал орлом вниз.

Да ну его к черту, гадать! Он сердитым щелчком скинул монетку на пол и снял трубку зазуммерившего телефона — пора работать, хватит, отдохнул…

* * *

Ромин сильно нервничал. Время неумолимо шло, а совершить задуманное ему никак не удавалось — постоянно что-то мешало, напрочь ломало давно выношенные планы, заставляло опять пережидать, таиться, как мышь. Иногда его охватывал суеверный, мистический ужас: неужели эта усатая скотина Скопин заговоренный, и провидение постоянно отводит от него все напасти? Ну, если рассудить здраво, при болезни, от которой другие люди в условиях войны и нехватки лекарств прямым ходом отправляются на кладбище, этот усатый идиот поправился как ни в чем ни бывало; на фронте он чудом уцелел, с немцами быстро нашел общий язык, что далеко не каждому удавалось, не попал в руки вездесущих чекистов, оказавшись снова по другую сторону. И сейчас живет, хотя ему уже отмерено и взвешено по всем грехам. Поневоле задумаешься.

И еще долго не отпускал мерзкий страх — каково там, на Урале? Вдруг чего не доглядел или плохо сделал и потянется к нему нитка? Но, видно, спас Господь, не потянулась, иначе давно бы уже контрразведчики добрались. Когда поезд пришел на конечную станцию, Ромин жутко боялся выходить из вагона и только усилием воли заставил себя вроде бы как всегда отправиться на встречу со связником.

Проболтавшись по городу некоторое время — не дурак же он, на самом деле, появляться на рынке или в других местах, где раньше встречался с человеком в валенках с самодельными галошами, склеенными из старых автомобильных покрышек, — Ромин забрался в привокзальный туалет. Накинул ржавый крючок на дверь кабинки и нацарапал огрызком карандаша какую-то абракадабру на клочке бумаги, решив выдать ее за очередное послание немецкого агента, переданное связным.

Скопин и так уже проявлял беспокойство, а растягивать прежнее, последнее послание связника на несколько сеансов связи не было возможности. Удалось, правда, передать его в два приема — и то хлеб! Но теперь все, хватит, он отстучит эту ересь, а потом без всякой жалости прикончит напарника, окончательно развязав себе руки.

Пока немцы прочухаются, пока расшифруют радиограмму и поймут, какую глупость он им загнал по волнам эфира, пока станут с нетерпением ждать следующего сеанса связи, чтобы потребовать объяснений, Ромин уже навсегда забудет про этот тягучий кошмар. По крайней мере, постарается забыть.

Пусть самодовольные пруссаки ломают головы и гадают, вертят перед собой так и сяк его туалетное произведение, пытаясь понять, что к чему, и еще совсем не догадываясь, что он им показывает кукиш из-за угла. Проверить-то, господа хорошие, у вас все одно нет никакой возможности! А Скопин наушнички уже не возьмет, ключом не постучит…

В таком радужном настроении Ромин и выдал в эфир свою галиматью, не забыв тут же сжечь листок и выбросить ломкий пепел за окно служебного купе, навстречу порывистому ветру — пусть развеет по необозримым просторам последнее напоминание о шифрованной радиограмме. Больше он этим заниматься не намерен — хватит, побаловались, господа тевтоны, считающие себя расой господ…

К этой поездке Ромин готовился весьма основательно. Достал из тайника деньги и запасные документы — не фальшивка какая-нибудъ, а настоящие, добытые по случаю у хмельного вусмерть демобилизованного по «чистой» красноармейца, на свою беду попавшегося на пути домой хитроумному проводнику. Об этих документиках никто не знает, а списанный из части по ранениям боец, наверное, давно проспался и слезно вымолил у властей себе новые бумаги. Чего ему, конечно, дадут, таиться не надо ни от кого! Пожурят маленько за потерю бдительности и дадут, а Россия необъятна: если и объявится в иных краях и весях еще один такой же раненый фронтовик, то кто станет докапываться до его родни, оставшейся под немцем? Оттуда не ответят. Хотя… как знать?

Когда поезд тронулся, Ромин начал раздумывать — что сделать в первую очередь: избавиться от Скопина или от рации, спрятанной в фанерном чемодане под полкой служебного купе? С одной стороны, когда усатый напарник «отстанет» от поезда, могут проверить и тщательно осмотреть купе, а с другой, — как уничтожить или выбросить рацию, если эта скотина сидит напротив тебя и, раздувая щеки, лоснящиеся от обильного пота, дует чай из блюдца, пристроив его на растопыренных пальцах? Войдет ему блажь в голову сунуться под полку, а там пустой чемоданчик. Нехорошо получится, очень нехорошо. Тогда придется немедленно пустить его в расход.

Пожалуй, найдется еще время надежно заховать проклятый чемодан, когда никакой Скопин уже не сможет этому помешать. На том Ромин и успокоился.

Пассажиры были обычные — старухи, командировочные, военные, пара хмурых мужиков, тут же завалившихся спать на полках, женщины с детьми, — никто из них не вызывал подозрений. Все сулило удачу, и от нетерпения даже покалывало в кончиках пальцев: скорее бы уж поезд дотянул до заветного полустанка с озерцом-болотцем, в котором уйдут все проклятые концы на тонкое илистое дно!

Вагон покачивало, над темной полосой леса, тянувшегося за окнами, плыла неестественно белая, казавшаяся огромной луна с ясно видимыми пятнами морей и материков. В детстве, показывая ему на луну, няня говаривала: «Видишь, вон там Каин Авеля на себе несет». Да-а, как это в Священном Писании: «Каин, где брат твой, Авель?»

Сказки, все ложь и бред! Нечего думать о Каине, сам Ромин не таков — его самого столько раз предавали и продавали, хотели убить, как Авеля, а он не давался, выворачивался, сохраняя жизнь. В нем вместе живут и Каин, и Авель, как, наверное, в каждом человеке. А кто скажет, что он не из таких, просто бессовестно солжет.

