Пески времени Шелдон Сидни
И она плакала от жалости к своему храброму погибшему отцу и убитой горем матери.
Или: «Мой отец был тореадором. Самым известным. Он был гордостью Испании. Все обожали его. Моя мать была прекрасной танцовщицей фламенко. Они поженились, но однажды он был убит огромным разъяренным быком. Моя мать была вынуждена отказаться от меня».
Или: «Мой отец был ловким шпионом из другой страны…»
Фантазиям не было конца.
***
В приюте было тридцать детей разного возраста: от брошенных грудных младенцев до четырнадцатилетних подростков. Помимо испанцев, составляющих большинство, там были дети из других стран, и Миган научилась разговаривать на нескольких языках. Миган спала в спальне с дюжиной других девочек. По ночам они шептались о куклах и платьях, а повзрослев, – о сексе. Вскоре это стало главной темой их разговоров. – Я слышала, что это очень больно.
– Ерунда. Так хочется скорее попробовать.
– Я выйду замуж, но никогда не позволю своему мужу это делать со мной. Мне кажется, это непристойно.
Как– то ночью, когда все уже спали, один из мальчиков, Примо Конде, прокрался в спальню к девочкам. Он подошел к кровати Миган.
– Миган… – позвал он шепотом.
Она тут же проснулась.
– Это ты, Примо? Что случилось?
– Можно я лягу с тобой? – попросил он, испуганно всхлипывая.
– Да. Только тихо.
Примо было тринадцать лет, как и Миган, но он выглядел совсем ребенком. Подвергавшийся до приюта надругательствам, он страдал от ночных кошмаров и просыпался с криками среди ночи. Другие дети издевались над ним, но Миган всегда его защищала.
Примо забрался к ней в постель, и Миган почувствовала, как по его щекам текли слезы. Она крепко обняла его.
– Все хорошо, – шептала она. – Все хорошо.
Она нежно покачала его, и он перестал плакать. Он прижался к ней, и она ощутила его нараставшее возбуждение.
– Примо…
– Прости. Я… я ничего не могу с этим поделать.
Он прижимался к ней все сильнее.
– Я люблю тебя, Миган. Ты – единственная, кого я люблю в целом мире. – Ты еще не видел мира.
– Не смейся надо мной, пожалуйста.
– Я не смеюсь.
– Кроме тебя у меня никого нет. Я люблю тебя.
– Я тоже люблю тебя, Примо.
– Миган… Можно я… я хочу тебя. Пожалуйста.
– Нет.
Наступило молчание.
– Прости, что потревожил тебя. Я пойду в свою постель, – сказал он с горечью в голосе и уже собрался уходить.
– Подожди.
Стремясь облегчить его страдания, Миган обняла его и почувствовала поднимавшееся в ней волнение.
– Примо, я… я не могу стать твоей, но я могу кое-что сделать для тебя, и тебе станет лучше. Хочешь?
– Да, – промямлил он.
Он был в пижаме. Развязав шнурок на пижамных штанах, она просунула туда руку. «Он уже мужчина», – подумала Миган и начала нежно ласкать его рукой.
У Примо вырвался стон.
– Как чудесно, – сказал он. – Боже, я люблю тебя, Миган.
Все ее тело пылало, и стоило ему в этот момент сказать: «Я хочу тебя», она бы согласилась.
Но он тихо лежал рядом и через несколько минут вернулся в свою постель.
В ту ночь Миган так и не смогла уснуть. Больше она никогда не позволяла ему ложиться к ней в постель.
Искушение было слишком велико.
Время от времени воспитатели вызывали кого-нибудь из детей для знакомства с будущими приемными родителями. У детей это неизменно вызывало сильное волнение, потому что это означало возможность вырваться из мрачной повседневности приюта, возможность иметь настоящий дом и семью.
Из года в год Миган наблюдала за тем, как выбирали детей. Они уходили в дома торговцев, фермеров, банкиров, владельцев магазинов. Но это всегда происходило с другими детьми, а не с ней. Миган мешала ее репутация. Она не раз слышала, как предполагаемые родители разговаривали между собой:
– Она – прелестная девочка, но я слышала, что она – трудный ребенок. – Это не та, что в прошлом месяце тайком привела в приют двенадцать собак?