Ромин прикрыл глаза и сделал вид, что дремлет — сейчас дежурство Скопина, пусть он поскорее допивает чай и уматывает из купе по своим делам. Надоел, просто сил нет, а приходится терпеть. Ну ничего, теперь недолго осталось.

Скопин допил чай — кипяток с жидкой заваркой из сушеных смородиновых листьев и трав, — доскреб ложкой в банке из-под американской тушенки и выбросил пустую жестянку за окно. Подумав, прикрыл его, подняв раму. Зачем-то переставил в сторону фонарь с оплывшей свечой и, прихватив чайник с остатками кипятка, вышел из купе.

«Потащился тамбур убирать, — лениво приоткрыв глаза, подумал Ромин. — Польет из чайника на пол и размажет веником, а потом начальство будет мне шею мылить за грязные полы. Сказать ему, чтобы не халтурил?»

Неохотно поднявшись, он зевнул, отодвинул в сторону дверь и выглянул в коридор.

Все в вагоне спят, только курит у приоткрытого окна один из хмурых мужиков — чего ему не спится? Мерно отсчитывают стыки колеса, скрипит старый вагон, хлопнула дверь в соседнем тамбуре, и Ромин сразу насторожился — кого еще там носит? Или Скопин решил начать с дальнего вагона, а потом убраться поближе к своему?

Осторожно пройдя по коридору, Ромин чуть приоткрыл дверь, ведущую в тамбур и тут же захлопнул ее, судорожно нашаривая ключ, чтобы запереть замок.

Там, в тамбуре, просто бросилось в глаза неестественно бледное, с прилипшими ко лбу мокрыми от пота волосами лицо напарника и рядом с ним кто-то в форме — широкая спина, перекрещенная ремнем портупеи, и другие темные фигуры. А Скопин — сразу ставший жалким и маленьким, — послушно выходил с этими людьми в соседний вагон.

— Спокойно! — вдруг прихватили Ромина сзади за руку, отнимая железнодорожный ключ.

Почти на затылке чувствовало чужое горячее дыхание и, словно молния, мелькнула мысль: мужичок, куривший в коридоре, его караулил, пока Скопина брали!

Послушно отдав ключ, Ромин вдруг рванулся в сторону, ткнув назад локтем. Еще ничего не поняв, просто почувствовал, что попал и, разворачиваясь, ударил поднятым коленом в голову согнувшегося от боли противника.

Отпихнув его, побежал по коридору в противоположный конец вагона, непослушными пальцами доставая пистолет — шалите, господа чекисты, так просто вам Романа не взять, не на того напали! Вам только скот вроде Скопина вязать!

Навстречу выскочил еще один контрразведчик, попытался поймать, но не успел, и вот уже совсем рядом дверь, ведущая в тамбур. Сзади грохнул выстрел, пуля расколола заменявшую стекло фанеру, полетели в разные стороны мелкие щепки; еще выстрел, глухой стук пули, попавшей в косяк, но Ромин уже успел выскочить на площадку.

Эх, остался бы у него ключ! Сейчас Ромин запер бы дверь тамбура и отцепил вагон: катитесь, голубки, к такой-то матери, а сам — в ночь и в лес.

Попробовать вылезти на крышу? Нет, не выйдет, не успеешь выбраться. Тогда рвануть в соседний вагон, забраться в туалет и высадить там оставшееся стекло? А позади гулко топочут сапогами, и каждый шаг отдается в голове похоронным набатом, бьет по ушам погребальным звоном подков на их каблуках.

Обернувшись, Ромин не глядя, куда стреляет, выпустил почти всю обойму, пятясь по площадке к торцовой двери вагона. Поезд на перегоне сильно качало из стороны в сторону, старые вагоны жалобно стонали и скрипели. Пистолет прыгал в руке, и пули уходили то в стены, то в пол, то в низкий потолок. Ну и шут с вами, главное — заставить преследователей отпрянуть, откатиться по коридору назад, боясь схлопотать в грудь кусок свинца.

Как все неудачно получается, а? Надо же именно такому стрястись! И как они только на них вышли, как додумались, как выследили, сумели подкрасться? Не выгляни он из служебного купе, так и взяли бы в нем тепленького, даже пикнуть бы не успел, а руки уже завернуты за спину и тряпка во рту. И поведут, словно козла на веревке под нож.

Рванув дверь, Ромин выскочил на подножку. Сильно ударил в лицо ветер, смешанный с горьким паровозным дымом, оглушил грохот колес, вагон мотало, и поручень подножки дергался как живой, готовый вырваться из рук и отбросить проводника в темноту, под откос.

Отшвырнув пистолет — некогда перезаряжать, — Ромин кошкой метнулся к вбитым в стенку вагона железным скобам, ведущим на крышу: надо рискнуть и попробовать уйти по крышам — пробежать по вагонам, а потом спрыгнуть — и в сторону, подальше от ставшей смертельно опасной железной дороги. Пусть шанс на удачу ничтожно мал, но стоит попытаться, поскольку иного выхода у него просто нет — не сдаваться же? Все одно, чекисты не пощадят.

Скобы показались жутко холодными и словно смазанными жиром — цеплявшиеся за них пальцы скользили по грязи и саже, налипшим на металл, но уже удалось ухватиться, подтянуть послушное тело и буквально вползти на крышу, ходуном ходившую под ним, как палуба карабкавшегося с волны на волну утлого суденышка, идущего по бушующему морю.

Куда бежать? Обратно, к хвосту поезда, или вперед, к паровозу? Вперед! Вдруг все же госпожа Судьба окажется этой ночью благосклонной и ему удастся отцепить вагоны, уехать к чертовой матери от погони, а потом пусть себе рыщут, пока не посинеют от бессильной злобы…

Пригнувшись, как будто собираясь упрямо боднуть летевший навстречу плотный поток воздуха, Ромин побежал по качающейся крыше, не думая о шуме собственных шагов — до этого ли теперь, надо скорее, скорее! Бросив быстрый взгляд через плечо, заметил темные фигуры позади себя. Выбрались за ним? Да, господа контрразведчики и здесь не отстают, того и гляди догонят, навалятся, а состав, как назло, начинает замедлять ход — видимо, они уже успели по вагонам добежать до паровозной бригады и приказали машинисту тормозить.