– Говорят, она здесь главная заводила. Боюсь, что она не уживется с нашими детьми.
Они не представляли, насколько все дети любили Миган.
Раз в неделю питомцев приюта навещал отец Беррендо, и Миган с нетерпением ждала его прихода. Она страшно любила читать, и священник с Мерседес Анхелес заботились о том, чтобы у нее всегда были книжки. Священнику она доверяла то, чем ни с кем больше не делилась. Именно отцу Беррендо фермерская чета передала подброшенную малышку Миган.
– Почему они не захотели меня оставить? – спросила Миган.
– Они бы очень, хотели, Миган, – ласково отвечал ей пожилой священник, – но они были старые и больные.
– А как вы думаете, почему мои настоящие родители оставили меня на этой ферме?
– Наверняка потому, что они были бедны и не могли содержать тебя.
***
С возрастом Миган становилась все более набожной. Она начала серьезно интересоваться идеями католической Церкви. Она прочитала «Откровения» святого Августина, писания святого Франциска Ассизского, труды Томаса Мора, Томаса Мертона и многое другое. Миган регулярно ходила в церковь, ей очень нравились торжественные обряды, мессы, причастие, благословение. Но больше всего, наверное, она любила удивительное чувство безмятежности, овладевшее ею в церкви.
– Я хочу стать католичкой, – сказала однажды Миган отцу Беррендо.
Взяв ее за руку, он весело ответил ей:
– Наверное, ты уже ею стала, Миган, но мы подстрахуемся. Веришь ли ты в Бога Всемогущего, Творца всего земного и небесного?
– Да, верю.
– Веришь ли ты в Иисуса Христа, Сына Его единственного, рожденного и страдавшего?
– Да, верю.
– Веришь ли ты в Святого Духа, в святую католическую Церковь, в причастие: в отпущение грехов, воскрешение плоти и вечную жизнь?
– Да, верю.
Священник слегка подул ей в лицо.
– Exi ab ea, spiritus immunde. – Изыди, нечистый дух, уступи место Духу Святому.
Он опять подул ей в лицо.
– Миган, да войдут в тебя с этим дуновением дух добра и благословение Господа. С миром.
***
К пятнадцати годами Миган превратилась в красивую девушку с длинными белокурыми волосами и молочно-белой кожей, она стала еще больше выделяться среди своих сверстников. Однажды ее вызвали в кабинет Мерседес Анхелес. Там был отец Беррендо. – Здравствуйте, падре.
– Здравствуй, милая Миган.
– Кажется, у нас возникла проблема, Миган, – начала Мерседес Анхелес. – Какая?
Она ломала голову, пытаясь вспомнить, что же она могла такого натворить.
Мерседес Анхелес продолжала:
– Мы не имеем права держать здесь детей старше пятнадцати лет, а тебе уже исполнилось пятнадцать.
Миган, конечно, было давно известно это правило. Но она старалась не думать об этом, потому что не хотела признаваться себе в том, что ей некуда пойти, что она была никому не нужна и вновь могла оказаться брошенной.
– Я… я должна уйти?
Доброй амазонке было откровенно жаль ее, но она ничего не могла поделать.
– К сожалению, мы должны соблюдать правила. Мы можем найти тебе место горничной.
Миган было нечего сказать.
– Куда бы ты хотела пойти? – спросил отец Беррендо.
Пока она раздумывала, что ответить, ей в голову пришла одна мысль. Ей было куда пойти.
С двенадцати лет Миган помогала приюту тем, что ходила в город с разными поручениями, ее часто посылали отнести что-то в цистерцианский монастырь. Миган украдкой наблюдала за монахинями, пока те молились или просто ходили по коридорам, и она чувствовала, как от них веяло всепоглощающей безмятежностью. Она завидовала той радости, которую, казалось, излучали монахини. И монастырь представлялся Миган домом всеобщей любви.
Преподобная мать испытывала симпатию к этой живой сообразительной девочке, и они подолгу беседовали с ней на протяжении нескольких лет.
– Почему люди уходят в монастырь? – как-то спросила Миган.
– К нам приходят по разным причинам. Большинство хочет посвятить себя Господу. А некоторые приходят от отчаяния. Мы даем им надежду. Есть такие, кто не видит смысла жить. Мы объясняем им, что жить стоит ради Господа. Некоторые приходят сюда, чтобы убежать от мирской суеты. Другие приходят потому, что чувствуют себя брошенными и хотят быть кому-то нужными. Последнее прозвучало ответом на мысли девочки. «Я ведь никому не была нужна, – думала Миган. – Это моя судьба».
– Я бы хотела уйти в монастырь.
Через шесть недель она приняла монашество.
И Миган наконец обрела то, что так долго искала. Она чувствовала себя дома. Здесь были ее сестры, семья, которой у нее никогда не было, и все они были равны перед Богом.
***
В монастыре Миган занималась бухгалтерией. Ей очень нравился древний язык жестов, к которому прибегали сестры при общении с преподобной матерью. В нем насчитывалось 472 жеста, и этого хватало для того, чтобы сестры могли выразить все, что нужно.
Когда какая-нибудь из сестер должна была обметать пыль в длинных коридорах, настоятельница Бетина, вытянув правую руку ладонью вперед, дула на ее тыльную сторону. Если у монахини был жар, она приходила к преподобной матери и прижимала кончики указательного и среднего пальцев правой руки к левому запястью. Если с какой-нибудь просьбой следовало обождать, настоятельница Бетина поднимала сжатую в кулак правую руку к правому плечу, затем словно делала ею легкий толчок вперед и вниз. «Завтра».
Как– то ноябрьским утром Миган впервые узнала, что представляет собой похоронный обряд. Умирала монахиня, и по аркаде разнесся стук деревянной трещотки, оповещавшей о начале ритуала, который не менялся с 1030 года. Все, кто мог откликнуться на этот призыв, поспешили в лазарет для помазания и пения псалмов. Стоя на коленях, они молча молились, обращаясь к святым, чтобы те позаботились об отходящей душе сестры. Давая понять, что подошло время причастия, мать-настоятельница, вытянув левую руку ладонью вверх, начертила на ней крест кончиком большого пальца правой руки.
И наконец последовал знак самой смерти: одна из сестер, приставив большой палец правой руки под подбородок, слегка приподняла его.
По окончании молитвы все на час удалились, чтобы душа в полном покое покинула тело. В ногах покойной в деревянном подсвечнике горела большая пасхальная свеча – христианский символ вечного света.
Монахиня при лазарете обмыла тело усопшей и обрядила его в монашескую одежду с черным нарамником поверх белого капюшона, грубые чулки и самодельные сандалии. Одна из монахинь принесла из сада венок из свежих цветов. Когда покойная была одета, процессия из шести сестер перенесла ее в церковь и положила на покрытые белой простыней носилки перед алтарем. Покойная не должна была оставаться наедине с Господом, и поэтому возле нее при трепетавшем пламени пасхальной свечи до конца дня и всю ночь молились две монахини.
На следующий день после заупокойной службы монахини перенесли ее по аркаде на обнесенное стеной монастырское кладбище, где даже после смерти монахини продолжали находиться в уединении. Сестры, по трое с каждой стороны, поддерживая тело на белых холщовых лентах, осторожно опустили его в могилу. По цистерцианскому обычаю тела покойных предавались земле без гроба. В заключительной части ритуала похорон две монахини стали бережно забрасывать землей тело усопшей сестры, затем все вернулись в церковь для чтения псалмов. Они трижды просили Господа о помиловании ее души:
Domine miserere super peccatrice.
Domine miserere super peccatrice.
Domine miserere super peccatrice.
Миган часто впадала в меланхолию. Монастырь дал ей покой, но полной безмятежности она не обрела. Она тосковала по тому, что ее уже не должно было волновать. Она вдруг вспомнила о друзьях, которые остались в приюте, думала о том, что с ними стало. Ей было интересно, что происходит в мире за стенами монастыря, в мире, от которого она отреклась, в мире, полном музыки, танцев и смеха.