Неожиданно нога у Ромина подвернулась, и он споткнулся о трубу вентиляции. Не удержав равновесия, бывший поручик развернулся вокруг собственной оси и упал, с ужасом чувствуя, как его сносит к самому краю покатой крыши вагона — медленно, но неудержимо влечет к темной и страшной пропасти с грохотом колес внизу, к стуку реборд о края рельс, отполированных жуткой тяжестью ежедневно проходящих по ним составов.

Взвыв от отчаяния, он попробовал вцепиться ногтями в жесть крыши, но только слегка царапнул ее — тело стало неуправляемым и ухватиться просто не за что!

— А-а-а!.. — дико завопил Ромин, срываясь в темноту.

Страшно ударило в спину, сразу гася сознание, потом пошло молотить, как в жерновах и, словно насытившись, выплюнуло изуродованное тело на откос, освещенный равнодушной яркой луной. Проскрежетав по рельсам, поезд остановился, к телу бежали люди с фонарями в руках, но Ромин уже больше ничего не видел.

Последнее, что успело мелькнуть у него в мозгу, когда он сорвался с края крыши, было короткое словечко — Каин…

* * *

Все чаще болело сердце и короткие по времени бессонные ночи казались Ермакову долгими и длинными, как пустые коридоры управления — гулкие, слабо освещенные горящими вполнакала лампами в матовых абажурах, похожих на срезанные снизу капли молочно-белого, непрозрачного стекла, тускло сияющие над навощенным темным паркетом.

Словно идешь этими бесконечными коридорами, мимо долгой череды однообразных закрытых дверей, прислушиваясь, как к звуку шагов, к тяжелым и неровным ударам собственного сердца, тревожно ворочающегося в груди, ударяющего болью в ребра, плечо, горло, отдающей под левой лопаткой и заставляющей неметь руку.

Поизносила тебя жизнь, Алексей, укатала, как ту сказочную Сивку-Бурку, на своих крутых горках. Хотя разве возраст для мужчины пятьдесят с небольшим? Нет, видимо, прав любимый поэт жены Надсон — «как мало прожито, как много пережито»! Другим, наверное, хватило бы этого на несколько жизней, полных и ярких, до отказа насыщенных работой и событиями, требующих отдачи всего себя и самосожжения в тяжелом труде и кровопролитных боях. Разве болело бы сейчас сердце, если бы оно давно не привыкло переносить боль других, как свою собственную?

Неужели незаметно подкрался предел и скоро придется переступить тот порог, за которым уже нет возврата? Неужели у него однажды утром не достанет сил подняться и выйти в свой кабинет, чтобы заняться привычными делами и работать, работать, работать? Неужели он так никогда и не увидит светлого дня победы над страшным врагом, не завершит начатого, и мгла времени поглотит его, как уже поглотила множество других людей, число которых никто и никогда не сможет назвать? Разве только Бог…

Страшен не сам конец, страшно наступление предела познания и до слез жалко — нет, не себя, а всего того, что оставишь на многострадальной и прекрасной русской земле: голубого неба, плакучих берез, тихой грусти речных заводей и неожиданного чуда стоящих на пригорках старых белых церквей, подпирающих некогда золочеными маковками небеса Родины. Жалко полей, с их неповторимым ароматом разнотравья, гудящих над ними пчел, летящих по небу журавлей и трепета жаворонка в высоком полуденном поднебесье, жалко жену и дочь, всех людей, знакомых и незнакомых, с которыми не успел посидеть рядом и поговорить, вечно занятый службой, войной, делами. Не успел впитать в себя их мудрость, прикоснуться душой к некоему таинству, хранимому народом, частью которого, пусть малой, жалкой и ничтожной, посчастливилось тебе быть в этом грешном и беспокойном мире.

Если бы иметь стальное, не знающее усталости сердце, если бы перелить себя в хитрую машину, не ведающую смерти, и продолжать жить, видеть, чувствовать красоту и гармонию огромного мира, но…

Стараясь отвлечься, забыть про боль, генерал встал и, накинув на плечи китель, нетвердой походкой вышел в кабинет. Ощупью нашел выключатель лампы, зажег ее и опустился в рабочее кресло.

Отодвинув подальше, чтобы не появилось дьявольского соблазна, коробку папирос, подтянул к себе папку с бумагами. Поработать? Дело всегда успокаивало, заставляло забыть про болячки и невзгоды. Да, пожалуй, он поработает час-другой, а потом снова приляжет — до утра есть время, успеет выспаться. Стариковский сон короток, короче воробьиного скока.

Невесело усмехнувшись своим мыслям, Алексей Емельянович открыл папку и перелистал лежавшие в ней секретные документы.

Волков, через начальника партизанской разведки Колесова, своим личным шифром запрашивал о бывшем немецком переводчике Сушкове.

Майора интересовали на первый взгляд странные вещи — просил срочно ответить: где точно находился Сушков в семнадцатом году, разыскать бывшую жену Дмитрия Степановича, подробно опросить ее о всех приметах внешности погибшего, его привычках, болезнях, характере, и немедленно сообщить о результатах опроса и перенесенных ранее Сушковым заболеваниях. Эти сведения придется поискать в архивах, в том числе и лагерных. Где находился партизанский разведчик в период заключения, хорошо известно.

Что там такое, интересно, задумал Антон Иванович, какие шальные, авантюрные мысли забродили в его беспокойной и умной голове? Куда уводит его поиск скорейшего ответа на поставленные Верховным вопросы? Время неумолимо бежит, проходят сутки за сутками из отведенного срока, а пока нет возможности выстроить непробиваемую стену доказательств невиновности командующего фронтом, об которую разобьются любые обвинения. Господи, ну почему время утекает, как песок сквозь пальцы, и не дано человеку замедлить по своему желанию его бег?!

Ладно, отпишем запрос майора Волкова на исполнение подполковнику Козлову — пусть помогает приятелю. Тем более что с проклятой, не дававшей столько времени покоя агентурной станцией немцев наконец-то покончено. Правда, не совсем удачно получилось с вторым немецким агентом, пытавшимся уйти и сорвавшимся с крыши вагона прямо под колеса поезда. Придется выслушать неудовольствие руководства по этому поводу, ну да прошедшего теперь все равно не вернуть.

Зато второго взяли живым и здоровым, нашли рацию, удалили гнойник на Урале. Но самое главное, установили, что не тянется от этой рации нитка к подозреваемому в измене командующему и нет связи у задержанных вражеских агентов абвера с другими возможными изменниками в столице — по счастью, эта версия наркома оказалась бесперспективной и не нашла своего подтверждения. По счастью…

Так, что там еще не дает покоя майору Волкову? Козлов поднатужится, вытянет ему на божий свет все, что только можно разыскать о погибшем подпольщике Сушкове, служившем по заданию партии у немцев, а вот как поступить с данными на словака из аэродромной команды? Тут надо запрашивать, причем в самом срочном порядке, нелегалов, работающих в немецком тылу. У них и так забот по горло, но это дело не менее важно.

«Сколько же людей втянуто в эту секретную операцию, — легонько массируя ладонью грудь, чтобы скорее отпустила вновь возникшая боль, подумал генерал. — И сколько имен нам надо оградить от страшного позора? Разве только одного командующего мы пытаемся защитить и точно установить все обстоятельства дела, чтобы снять повисшее над ним пахнувшее смертью обвинение в измене? А погибший Дмитрий Сушков, а плавающий в мути сумасшествия Слобода, а другие подпольщики? Погибшие не смогут сами оправдаться, не придут к нам, не скажут веских слов в свою защиту. Значит, наше святое дело защитить усопших и живущих. Кто, если не мы?»

Придется, наверное, просить помощи других отделов для получения интересующих Волкова сведений — не из пустого же любопытства он запрашивает о словаке?! И это тоже надо делать срочно, не откладывая в долгий ящик — время идет, а парни работают в наводненном немецкими спецслужбами городе-городке, в котором, наверное, и скрыться-то толком негде и каждый человек на виду. Как же хитроумно закрутил все Бергер со своим учеником фон Бютцовом — мастера, ничего не скажешь!

Последнее — просьба направить в поиск войсковых разведчиков по ближним тылам немцев, для проверки маршрута выхода лейтенанта погранвойск Семена Слободы к линии фронта.

Ходили уже разведчики по тылам, дорогой майор Волков! На брюхе ползали по нейтралке, отсиживались в болотах, выходили к населенным пунктам, дневали в лесных массивах и снова упорно шли по маршруту, но ничего утешительного из поиска не принесли — нет больше тех деревенек и хуторов, на которых еще недавно гостевал Семен Слобода. Одни дотла сожжены, другие вымерли, — вернее, карателями уничтожены все жители, — из третьих угнали все население в немецкий тыл. Нечего тебе ответить, майор, нечем порадовать. Жаль, что и у партизанских разведчиков тот же результат, зато четко просматривается линия замысла оберфюрера Отто Бергера — выжженная земля, никаких свидетелей, мрак и туман! Не на что опереться его противникам: кругом созданная им пустота.

Как эсэсовец узнал маршрут движения Семена Слободы? Или он сам вел его по нему, пусть даже очень скрытно от беглеца? Версий много, a правда всего одна, и сидя здесь, в кабинете, ее не узнать, не добыть и не принести неоспоримых доказательств, способных перетянуть чашу весов в ту или иную сторону.

Свои соображения генерал радирует Волкову, ответы на запросы будут даны в самые сжатые сроки, но основная тяжесть работы ложится все-таки на плечи ушедших во вражеский тыл. Тяжко, когда сам не можешь быть рядом с ними — кажется, пошел бы, все узнал, поступил так, как надо, вовремя догадался и предусмотрел, но… Доверять надо больше своим сотрудникам и ученикам, доверять и верить в них, как в самого себя! Нельзя дергать попусту людей, занятых важным и опасным делом, им помогать надо, Волкову и Семенову, Колесову и Чернову, всем тем, кто работает в немецком тылу. Недоверие не только обижает, а быстро лишает необходимой инициативы, подрезает крылья, заставляет проявлять нерешительность и действовать с опаской, без конца оглядываясь на руководство. Так ничего не получится, не растут из таких бойцы, — из боязливых да постоянно оглядывающихся.

Стало зябко, замерзли босые ноги, по которым тянуло сквознячком. Поправив на плечах китель, накинутый на рубашку, Ермаков поглядел на часы — ложиться или еще поработать? Может, пора побриться, привести себя в порядок, согреть чаю и позавтракать?

Вон, за окнами посерело небушко, приобрело акварельную прозрачность, отливающую перламутром или скорее нежным цветом старого, чуть розоватого жемчуга. И боль, похоже, немного отпустила, ушла и коварно затаилась, выжидая новой бессонной ночи, чтобы подняться на него в смертоносную атаку — молча и страшно. Так поднимались, вытягиваясь в длинные цепи, «разноцветные гвардейцы» — дроздовцы, марковцы, взблескивая острыми жалами примкнутых к винтовкам штыков. Бывает ли что-либо страшнее штыковой или внезапной атаки конной казачьей лавы, несущейся на тебя с азиатским визгом и гиком, размахивая над головой острыми как бритва клинками?