Миган пришла к матери Бетине.
– Время от времени это происходит со всеми нами, – пыталась успокоить ее настоятельница. – Церковь называет это acedia. Это душевная хандра орудие сатаны. Не думай об этом, дитя мое, и все пройдет.
И это прошло.
Но не проходило страстное желание узнать, кто ее родители.
«Мне так и не суждено это узнать, – с отчаянием думала Миган. – До самой смерти».
Глава 15
НЬЮ-ЙОРК, 1976
Перед серым зданием нью-йоркского отеля «Уолдорф-Астория» собрались репортеры, они наблюдали за парадом знаменитостей в вечерних туалетах, выходивших из своих лимузинов и направлявшихся через вертящиеся двери в большой банкетный зал, расположенный на третьем этаже. Сюда съехались гости со всего мира.
Под вспышки фотоаппаратов раздавались голоса репортеров. – Господин вице-президент, будьте так любезны взглянуть сюда, пожалуйста.
– Губернатор Адамс, позвольте мне сделать еще один снимок.
Здесь были сенаторы и представители иностранных государств, магнаты и знаменитости. Все они собрались на шестидесятилетний юбилей Элен Скотт. По правде говоря, этой чести была удостоена не только сама Элен Скотт, сколько филантропия «Скотт индастриз», одного из самых могущественных конгломератов в мире. Огромная транснациональная империя включала в себя нефтяные компании, металлургические заводы, системы коммуникаций и сеть банков. Все собранные в этот вечер средства должны были пойти на благотворительные цели.
Предприятия «Скотт индастриз» были во всех частях света. Двадцать семь лет назад президент конгломерата Майло Скотт неожиданно умер от сердечного приступа и его жена Элен взяла бразды правления в свои руки. Она оказалась блестящим руководителем, и доказательством тому было увеличение в последующие несколько лет капиталов более чем в три раза. Банкетный зал «Уолдорф-Астории» представлял собой огромное помещение, декорированное в бежево-золотых тонах, в одном конце которого находилась устланная красным ковром сцена. По всему периметру зал окаймлял балкон, состоявший из тридцати трех лож, над каждой из которых висела люстра.
В центре балкона сидела виновница торжества. За столами, сверкавшими серебряными приборами, было по крайней мере шестьсот гостей.
Когда обед подошел к концу, на сцену поднялся губернатор штата Нью-Йорк.
– Господин вице-президент, леди и джентльмены, уважаемые гости, мы все собрались здесь сегодня, чтобы отдать дань восхищения необыкновенной женщине и ее многолетней бескорыстной щедрости. Элен Скотт – это личность, которая могла бы преуспеть на любом поприще. Она могла бы стать великим ученым или врачом. Она могла бы стать и выдающимся политиком, и, должен вам признаться, что, если бы Элен Скотт решила баллотироваться на пост президента Соединенных Штатов, я одним из первых голосовал бы за нее. Не на предстоящих выборах, конечно, а на следующих.
В зале раздался смех и аплодисменты.
– Однако Элен Скотт не просто незаурядная женщина. Она милосердный чуткий человек, который не колеблясь принимает участие в решении проблем современного мира…
Речь продолжалась еще минут десять, но Элен Скотт больше не слушала. «Как же он ошибается, – грустно думала она. – Как они все заблуждаются. Компания „Скотт индастриз“ даже не принадлежит мне. Мы с Майло украли ее. И на мне лежит еще более тяжкая вина. Это уже неважно. Теперь. Потому что я скоро умру».
Она в точности запомнила слова доктора, ознакомившего ее с результатами анализов, это был смертный приговор.
– Мне очень жаль, миссис Скотт, но боюсь, что мне не удастся сообщить вам это в более мягкой форме. Раком поражена вся лимфатическая система. Операция бесполезна.
Она неожиданно почувствовала тяжесть в желудке.
– Сколько… Сколько мне осталось?
Он ответил не сразу:
– Около года, вероятно.