Оказывается, бывает. Когда ты остаешься один на один с рвущей сердце болью, готовой утянуть тебя в небытие, а в руках нет оружия, нет рядом товарищей, и дать ей победить — значит, стать дезертиром, бросить свой взвод или свой эскадрон перед атакой врага, неумолимого и жестокого, а враг этот не только по ту сторону фронта.

Выйти бы сейчас на улицу, сесть в трамвайчик и катить, устроившись на жестком сиденье из деревянных реек, по Бульварному кольцу. Поплывут за окном старые аллеи, безлюдные в этот час тротуары, будет сипло дребезжать, как простуженный, трамвайный звонок, и наступит умиротворение от вида древнего русского хлебосольного города, ставшего за долгие годы таким родным.

Нет, надо попробовать еще немного поспать. Столько дел намечено на сегодня, и необходимо встать свежим и полным сил.

Придерживая сползавший с плеч китель, генерал прошаркал в комнату отдыха и лег в постель. Сначала показалось холодно, но потом он быстро согрелся под грубым солдатским одеялом и заснул со счастливой улыбкой на губах — снился ему московский трамвай, увозящий его по Бульварному кольцу навстречу поднимающемуся утру…

* * *

— Их двое, — желчно усмехнулся Бергер, глядя на вошедшего Конрада хитровато поблескивающими глазами.

— Что? — не понял Бютцов.

— Я сказал, их двое, — повторил оберфюрер. — Объявился второй русский разведчик. Он приходил к нашему человеку, ведущему наблюдение за сгоревшей явкой подпольщиков. Это, кстати, ваша мысль, Конрад, сжечь дом и выставить рядом наблюдение. Поздравляю, замысел оказался недурным, и капкан у сапожника сработал, но только наполовину.

Бютцов прошел к столу, положил на тумбочку фуражку и опустился в кресло. У окна, переминаясь с ноги на ногу, топтался Клюге, видимо, недавно получивший разнос от шефа и теперь желающий как можно скорее уйти.

— Агент позвонил дежурившему у телефона Канихену, и тот распорядился взять визитера под наблюдение.

— Взяли? — прикуривая, спросил Конрад, прикидывая, какие же еще события приключились в городе.

И вообще, почему оберфюрер так уверен, что к сапожнику приходил именно второй русский разведчик? Каковы основания для такой уверенности? Мало ли кто это мог быть!

— Взяли, — вздохнул Бергер, играя ножом для разрезания бумаг. — Хотите спросить, почему я уверен, что это был второй русский инспектор? Отвечу. Местные знают о пожаре, предпочитают сами ремонтировать обувь, чтобы не тратить лишние деньги, и старательно избегают расспрашивать незнакомых людей о любых сомнительных происшествиях. Я уже подумывал прикрыть лавку, но она сыграла свою роль. Человек, приходивший к нашему агенту, не местный, не ведает осторожности, присущей коренным жителям города, и слишком ловко пытался уйти из-под наблюдения, выявив его практически сразу.

— Ушел? — заинтересовано поглядел на оберфюрера Конрад.

— Ушел, — эхом откликнулся тот. — Убил одного из наших сотрудников и ушел через чердаки. Украл у пивной велосипед и скрылся. Пока его розыски безрезультатны.

Бергер замолчал и тоже потянулся за сигаретами: к чему скрывать, доклад Клюге и рапорт начальника СС и полиции города его обеспокоили — русские инспектора, явно прибывшие из Центра, проявляют все возрастающую активность. Они роются с упорством саперов, орудующих в замке. Их двое, а не один, как полагали вначале. Клюге самым дотошным образом опросил каждого из бригады наружного наблюдения — приметы скрывшегося не совпадали с приметами уже хорошо известного Владимира Тараканова, которого видели в городе.

Посещавший сапожника человек совсем иной: старше, ниже ростом, другой цвет глаз, но хорошо владеет местным диалектом, в котором перемешались польские и белорусские слова. Наверняка свободно может говорить на польском и немецком. Судя по его действиям — изобретателен, смел, способен на расчетливый риск, и в паре с ним — Тараканов, или как его на самом деле… Поневоле забеспокоишься. Нет, не за свою голову, а за успех начатой столь успешно операции «Севильский цирюльник». Видно, подготовленная СД информация здорово задела там, в Москве, русское руководство — послали даже не одного, а двоих. А вдруг троих или четверых, и сейчас по улицам маленького городка Немежа ходят другие, пока не выявленные и не опознанные посланцы чекистов?

Стоп! Не стоит усложнять и торопить события, не надо суеты и легковесных, скороспелых решений. Подумаем, посоветуемся.

— Сапожника убрать? — приминая в пепельнице сигарету, спросил Конрад.

— Подождем, — прищурился Бергер. — Клюге, повторите приметы второго. Может быть, у штурмбанфюрера возникнут вопросы.

— Среднего роста, широкоплеч, подтянут, бородат, особых примет не имеет. На голове коричневая кепка, ботинки тоже коричневые. Голос низкий, чуть с хрипотцой, часто улыбается, умеет расположить к себе собеседника. Хорошо владеет собой. Походка сдержанная, спину держит прямо, не сутулится, руками не размахивает и в карманах их не держит…

— Хватит, — прервал его Бютцов. — Бороду он сбрил, кепку сжег, ботинки поменял, как и костюм, а все остальное для нас как мертвому припарки. Есть такая меткая русская пословица. Тем более сами вы его не видели, а основываетесь только на показаниях наружников, бездарно упустивших русского. Где его теперь искать? — он повернулся к оберфюреру. — Где второй, или, если хотите, первый?

— Известный вам как Тараканов? — уточнил Бергер.

— Да. Где их потаенные норы? Где они прячутся, с кем контактируют, на кого здесь опираются? Мы могли бы все досконально раскрутить, не сорвись с крючка посещавший сапожника, а теперь придется играть вслепую. Стоит ли рисковать?

— Какой же риск? — бледно улыбнулся Бергер. — Никакого риска. Идите, Клюге, спасибо. Но оставайтесь на месте, вы мне скоро понадобитесь.

Проводив взглядом телохранителя и дождавшись, пока за ним плотно закроется дверь, оберфюрер продолжил:

— Они все равно вынужденно пойдут по намеченному нами кругу: им просто больше некуда деваться. Понимаете? Партизаны уже выходили к известной вам деревне и к сожженному хутору. Это проверено. Зачем они там появлялись? Только по заданию прибывших из русского разведцентра, самим им там ловить некого и искать нечего. Оживленный радиообмен из леса с разведцентром русских, выходы на сапожника и к местам, где прятался беглец, — все это свидетельствует в нашу пользу, Конрад. В буйных головах разведчиков НКВД зреют фантастические планы, поскольку возвращаться ни с чем у них нет возможности, а посему они неминуемо наткнутся на нашего человека. Не на одного, так на другого! Город невелик. А когда проглотят мою новую жвачку, пусть убираются, но так, чтобы у них не возникло никаких подозрений. Тайну они вырвут с риском для себя, но не для нас. «Фройляйн» работает?

— Старается. Но я боюсь форсировать события. Надо, чтобы все вызрело.

— Хорошо, можем и подождать немного. Мне звонил Этнер, хочет отозвать в Берлин. Возможно, получится взять тебя с собой. Я это понял по его намекам.

— Что-нибудь серьезное? — забеспокоился Бютцов. Ему страшно не хотелось оставаться сейчас здесь одному, без поддержки шефа и учителя.

Бергер встал и завел патефон, поставив первую попавшуюся пластинку. Оркестр заиграл вальс Штрауса «Сказки Венского Леса».

— Очень серьезное, — подойдя почти вплотную к штурмбанфюреру, тихо ответил он. — Поэтому не стоит торопиться. Сам группенфюрер тоже, как я сумел уловить, предпочитает выждать, но… сославшись на меня.

— В чем дело? Стряслось что-нибудь?

— Кажется, рейхсфюрером затевается покушение на Черчилля, — наклонился к самому уху Конрада Бергер. — А у меня, честно говоря, нет никакого желания играть в такие опасные игры.

— Почему именно на него, а не на Сталина или калеку Рузвельта? — съежился в кресле Бютцов.

Оберфюрер редко ошибается в своих прогнозах, и если он сейчас прав, то лучше всего держаться от сомнительной истории с покушениями подальше. На этом можно заработать кучу почестей и не меньшее число неприятностей в случае неудачи, от которой никогда никто не застрахован.

— Возможно, и на них, — выпрямился Отто. — Пока удалось выторговать отсрочку, но кто знает, надолго ли? Этнер с нетерпением ждет нашего доклада об операции и, ознакомившись с ним, будет окончательно решать. Думаю, сверху его постоянно подгоняют. Доклад предложено доставить лично мне. Придется немного повозиться с бумагами.

Бергер вернулся на свое место за столом и, усевшись в кресло, тихонько начал насвистывать мелодию вальса, вторя оркестру на пластинке.

Пожалуй, все не так плохо — город заперт на замок, и русским инспекторам, прибывшим по заданию своего Центра, не удастся уйти в леса, если он этого не захочет. Люди начальника СС и полиции начнут прочесывать квартал за кварталом, отыскивая притаившихся чужих разведчиков. Нет, никто не станет пересчитывать жителей по головам, обыскивать квартиры или устраивать облавы. Зачем? Просто придет в действие вся сеть шпионов и доносчиков, расползутся по городу соглядатаи, перекроют любые подозрительные места — никто и шагу не ступит без ведома тайной государственной политической полиции и службы безопасности рейха.

Активируются и специально подготовленные провокаторы, готовые дать прибывшим с той стороны фронта нужные им сведения — не полностью, упаси Господь от этого, чтобы не вызвать у тех никаких подозрений, — а так, фрагментами, из которых сложится нужная оберфюреру картина. И в довершение всего он подарит русским лакомый кусок на прощание, а после их можно и отпустить с миром восвояси. Пусть несут добытое своему руководству.

Здесь все обстоит нормально. Больше беспокоил разговор с группенфюрером — его довольно прозрачные намеки вызывали глухую тревогу и заставляли искать выхода из сложившегося положения. Обнадеживало одно: сам Этнер непременно станет союзником Бергера и фон Бютцова по увиливанию от приготовленной для них наверху жуткой «дезы» с покушениями. Вряд ли он кровно заинтересован в работе, что может стоить ему головы. А что русских двое, даже прекрасно — хоть один, да непременно наткнется на нужного человека в городе, а когда ищут ответа на вопросы двое, то шанс такой встречи неизмеримо повышается.

— Выше нос, мой мальчик, — покровительственно улыбнулся Бергер уныло сосавшему сигарету за сигаретой Конраду. — Здесь мы хозяева, и старый Отто не даст себя провести. Переверните, пожалуйста, пластинку, я хочу дослушать вальс.

* * *

Новая квартира Волкову сразу понравилась — почти в центре городка, но тихо, кругом зелень старых деревьев и кустов, а рядом маленькие, узкие, запутанные улочки с проходными дворами. А хозяева — молчаливые пожилые люди, не проявляющие излишнего любопытства. Разговаривал он с ними на польском.

Старого гробовщика звали Брониславом, а его жену — Барбарой. Аккуратные, седые, в одинаковых вязаных кофтах, удивительно похожие друг на друга, они весь день хлопотали по хозяйству: Бронислав трудился в мастерской, размещавшейся на первом этаже, а Барбара — на кухне. Антону отвели маленькую угловую комнату с двумя окнами — светлую, чистенькую, пахнущую свежими стружками и ванилином. Завтракали и ужинали вместе, а обедал Волков вдвоем с Барбарой — хозяин днем питался в мастерской, не поднимаясь наверх. Жена относила ему пищу в кастрюльке.

— Много работы? — доедая тушеную капусту, спросил вечером Волков. — Немцы дают большие заказы?

— Хватает, — вытирая застиранной салфеткой седые усы, лаконично отозвался гробовщик.

— Обслуживаете и госпиталь? — решил не отставать Антон.

— Бывает, случается и такое.

— Ваш… — майор немного замялся, подбирая нужное слово, — ну, товар, отвозите сами или они забирают? И как часто?

— Эсэсманы не любят, когда в замке появляются чужие, — ответила вместо мужа Барбара. — Они заказывают то, что им нужно, а потом приезжают на грузовике. Хоронят и солдат, тогда приезжают из частей, тоже на машинах. Пан хочет еще что-нибудь спросить?

— Да, — не унимался Волков. — Хочет. Где и как хоронят казненных?

— Не знаю точно, — Бронислав почесал мизинцем бровь, — я для них ни разу ничего не делал. Пан слышал про старый ров в Калинках? Кому там нужен мой «товар»?

— То Калинки, а если здесь, в городе или в тюрьме?

— Тогда в мешках, — авторитетно пояснил гробовщик. — Отвозят на старое кладбище, — знаете, которое за варшавским шляхом? — и в яму.

— Всех в одну?

— Вряд ли. Помнится, Вацек однажды рассказывал, что ему заранее приказывали вырыть несколько могил. Он, на случай всякий, ведет учеты, так, для себя.

— Вацек? — недоуменно посмотрел на старика Волков. — Кто это?

— А-а, — пренебрежительно махнула рукой Барбара, прибиравшая со стола. — Проше пана, то кладбищенский сторож. Дурной человек, если занят таким делом. Мой муж помогает отправлять на тот свет немцев, чтоб им… Вацек отправляет своих.

— Помолчи, — буркнул гробовщик. — Этим тоже должен кто-то заниматься. Пану нужен Вацек?

— Нет, — протянул Антон, — но я буду весьма признателен, если вы мне заранее сообщите о прибытии машины из какой-нибудь расквартированной вне города части или госпиталя. Грузите вы сами?

— Сам, а то соседи помогают, — старый гробовщик встал. — Немцы не любят моего «товара». Спокойной ночи. Мне завтра рано вставать.

— А я пройдусь, — сообщил хозяевам Волков.

— Пусть пан не забудет, что скоро полицейский час, — в спину ему сказала Барбара…

Спустившись по лестнице черного хода во двор, Антон немного постоял, любуясь теплым вечером и раздумывая, куда повернуть: в проходное парадное или податься в переулок? Выбрав переулок, он пошел к костелу — сегодня очередная встреча с Ниной.

Они уже виделись в парке, на рыночной площади, в парикмахерской, и вот новая встреча в храме Святой Терезы — вести девушку на явку Волков не хотел, но и место встречи ему не очень нравилось. Тем более что рядом с ним он чуть не столкнулся нос к носу с немцами, ехавшими по узкой улочке в черном автомобиле. Не вызовут ли у кого-нибудь подозрение посещения Ниной костела? Он специально спросил у нее: бывала ли она раньше в храме? Узнав, что да, немного успокоился, но ненадолго — опять вставал тот же вопрос: где встречаться в следующий раз?

Городок очень мал, податься просто некуда, как ни вертись, да еще природа наделила Нину броской внешностью, просто-таки притягивающей взгляды мужчин; с ней опасно заходить в здешние злачные места — обязательно какой-нибудь немец привяжется или все запомнят спутника красивой девушки. Вот уж когда привлекательная внешность, прямо скажем, не во благо!

Надо шустрить мозгами, придумывать нечто новенькое, не то быстро попадешь на зубок осведомителям Бергера, Бютцова или Лидена, начальника СС и полиции Немежа — засекут твое неоднократное появление в обществе парикмахерши и грош тогда цена вашей головушке, Антон Иванович.

Нина немцам хорошо известна — через день она стрижет и бреет аэродромную обслугу и летчиков, а установить слежку за ее кавалером для эсэсманов не составит никакого труда. Пиковое положение, а придумать пока ничего стоящего не удается. Может, потихоньку посоветоваться с Барбарой — старушка прожила тут всю жизнь, знает город, как собственную кухню, на которой она вдохновенно колдует, стряпая из скудных продуктов вкусные блюда. Глядишь, присоветует нечто толковое, чтобы глаза никому не мозолить и дело делать.

Остановившись неподалеку от костела, Антон быстро и незаметно огляделся. Вроде вокруг, как обычно, малолюдно, почти нет мужчин, если не считать стариков, ласково светит низкое вечернее солнце, золотя черепичные крыши и заставляя ярко сиять белизной башни костела. Тихо, тепло, хочется снять пиджак и перекинуть его через руку, но этого делать нельзя — во-первых, здесь не принято ходить по улице в рубашке, а во-вторых, под пиджаком спрятано оружие.

Несколько минут он наблюдал за улицей, потом вошел в костел, аккуратно придержав тяжелую дверь, чтобы она не хлопнула. Отыскав взглядов Нину, сидевшую на задних скамьях, Антон на цыпочках — уже началась служба, — подошел ближе и устроился позади нее.

— Добрый вечер! Не оборачивайтесь. Что нового?

— Ярослав готов встретиться завтра, у часовни по дороге к аэродрому, — чуть повернув голову, шепнула девушка. — В руках будет держать цветок одуванчика.

— В котором часу?

— В полдень. На нем словацкая форма, рост высокий, над левой бровью небольшой шрам поперек лба. Ответит, если передадите от меня привет.

— Он говорит на польском или русском?

— Плохо, но хорошо понимает немецкий. Есть еще новость, — Нина немного помедлила, делая вид, что перелистывает лежащий перед ней молитвенник. — Появился выход на замок.

— Кто? — насторожился Антон.

— Уборщица, зовут Анна, родом из Минска. Познакомились случайно, но по моей инициативе. Рассказывала, что работает в госпитале и ей часто приказывают мыть полы в другой половине замка, на лестницах и в коридорах. Приходится иногда выносить мусор, мешки с бумагами и старой копиркой. Может незаметно взять несколько листков.

— Она сама предложила?

— Нет, я спросила.

Волков задумался: Нина проявляет инициативу и неоправданно рискует. Кто эта Анна, откуда вдруг взялась, почему пошла на знакомство, да еще сразу начала откровенничать?

Незаметно скосив вниз глаза, он поглядел на часы — сколько осталось до конца службы, успеют они поговорить или нет? Оставалось минут пятнадцать. Маловато! Потом костел закроют, а гулять по улицам нет возможности — скоро комендантский час.

— Где вы познакомились?

— В парикмахерской. Мы делаем и женские прически, — по голосу чувствовалось, что Нина обижена начавшимся выяснениями.

Перед встречей ее распирала гордость, что она быстро нашла такой интересный и долгожданный выход на замок, а тут вдруг проявление полного недоверия, хотя и хорошо скрытого за равнодушным шепотом.

— Как она выглядит?

— Лет двадцати трех, худенькая, темненькая. Одета просто. Говорит на белорусском. Рассказывала, что эта работа спасла ее от угона в Германию: мать отнесла золотое кольцо чиновнику с биржи труда и тот посодействовал. Живет Анна в замке, при госпитале, но в город ее иногда отпускают.

— Понятно, — протянул Антон.

Новая знакомая Нины ему уже не нравилась, хотя он ее еще ни разу не видел. Слишком все как-то один к одному: сама из Минска, а работает здесь, живет в замке, но моет полы в коридорах апартаментов Бергера и фон Бютцова, да еще выносит мешки со старой копиркой.

Обычно копирка уничтожается тут же, немедленно, а немцы большие педанты в соблюдении секретности. У них секреты утекают только тогда, когда они сами этого захотят или когда их насильно вырвешь, перехитрив врага, а тут сопливая девчушка просто возьмет копирку — и читай через зеркало, о чем пишут Бергер и его эсэсовская команда! Неужели Анну отпускают в город без «хвоста»?

— Договаривались о новой встрече? — спросил Волков.

— Да. Она зайдет ко мне, когда будет свободна, и принесет, что удастся добыть.

— Куда придет? — уточнил майор, чувствуя, как легко начинает кружиться голова от нервного напряжения. Ну, Нина, что же ты медлишь, отвечай?

— В парикмахерскую.

Уф, даже выступил на лбу пот — если бы она ответила «домой», это все — провал. Потому, что связь с подпольем у парикмахерши не через работу, а по месту жительства. Но все равно, опасное знакомство — своей неожиданностью, возможностями, открывающимися при использовании Анны, слишком бурным развитием событий.

Немцы вполне могли вычислить Нину по месту жительства, но подослать к ней своего человека в парикмахерскую. Тогда дело плохо — люди Лидена и Бютцова докопаются до словака, причем быстро докопаются, найдут Антона и будут тянуть за нитку дальше. Неужели Нина под наблюдением?! Что делать?

— Точно не сказала, когда придет?

Ксендз уже заканчивал читать проповедь, и прихожане набожно крестились — времени для разговоров оставалось совсем мало.

— Нет.

Откинувшись на жесткую спинку скамьи, Волков прикрыл глаза. Появилось сильное желание немедленно испариться из храма без следа и больше не встречаться с Ниной. Никогда. Но он подавил желание встать и уйти, запетлять по улицам, проверяя, нет ли и за ним слежки, как за Павлом Романовичем. Провериться он успеет, а вот Нину надо попробовать вытащить, если попалась на крючок.

Надо полагать, немцы точно знают, что в городе начала активные действия чужая разведка, иначе не взяли бы так быстро Семенова под наружное наблюдение. Они могут пока не знать, сколько здесь работает чужих разведчиков и где они скрываются, но это дело времени — город мал, нащупают. Будут ли сразу брать? Трудно сказать определенно. Судя по тому, что появилась вдруг уборщица Анна, Бергер и Бютцов пошли в контратаку, если, конечно, Волков не ошибается. Однако весь опыт говорит, что ошибки нет: Нину вычислили или выявили раньше и придерживали, выжидая удобного момента для проведения операции против подполья.

C другой стороны, подобный ход грубоват для Бергера, слишком прямолинеен и незатейлив. Считает всех глупее себя? Или просто торопится, подгоняемый начальством из Берлина? А может быть, он таким образом предлагает разведчикам противника сделку — бери, что дают, и проваливай, пока я не передумал и не прихлопнул тут тебя, как букашку? Неси своим полученную информацию и будь счастлив, оставшись в живых, все-таки жизнь дороже всего…

Попробовать пойти у него на поводу, вернее, сделать вид, что пошел, согласился, поверил и вступил на тропочку, протоптанную фон Бютцовым и его учителем, оберфюрером Отто Бергером, а под прикрытием этого вести свои дела? Но надолго ли хватит у них терпения? И выдержит ли Нина, не запаникует ли, не испугается — такие вещи не под силу многим мужчинам, имеющим большой опыт нелегальной работы, а тут неподготовленная девушка. Опять же, не исключена и ошибка. Голова расколется!

— Есть подозрение, что Анна провокатор, — тихо сказал Антон и заметил, как после его слов дрогнули плечи Нины. — Не пугайтесь, пока ничего страшного, они просто прощупывают и до тех пор, пока не отдадут копирку и не убедятся, что она передана по назначению, решительных мер предпринимать не будут. Встречи с товарищами прекратить, с Ярославом тоже, меня не искать. Когда получите от Анны передачу, дадите условный знак срочной встречи. Я приду и заберу вас с собой. Будьте готовы заранее. При свидании с Анной держитесь дружелюбно, не выказывайте отчуждения или подозрительности. Сможете? Если нет, то придется уходить сейчас.

— Я смогу, — чуть слышно прошептала она. — Но откуда вы знаете?