«Мало. Еще столько нужно сделать».
– Разумеется, я рассчитываю на ваше молчание, – сказала она спокойным голосом.
– Разумеется.
– Спасибо, доктор.
Она не помнила ни как вышла из пресвитерианского медицинского центра округа Колумбия, ни как доехала до города. Единственной ее мыслью было: «Я должна найти ее до того, как умру».
Губернатор уже закончил свою речь.
– Леди и джентльмены, я имею честь представить вам миссис Элен Скотт. Все стоя аплодировали ей. Поднявшись, она прошла на сцену. Худощавая, с седыми волосами, прямой спиной, элегантно одетая, она казалась полной энергии, которой сама уже не чувствовала. "Я словно свет далекой давно погасшей звезды, – с
горечью думала она. – На самом деле я уже не здесь". Стоя на сцене, она ждала, пока стихнут аплодисменты. «Они приветствуют чудовище. Что бы они стали делать, если бы узнали?»
Когда она заговорила, ее голос звучал уверенно:
– Господин вице-президент, сенаторы, губернатор Адамс…
«Год, – думала она. – Интересно, где она и жива ли. Я должна узнать». Она машинально произносила все то, что от нее ожидали услышать.
– Я с благодарностью принимаю ваши поздравления и отношу их не только на свой счет, но хочу разделить их со всеми, кто упорно работал на благо тех, кому повезло меньше, чем нам с вами…
Она мысленно перенеслась на сорок два года в прошлое, в Гэри, в Индиану…
***
В восемнадцать лет Элен Дудаш устроилась работать на автозавод, принадлежавший «Скотт индастриз», в Гэри. Она была привлекательной общительной девушкой и пользовалась всеобщей симпатией. Как-то раз, когда на завод приехал Майло Скотт, сопровождать его выбрали Элен.
– Что ты на это скажешь, Элли? А вдруг ты выйдешь замуж за брата хозяина, и мы все будем работать на тебя.
– Конечно, – рассмеялась Элен. – Бывает, что и свиньи летают.
Майло Скотт был совсем не таким, каким Элен его себе представляла. Ему было едва за тридцать. «Симпатичный», – думала Элен, глядя на этого высокого, стройного застенчивого человека, относившегося к ней чуть ли не с почтением.
– Я очень благодарен вам за то, что вы нашли время показать мне завод, мисс Дудаш. Надеюсь, я не отвлекаю вас от работы?
– Отвлекаете, но я не против, – улыбнулась она.
С ним было очень легко говорить.
«Просто не верится, что я так запросто болтаю с братом большого босса. Вот будет интересно рассказать об этом маме с папой».
Майло, казалось, проявлял неподдельный интерес к рабочим и их проблемам. Элен провела его по цеху, где изготовлялись ведущие и ведомые шестерни. Она показала ему цех термической обработки, где шестерни проходили закалку, отделение упаковки, погрузочный цех. Все выглядело достаточно впечатляюще.
– Это, конечно, очень сложный цикл, не правда ли, мисс Дудаш?
«Он сам владеет всем этим, а ведет себя как восторженный ребенок. Наверное, это впечатлило бы любого».
Это случилось в сборочном цехе. У подвесной тележки, перевозившей металлические болванки в механический цех, лопнул трос, и груда металла с грохотом посыпалась вниз. Майло Скотт находился прямо под ней. Увидев это, Элен в считанные доли секунды, не раздумывая, оттолкнула его со злочастного места. Она не успела отбежать, и две тяжелые железные болванки задели ее. Элен потеряла сознание.
***
Она очнулась в отдельной палате какой-то больницы. Комната была буквально заполнена цветами. Открыв глаза и оглядевшись, Элен подумала: «Я умерла и попала в рай».
Вокруг были орхидеи, розы, лилии, хризантемы и какие-то необычные цветы, названия которых она даже не знала.
Ее правая рука была в гипсе, а ребра забинтованы и болели.
Вошла медсестра.
– Вы уже проснулись, мисс Дудаш? Я скажу доктору.
– Где… где я нахожусь?
– Вы в центре Блейка, это частная больница.
Элен обвела глазами просторную палату. «Мне же не расплатиться за все это».
– Было много звонков, но мы не хотели вас будить.
– Каких звонков?
– Репортеры пытались прорваться, чтобы взять у вас интервью. Звонили ваши друзья. Несколько раз звонил мистер Скотт…
«Майло Скотт!»
– С ним все в порядке?
– Простите?
– Он не пострадал во время этой аварии?
– Нет. Он приходил сегодня рано утром, но вы еще спали.
– Он хотел навестить меня?
– Да. – Медсестра кивнула на цветы. – Почти все эти цветы от него.
«Невероятно».
– Ваши мать с отцом ждут в приемной. Вы хотите с ними сейчас повидаться?
– Конечно.
– Я приглашу их.
«Вот это да! Со мной еще так никогда не обходились в больнице», думала Элен.
Вошедшие мать с отцом подошли к ее кровати. Они родились в Польше, и их английский был далек от совершенства. Отец Элен, крепко сложенный, грубоватый мужчина пятидесяти с небольшим лет, работал механиком; ее мать была простой крестьянкой из Северной Европы.
– Я принесла тебе суп, Элен.
– Мамочка… в больницах ведь кормят.
– Такого супа, как мой, тебе здесь не дадут. Поешь, ты скорее поправишься.
– А ты газету читала? – спросил отец. – Я принес тебе.
Он протянул ей газету. Она увидела заголовок: «Рискуя жизнью, служащая спасает своего босса».
Она прочитала статью дважды.
– Ты храбро поступила, спасая его.
«Храбро?! Глупо! Если бы я успела подумать, я бы спасалась сама. Это был самый идиотский поступок в моей жизни. Да я же могла погибнуть!»
***
Несколько позже тем же утром Элен навестил Майло Скотт. Он принес очередной букет цветов. – Это вам, – смущенно начал он. – Доктор сказал мне, что у вас все будет замечательно. Я… я не могу выразить, как я вам благодарен.
– Не стоит.
– Это был самый отважный поступок, который мне доводилось видеть. Вы спасли мне жизнь.
Она попробовала пошевелиться, движение вызвало у нее резкую боль в руке.
– С вами все в порядке?
– Вполне. – В боку появилась пульсирующая боль. – Доктор говорил вам, что со мной?
– У вас перелом руки и трех ребер.
Это было самое худшее, что она могла от него услышать. Ее глаза наполнились слезами.
– Что с вами?
Как она могла объяснить ему? Он только посмеется над ней. Она копила деньги на долгожданный отпуск, который собиралась провести со своими заводскими подругами в Нью-Йорке. Она мечтала о нем. «Теперь я не смогу работать месяц, а то и больше. Вот тебе и Манхэттен».
Элен работала с пятнадцати лет. Она была крайне независимой и самостоятельной, однако сейчас она думала: «Поскольку он мне так благодарен, может быть, он оплатит часть моих больничных счетов. Но я скорее сквозь землю провалюсь, чем попрошу его об этом». Она почувствовала, что ее клонит в сон. «Это, должно быть, от лекарств».
– Я очень благодарна вам за цветы, мистер Скотт, – сказала она сонным голосом. – Мне было очень приятно.
«А там видно будет, что делать с больничными счетами».
Элен Дудаш уснула.
***
На следующее утро в палату к Элен вошел высокий человек респектабельного вида.
– Доброе утро, мисс Дудаш. Как вы сегодня себя чувствуете?
– Спасибо, мне лучше.
– Меня зовут Сэм Нортон. Я начальник отдела информации «Скотт индастриз».
Она никогда не видела его раньше.
– Вы живете здесь?
– Я прилетел из Вашингтона.
– Чтобы встретиться со мной?
– Чтобы помочь вам.
– Помочь в чем?
– Там за дверью репортеры, мисс Дудаш. И поскольку, как я полагаю, вам еще не приходилось проводить пресс-конференции, я подумал, что вам понадобится некоторая помощь.
– А что они хотят?
Читать бесплатно другие книги:
