Викинги. Ирландская сага Нельсон Джеймс

Глава тридцать четвертая

Пусть мечи сверкают!

Мы порою летней

Подвигов немало

Совершим, о воины!

Сага об Эгиле

Они шли по открытой местности, Торгрим и его небольшой отряд, хотя передвигаться по дороге было бы удобнее. Она прямиком привела бы их туда, куда и хотел попасть Торгрим. Но они не могли выбрать ее. Уж это было ясно с самого начала. На открытой местности у них еще был шанс ускользнуть. Если только у ирландцев не окажется собак.

Правая рука Харальда была заброшена на шею Торгрима слева, а викинг по имени Освив, служивший в хирде Арнбьерна и сидевший на веслах на борту «Черного Ворона» напротив Харальда, положил ему руку на шею с правой стороны. В двадцати шагах позади, поминутно спотыкаясь, плелся Старри Бессмертный вместе с четырьмя другими викингами. Здесь были все, кого Торгриму удалось заставить подняться на ноги.

Хотя он приказывал взяться за оружие всем мужчинам в лагере. Он кричал на них, осыпал пинками, упрашивал и умолял, но только эти семеро откликнулись на его призыв.

Харальд настолько привык беспрекословно повиноваться Торгриму, что поднялся без слов, пусть и едва переставляя ноги. Старри тоже подчинился, но, встав на колени, заявил, что дальше никуда не пойдет и что у него просто нет на это сил. Торгрим присел рядом с ним на корточки и негромко заговорил. Ему удалось описать берсерку картину смерти, которая его ожидает: он будет стоять на коленях перед своими врагами, в луже рвоты на траве, обессилевший настолько, что не сможет поднять меч, не говоря уже о том, чтобы сражаться.

— И вот таким тебя найдут валькирии, Старри. Они назовут тебя Старри Жалкая Погибель. И оставят тебя на съедение свиньям.

Это было жестоко с его стороны, но слова его прозвучали искренне и оказали свое действие. Мысль о том, что Старри убьют, была Торгриму неприятна, но осознание того, что берсерк может погибнуть, как бессловесный скот на бойне, не имея в руке даже клинка, приводило его в бешенство. Кто угодно, только не человек, который с таким трепетным уважением относился к благородной смерти и который заслуживал вечной жизни в Вальгалле. Его друг.

И этих слов оказалось достаточно, чтобы убедить Старри встать и, спотыкаясь, на заплетающихся ногах, двинуться в ночь.

Прочие, Освив и викинг по имени Халльдор, тоже из хирда Арнбьерна, и еще один воин, но уже из хирда Ингольфа, чьего имени Ночной Волк не знал, да еще Нордвалл Коротышка, вошли в число тех, кого Торгриму удалось поднять на ноги. Почему это оказались именно они, он не знал. То ли они съели мяса меньше других, то ли организм у них оказался более выносливым, то ли просто возобладала внутренняя решимость — словом, что бы это ни было, но из всех, кто приплыл сюда из Дуб-Линна, только они сумели встать на ноги и уйти из лагеря.

Первым порывом Торгима было вступить в бой, но когда он увидел выступившую из Тары колонну хорошо вооруженных воинов, которых насчитывалось по меньшей мере человек восемьдесят, с копьями, мечами и щитами, да еще в полном здравии, а потом перевел взгляд на собственное воинство, которое не могло стоять на ногах, не говоря уже о том, чтобы размахивать мечом, он решил, что поспешное отступление — самое лучшее, что им остается.

— Пошли, — сказал он и первым зашагал по открытой местности туда, где, как он помнил, находилась опушка леса.

Его люди послушно побрели следом, и он быстро понял, что они не смогут ускорить шаг, чтобы оторваться от ирландцев. Поэтому он забросил себе на шею руки Старри и Нордвалла и, поддерживая обоих, перетащил их чуть ли не волоком на сотню ярдов ближе к лесу. Оставив их раскачиваться на месте, он вернулся за Халльдором и человеком Ингольфа, а потом и за Харальдом с Освивом. После этого он вновь взвалил на себя Старри и Нордвалла, и вся процедура повторилась с самого начала. Таким вот образом ему удалось увести свой отряд достаточно далеко, чтобы раствориться в темноте еще до того, как люди Морриган достигли покинутого ими лагеря.

Торгрим сновал взад и вперед, словно челнок, настороженно поглядывал в сторону лагеря, пытаясь представить себе, что там происходит. Огни факелов метались, словно искры в ночи, и Ночной Волк ожидал, что с минуты на минуту они осиным роем разлетятся по полю, пока ирландцы будут добивать норманнов, которые, скорчившись, лежали на земле. Люди из Тары должны были действовать быстро, но не потому, что норманны представляли для них какую-либо угрозу, а потому, что работа им предстояла неприятная и постыдная для настоящих солдат и они наверняка поспешат покончить с ней как можно быстрее. Однако Торгрим увидел совсем иную картину.

Вместо этого огоньки факелов метались взад и вперед по лагерю, то выходя за его пределы, то вновь возвращаясь в него. А потом в их мерцающем свете он разглядел повозки.

Повозки? Это могло означать одно из двух: ирландцы пригнали повозки для того, чтобы увезти на них или трупы, или еще живых пленников. И если верно было последнее, то, следовательно, яд, которым их отравили, был вовсе не смертельным. Ночной Волк помнил, что Морриган весьма искусна в применении трав и снадобий, и он понимал также, что она с легкостью могла добиться нужного для себя исхода, будь то болезнь или смерть.

К тому времени как они добрались до леса, повозки пришли в движение. Торгрим подталкивал и торопил своих людей, пока они не продрались сквозь заросли папоротника и не оказались среди деревьев. Сам же Ночной Волк напряженно вглядывался в ту сторону, где остался лагерь. Люди с факелами кольцом окружили повозки, и они двигались к крепости. Торгрим смотрел, как они постепенно удаляются от рядов шатров и палаток. Он увидел, как пламя факелов осветило ворота Тары и высокие земляные стены, увидел, как распахнулись высокие створки и подводы вкатились внутрь.

«Во имя всех богов, что все это значит?» — подумал Торгрим. Морриган взяла их в плен, всех до единого. Это было единственное возможное объяснение. Ирландцы ни за что не привезли бы в Тару тела убитых или умирающих от яда людей. Значит, викинги остались в живых. Он не думал, что Морриган уготовила им счастливую судьбу, но, пока они остаются живы, всегда есть надежда.

Кроме того, это означало, что выживут и его люди. Яд оказался не смертельным. Харальд и Старри будут жить.

Но только в том случае, если он сумеет обеспечить им безопасность. Вскоре Морриган поймет, что его и Харальда нет среди пленников. И что она предпримет тогда? Сочтет ли их достаточной угрозой, чтобы объявить на них охоту? Пожалуй, следовало предполагать самое худшее — она отправит кого- то по их следам.

— У меня для вас хорошие новости, — громким шепотом сообщил Торгрим. Никакой реакции. — Яд отравил вас и сделал больными, но я почти уверен, что он не убьет вас. — Он выдержал паузу. И вновь никакой реакции. — Разве это — не хорошие новости?

Харальд в ответ лишь застонал. Остальные и вовсе не издали ни звука.

— Плохие же новости заключаются в том, что мы не можем оставаться здесь, — продолжал Торгрим.

Наклонившись, он ухватился за чью-то руку — это оказался Халльдор. Торгрим поднял его на ноги. Халльдор со стоном покачнулся, но устоял. Одного за другим Ночной Волк заставил встать всех своих спутников.

— Пошли, — сказал он и углубился в лесную чашу.

За спиной у него раздались медленные шаркающие шаги тех, кого он вел к свободе. Свободе, которая вполне могла оказаться временной.

Местами лес превращался в непроходимые заросли, да и ночь выдалась темной. Прогулка по такому лесу в любых обстоятельствах была бы нелегким делом, но, учитывая, что викинги едва держались на ногах, вперед они продвигались поистине черепашьими темпами. Они брели по лесу вот уже полчаса, и Торгрим боялся даже подумать о том, сколь жалкое расстояние они прошли за это время. Откровенно говоря, он понятия не имел об этом, но подозревал, что совсем немного. Он даже не знал, в правильном ли направлении они идут.

Лес оказался слишком густым, чтобы он и дальше мог тащить на себе двух человек сразу, а рискнуть и позволить им разделиться он не хотел. Стоит им только потерять друг друга из виду, как соединиться вновь уже не удастся. Поэтому они брели гуськом, двигаясь со скоростью того, кто шел медленнее всех, то есть Освива, который пошатывался и спотыкался на ходу, хватая воздух широко раскрытым ртом.

Уже совсем скоро Торгрим сообразил, что они лишь напрасно теряют время. Ну пройдут они еще полмили по ночному лесу, а потом им, обессиленным, останется только лечь на землю и умереть на месте. Уж лучше остановиться сейчас, отдохнуть и понадеяться, что им хватит сил спастись.

— Мы остановимся здесь, — сказал Торгрим, обнаружив островок густых зарослей, который мог сойти за укрытие. — Прямо здесь, среди деревьев. Нам нужно отдохнуть, а потом посмотрим, хватит ли у нас сил, чтобы утром добраться до корабля.

Сейчас Торгрим мог думать только об одном — как достичь корабля. Тот представлялся ему спасительным прибежищем, средством побега, единственным знакомым ориентиром в этой чужой и незнакомой земле. Даже если прибежище было всего лишь иллюзией, химерой, оно влекло его к себе, как магнитом.

От своих спутников он не услышал ни протестов, ни других предложений, ни каких-либо комментариев. В очередной раз освободившись из-под власти авторитета Ночного Волка, который один только и заставлял их передвигать ноги, они повалились на землю и замерли без движения.

Торгрим же застыл в абсолютной неподвижности, позволяя ночи окутать себя своим покрывалом. Вскоре он стал различать шуршание крошечных созданий в подлеске и шорох верхних веток деревьев, раскачиваемых легким ветерком. Он улавливал резкий запах земли и сухой листвы под ногами. В тусклом свете звезд, который тоненькими острыми лучиками пробивался сквозь переплетение листвы, он видел темные стволы деревьев и очертания кустов. Ничто не нарушало лесной покой, если не считать его самого и его людей, и лес уже перестал обращать на них внимание.

Найдя подходящее дерево с толстым стволом, он сел, привалившись к нему спиной. Ночной Волк устал так, как не уставал уже давно, и усталость эта была не только физического свойства. Он сказал себе, что должен бодрствовать, оставаться настороже и держать глаза и уши открытыми, подмечая любые изменения в шуме леса. Он знал, что не должен садиться. Он приказал себе встать. А потом пообещал себе, что посидит всего лишь минутку. Или пять минут. Уж наверняка он заслужил пять минут отдыха.

Ему показалось, что прошел всего лишь миг, когда он вздрогнул и очнулся, стряхивая с себя сонную одурь, но мир вокруг уже изменился. Он не знал, сколько времени спал. Еще стояла непроглядная темень, и он по-прежнему сидел в зарослях деревьев, но чувства его странным образом обострились. Рядом в тех же самых позах лежали его люди, так и не шевелясь. Он видел деревья и кустарник, причем вполне отчетливо и совсем не так, как раньше. Обоняние его различало каждый запах, долетавший к нему из леса. Он отстраненно подумал, что всему виной краткий сон, что именно этот недолгий отдых обострил его восприятие, но это было не так.

Он подался вперед, бдительный и напряженный, словно струна, и вдруг ощутил, как в животе у него зарождается гнев. Жаркая волна ярости прокатилась по телу, как бывает, когда по пищеводу стекает первый глоток горячего напитка. Он спросил себя, что же породило этот гнев, хотя вопрос этот так и не оформился в фразу, а возник на уровне чувств и инстинктов, гораздо более сильных, нежели слова.

А потом он услышал шум где-то вдалеке, и ночной воздух донес до него запах.

Собаки!

Ирландцы все-таки решили преследовать Торгрима и его спутников. И у них нашлись собаки. Он слышал их далекий лай, но даже за те несколько мгновений, которые понадобились ему, чтобы осознать, что именно он слышит, лай стал ближе. Но они не настигнут его здесь. Они не найдут его спутников, не приведут тяжело вооруженных солдат с мечами, копьями и ножными кандалами к тому месту, где спали его люди.

Не думая ни о чем, не имея никакого плана, Торгрим сорвался с места и побежал через лес, навстречу собачьему лаю. Ветки свистели у него над головой, земля пролетала под ногами, а усталость сменилась яростной неутомимостью. Ему казалось, что во рту, словно смутное воспоминание, уже ощущается явственный привкус крови.

Гончие стали ближе, он слышал, как они мчатся к нему, а позади них, с трудом выдерживая темп, неуклюже бегут люди, держащие их на поводке. Егерей было не меньше дюжины, и столько же собак, с треском ломящихся сквозь лес по следу, оставленному им и его людьми во время суматошного бегства. Торгрим, кстати, шел по тому же следу, только в обратную сторону, и он должен был непременно встретиться с собаками в некой, пока еще невидимой точке.

А потом он остановился. След и запах обрывались на берегу неширокого ручья. Торгрим припомнил, как они уже пересекали его сегодня. Ручей образовывал естественную преграду на пути к тому месту, где беспробудным сном спали Харальд и остальные викинги. Ночной Волк обонял запах воды, запахи приближающихся собак и загонщиков. Он чувствовал едкую вонь горелого дерева и ткани. У егерей были факелы. Вдалеке, меж деревьев, он уже заметил пляшущие огненные точки.

Торгрим пересек ручей и нашел то место, где след начинался снова. Здесь он задержался, влез в кусты, ломая ветки, оставляя свой запах и обозначая свое присутствие как можно отчетливее. Остановившись на мгновение, он прислушался, чутко улавливая звуки погони и зловоние собак и людей. Они были уже совсем близко. Он скрипнул зубами. Но его час еще не пробил. Еще не сейчас. Он должен увести их подальше от этого места и от настоящего следа.

Ночной Волк бросился влево, в заросли густого кустарника, чувствуя, как хлещут по одежде ветви деревьев. Некоторое время он бежал вдоль берега ручья, а потом вновь углубился в лес и остановился. До его слуха донеслось жалобное скуление гончих и их растерянный лай, когда они добрались до того места, где след обрывался, после чего уходил в другом направлении. Запах тоже должен быть совсем другим, поскольку теперь он остался один, и Ночной Волк не знал, удастся ли ему одурачить собак.

Торгрим слышал, как люди что-то кричат друг другу, но не мог разобрать слов. Он внутренне подобрался. Если ему придется вернуться и вступать в бой, что ж, он готов и к этому, но подходящее место для схватки ему хотелось выбрать самому.

А потом он услышал, как его преследователи вновь бросились в погоню. Собаки залаяли и завыли, напав на новый след. Они натягивали поводки, нюхали землю и рвались вперед, вновь учуяв в лесу запах Торгрима и идя по оставленному им следу.

Торгрим побежал, дивясь про себя резвости собственных ног и силе, которую он ощущал во всем теле, уходя от погони. Он понимал, что сегодня ночью ему, скорее всего, суждено умереть, но при этом знал, что умрет достойно и умрет не один.

Деревья расступились, и передним открылся небольшой луг, ярдов пятьсот в диаметре, на дальней стороне которого виднелся крутой и поросший лесом склон холма, похожий на стену, возведенную самой природой. Он скачками понесся через луг. Гончие были уже близко, он слышал их, но пока не видел и потому знал, что и они тоже еще не видят его. Наконец он добрался до дальнего края луга. У подножия холма росло несколько дубов, и он устремился к ним. Подлеска и кустов здесь почти не было, и деревья располагались на некотором расстоянии друг от друга. Склон холма за его спиной разъела эрозия, и оттого вблизи он походил на земляную стену, крутую и неприступную. Он решил, что это хорошо. Здесь было самое подходящее место, чтобы остановиться и дать бой преследователям. Торгрим понимал, что лучшего ему уже не найти.

Он остановился и развернулся. Дышал он часто и шумно, но, как ни странно, совсем не чувствовал себя запыхавшимся. Ночной Волк увидел, как на дальней стороне луга из-за деревьев появились гончие с егерями. Три факела отбрасывали вокруг жутковатый трепещущий отблеск. Собаки рвались с поводков, завывая и заливаясь злобным лаем. Они вставали на задние лапы и готовы были выскочить из ошейников. Они тоже знали, что он там, и отчаянно стремились добраться до него. А он был готов встретить их.

Егеря вновь заговорили между собой, но Торгрим опять не смог разобрать ни слова. Зато он видел, как они взмахами рук показывали в его сторону. Очевидно, они с жаром обсуждали что-то. А потом егеря шагнули вперед, схватили собак за ошейники и спустили их с поводков. Завывая и заливаясь злобным лаем, свора рванулась вперед по лугу, вывалив языки из распахнутых пастей и стремительно пересекая открытое пространство. Торгрим смотрел, как они приближаются. Он ждал. Он был готов.

Глава тридцать пятая

…А вскоре землю

Я окрасил кровью…

Сага об Эгиле

Доннелу не нравилось происходящее, причем уже давно. Морриган поручила ему возглавить поиски Торгрима и тех, кто ушел с ним. Подобное занятие было ему не в диковинку, но он мало знал о собаках и еще меньше — о сражениях. Он чувствовал себя как человек, который оседлал быка и думает, что может повелевать им, в глубине души сознавая, что это не так.

Старший егерь и четверо его подручных привели в лагерь собак, с трудом удерживая их на поводках. Под нос им сунули постель Торгрима и его накидку, которую он впопыхах забыл в палатке. Это было все, что требовалось псам. Пробежавшись вокруг лагеря, они быстро взяли след скрывшихся фин галл и бросились по нему.

Доннел не сомневался, что собаки преследуют целый отряд, в котором, по его прикидкам, было не меньше полудюжины викингов. Еще с малых лет он привык искать пропавших овец на любой местности и потому прекрасно умел читать следы. Другие пастухи часто звали его на помощь, чтобы найти пропавших животных, когда не могли сделать этого сами. И сейчас, хотя он не взялся бы утверледать с уверенностью, что они преследуют именно Торгрима, Доннел не сомневался, что собаки напали на след норманнов.

Они вышли к опушке леса в том месте, где в него вошел небольшой отряд беглецов. В свете факелов Доннел увидел сломанные ветки там, где викинги продирались сквозь частокол деревьев, и потревоженный покров из прошлогодних листьев там, где они, судя по всему, повалились на землю перед тем, как встать и двинуться дальше.

— Собаки взяли след. Он ведет вон туда, — сказал старший егерь, руку которого оттягивали рвущиеся с поводка гончие, и кивнул на отчетливо видимые следы.

Доннел огляделся. Их поисковая партия состояла из него самого и Патрика, старшего егеря и его людей, а также пятерых стражников, которых отправила с ними Морриган. Они не знали, скольких именно фин галл выслеживают, но, сколько бы их ни было, все они, скорее всего, были смертельно больны. А если даже и нет, то собаки должны были сыграть главную роль в их усмирении.

Тем не менее Доннелу ничего так не хотелось, как отправить стражников вперед, следом за егерями. Хотя они с Патриком и обучались владению оружием с тех пор, как попали в Тару, оба так и не стали воинами в полном смысле этого слова, во всяком случае, не такими, которые способны справиться с фин галл. Но ведь он был назначен вожаком этого маленького отряда, а это значило, что он должен вести людей за собой, поэтому он и занял место сразу за мастером гончих.

— Очень хорошо, — сказал Доннел, стараясь придать своему голосу всю властность, на какую он только был способен, — пусть они идут по следу.

Небольшой отряд углубился в лес. Факелы отбрасывали вокруг жутковатые и пугающие тени. Доннел в душе проклинал собак, их завывания и повизгивания. Он хотел слышать лес и понять, что подсказывают ему уши, поскольку зрение, даже несмотря на свет факелов, оказалось практически бесполезным в густом лесу. Но они не решались спустить собак с поводка, для этого было еще слишком рано. Гончие растворятся в лесу, а люди попросту не сумеют угнаться за ними.

Ветки колотили их по лицу и цеплялись за одежду, пока они, спотыкаясь, углублялись в лес вслед за впавшими в неистовство собаками. Он услышал, как Патрик забормотал молитву святой Деве Марии и с радостью последовал бы его примеру, но потом подумал, что вряд ли стражники с пониманием отнесутся к его поступку. Они не казались ему слишком уж благочестивыми людьми.

Они вышли на поляну. Деревья расступились, и собаки прервали свой бег. Они стали рыскать по сторонам, обнюхивая кусты и жалобно скуля. Доннел едва успел остановиться, чтобы не налететь на старшего егеря, который тоже замер на месте.

— Что случилось? — поинтересовался Доннел.

— Ручей. — Мастер дернул подбородком в сторону небольшого ручейка, пересекавшего след прямо впереди. — Собаки потеряли запах.

— Вы полагаете, что дальше они пошли по ручью? — спросил Доннел. Это был бы умный ход со стороны беглецов, если они подозревали, что у их преследователей имеются гончие собаки.

— Не знаю, — ответил старший егерь, и тут одна из собак вновь залаяла. Это был не растерянный скулеж пса, тщетно вынюхивающего запах, а уверенный вой гончей, взявшей след.

Остальные псы бросились к ней, и вскоре они вновь повлекли за собой людей сквозь деревья с дружным лаем.

Погоня казалась Доннелу нескончаемой, и он про себя даже подивился тому, что викинги, отравленные снадобьем, — а он полагал, что они чувствуют себя ничуть не лучше тех, кого они обнаружили в лагере, — сумели уйти так далеко. Он спросил себя, а не разделились ли они, поскольку тот след, по которому они шли сейчас, насколько он мог судить в неверном свете факелов, отличался от тропы, проложенной полудюжиной с трудом переставляющих ноги мужчин. Собственно говоря, он походил на след, оставленный животным, а не человеком.

«Глупые собаки, скорее всего, подняли лисицу или другого зверя», — подумал Доннел, но оставил свои мысли при себе. Старший егерь знал свое дело.

По мере того, как они углублялись все дальше в лес, деревья начали редеть, и вскоре перед ними открылось нечто вроде луговины с зарослями деревьев на другой стороне, обрывающейся у холма с крутыми склонами. Доннел отчетливо видел примятую и раздвинутую траву там, где незадолго до них кто- то прошел. Оставленный след был прямым и ровным, словно замерзшая кильватерная струя корабля, и вел прямиком к деревьям на дальней стороне поля.

Собаки, казалось, окончательно утратили разум. Они лаяли, выли и рвались с поводков, но неопытному уху Доннела почудилось нечто странное в их поведении, какая-то фальшивая нота в дружном хоре собачьего лая.

— С гончими все в порядке? — обратился он с вопросом к старшему егерю. — Или что-нибудь не так?

— Нет, с ними все в порядке, в полном порядке. Все нормально, — отозвался тот, но тон его голоса опровергал его же собственные слова. — Давайте их спустим их, а? Пусть они немного потреплют этих сукиных сынов фин галл.

Доннел покосился на Патрика, но прочел на лице младшего брата один лишь страх. Тогда он перевел взгляд на стражников, которые выглядели напряженными, но ничуть не испуганными. Один из них коротко кивнул Доннелу.

— Очень хорошо, мастер, спускайте их! — скомандовал Доннел.

Егеря подобрали поводки и быстро отстегнули их от ошейников. Собаки сорвались с места, словно стрелы, выпущенные из луков, и помчались по траве, которая доходила им до брюха, стремясь добраться до купы дубов и того, что скрывалось за ними. Вот последний пес умчался прочь, и егеря, мастер гончих, Доннел, Патрик и пятеро стражников побежали следом, пересекая открытое пространство, готовые оттащить собак от окровавленных кричащих норманнов, связать их и погнать обратно.

Они добрались до середины поля, когда увидели в свете факелов, как последняя гончая скрылась в зарослях деревьев. Лай, вой и рычание усилились и стали невыносимыми. Люди, задыхаясь, добежали до края рощицы и остановились, держа оружие наготове и напряженно прислушиваясь.

Гончие заходились в лютой злобе, и их лай разносился по окрестностям. А потом вдруг отчаянный визг смертельно раненой собаки заглушил лай и рычание остальных, и за ним раздался еще один. Доннел взглянул на старшего егеря. На лице его читались страх и растерянность.

— Голоса, — едва слышным шепотом произнес Патрик. — Не слышно никаких голосов, никто не кричит и не зовет на помощь. Мы уверены, что они настигли именно фин галл?

— Мои собаки настигли именно этих чертовых фин галл, будь они прокляты! — огрызнулся старший егерь. — Собаки вовсе не безмозглые создания, они унюхали их запах.

Но тут очередной визг боли оборвался на середине, резко и внезапно, как свеча, которую задул ветер. Лай явственно ослабел, словно количество собак уменьшилось ровно наполовину, но по-прежнему оставался громким, и к нему отчетливо примешивалось злобное утробное рычание и щелканье челюстей.

Вот из подлеска вырвалась гончая, огромными прыжками уносясь прочь. В свете факелов стала видна ее морда, грудь и передние ноги, и вдруг она замерла в полете, когда что-то невидимое в кустах схватило ее и утащило, жалобно воющую, обратно за деревья. До них донесся отчаянный визг животного, который оборвался столь же внезапно, как и предыдущий.

— Господи Иисусе, святая Мария и Иосиф, — пробормотал Доннел и машинально перекрестился, причем он был не единственным, кто сделал это.

Было трудно определить, сколько собак продолжали драку, но по всему выходило, что их осталось не больше двух. Вот до них донеслось тонкое скуление, за которым последовал хруст, словно кто-то раздавил ногой сухую ветку, и осталась всего одна гончая.

Люди, застывшие у линии деревьев, непроизвольно попятились, подняв факелы чуть повыше. Доннел вытер внезапно вспотевшие ладони о металлическую кольчугу невольным и совершенно бесполезным жестом. Они услышали треск кустов, словно кто-то тяжелый медленно продирался сквозь них наружу. Мечи с шорохом покинули ножны. На открытое место, шатаясь, вышла последняя оставшаяся в живых собака. Бока ее были разодраны в кровь. Она с воем рухнула мертвой на траву.

Несколько мгновений никто не двигался. Люди не сводили глаз с гончей, которая была буквально разорвана в клочья. А потом, словно по команде, дружно развернулись и бросились наутек.

Это было не отступление с сохранением боевых порядков, а паническое бегство, бессмысленное, подстегиваемое ужасом стремление как можно скорее оказаться под сомнительной защитой далеких деревьев. Они безжалостно топтали траву, спотыкаясь о невидимые препятствия, отталкивая друг друга в своем безумном порыве убежать как можно дальше. Достигнув опушки леса, они преодолели еще примерно десять футов, пока стволы деревьев не скрыли от них тот страшный луг. И только тогда они остановились, жадно хватая воздух широко раскрытыми ртами, унимая дрожь и ощущая полнейшее бессилие и унижение.

Первым пришел в себя Доннел, и его реакция удивила даже его самого. Выпрямившись, он шагнул вперед и толкнул старшего егеря в грудь с такой силой, что тот едва устоял на ногах.

— Ты, тупой сукин сын! — прошипел он. — Твои чертовы собаки напали на след волка, медведя или еще какого-то зверя! Там были вовсе не фин галл!

Мастер гончих выпрямился, и на лице его появилось оскорбленное выражение.

— Вы не можете знать наверняка, кто там был. Мне приходилось видеть, как люди убивают собак. Мужчина, хорошо владеющий мечом, вполне способен отбиться от гончих. А там погибли мои собаки. Все до единой! — Последние слова он выкрикнул, словно только сейчас осознав всю тяжесть потери, и выражение его лица вновь изменилось.

Доннел отвернулся. Ему вдруг расхотелось ссориться.

— Послушайте, — сказал он, обращаясь к остальным, — там, у ручья, когда гончие напали на этот след, ка другом берегу я видел отчетливые знаки того, что там прошли люди. Если собаки подняли не волка, то не исключено, что фин галл одурачили нас. Но, как бы там ни было, мы вернемся туда и пойдем по следу на противоположной стороне.

Остальные неохотным ворчанием выразили свое согласие. Доннел схватил один из факелов и направился обратно в лес тем же самым путем, каким они явились сюда. Он быстро двигался по следу, теперь видимому совершенно отчетливо после того, как по нему прошли люди и обезумевшие собаки. Он испытывал одновременно облегчение оттого, что неведомая тварь, убившая собак, осталась позади, и ужас перед возвращением в лес, где их наверняка поджидали фин галл.

Наконец они вышли к берегу ручья. Доннел поднял факел повыше и принялся всматриваться в противоположный берег. Он уже видел, что невысокая растительность примята, ветки сломаны или отведены в стороны. Он даже сумел разглядеть отпечаток сапога из оленьей кожи на мягкой земле, после чего вернулся к Патрику и стражникам, которые шли за ним. Старший егерь со своими людьми понуро плелся в хвосте маленького отряда.

— На какой бы след ни напали эти чертовы собаки, я совершенно уверен в том, что фин галл ушли в ту сторону. — Сказав это едва слышным шепотом, он махнул рукой в направлении противоположного берега ручья и черной стены леса за ним. Проглотив комок в горле, он собрался с духом, чтобы произнести следующие слова ровным и властным тоном: — Мы пойдем за ними. Обнажите оружие и держите его наготове. Мы не знаем, далеко ли они ушли, сколько их и в каком состоянии они пребывают. Что до меня, то я полагаю, что их не более полудюжины и они, должно быть, полумертвые от того снадобья, которым попотчевала их Морриган, но давайте все-таки держаться настороже.

Остальные лишь кивнули в знак согласия. Добавить или возразить им было нечего. Доннел обнажил меч, и остальные последовали его примеру. У егерей были кинжалы, и они тоже вытащили их из ножен, хотя и выглядели при этом еще более неуверенно, чем чувствовал себя Доннел.

Он повернулся и шагнул в ручей, чувствуя, как холодная вода заливает ему башмаки. В два шага он пересек его и двинулся по следу фин галл, идти по которому было ничуть не труднее, чем по проторенной дороге. Эти люди даже не пытались скрыть свои следы, и Доннел надеялся, что причиной тому было их слишком плохое самочувствие. Будь он один, то двигался бы достаточно тихо, чтобы слышать и все звуки леса вокруг, и даже жертву, которую выслеживал. Но, за исключением Патрика, спотыкающиеся идиоты за его спиной производили шума ничуть не меньше, чем целая армия на марше.

Доннел поднял руку, отряд остановился, а он прислушался. Ничего. Он не слышал ни единого звука, если не считать негромкого журчания ручья, оставшегося позади, да гула ветра в кронах деревьев. Он двинулся дальше, стараясь ступать мягко и неслышно, и люди за его спиной последовали его примеру, но все их труды были напрасными: позвякивали кольчуги, трещали сучья под ногами, издавали они при ходьбе и другие звуки.

Они прошли еще двести ярдов, и Доннел вновь остановил свой отряд. Он нашел то, что искал. Они добрались до конца следа. Он отчетливо видел, что шесть пар ног проложили чуть ли не тропу по опавшей листве к густым зарослям деревьев, которые могли послужить естественным укрытием. Это было не то место, куда направились бы мужчины, едва стоящие на ногах. Наоборот, они пошли бы туда, если бы рассчитывали укрыться и отдохнуть, чтобы дать себе время перевести дух и оправиться от изнуряющего действия яда.

Доннел вновь повернулся к остальным и заговорил едва слышным шепотом:

— Думаю, что они там.

Меч он держал в правой руке, а факел — в левой, и именно мечом он указал на купу деревьев. Если только фин галл не потеряли сознание, то свет факелов должен был давно предупредить их о появлении ирландцев, но тут уж ничего нельзя было поделать. Если им повезет, норманны будут слишком слабы, чтобы оказать сопротивление, и тогда уже будет не важно, предупреждены они или нет.

— Осторожно! За мной, вперед, — сказал он и шагнул к деревьям.

Остальные последовали за ним, изо всех сил стараясь не шуметь, хотя и без особого успеха. Доннел быстро пересек открытое пространство, отделявшее его от густых зарослей, выставив перед собой меч и факел. Ладони у него вновь вспотели, но на сей раз вытереть их он не мог и потому лишь крепче сжал рукоять меча и древко факела.

Подлесок, ведущий к деревьям, был смят, и Доннел не сомневался, что внутри обнаружится нечто вроде поляны, над которой простерли свои ветви могучие дубы, лишив молодую поросль света и остановив ее рост. Он мысленно представил себе, что сейчас увидит: Торгрима и нескольких фин галл, лежащих на сырой земле, укрытой сухими листьями, слепых и глухих ко всему, что происходит вокруг. Ирландцы превосходили норманнов числом. Если стражники будут действовать стремительно, то их противники окажутся связанными по рукам и ногам еще до того, как успеют прийти в себя.

У самых зарослей он остановился, всего только на мгновение. Сделав глубокий вдох, он быстро пробормотал молитву, а потом рванулся вперед через папоротники и деревья, стремясь поскорее оказаться на потайной полянке. Она выглядела в точности так, как он представлял ее себе: открытое место, из земли торчат корни и молодые побеги, листья и земля потревожены и кое-где взрыхлены. Вот только людей здесь не было.

Доннел повел факелом по кругу. Никого. Он видел, где они лежали на земле, как животные, расположившиеся на ночлег. Но сейчас здесь было пусто.

Он прошел на середину поляны, слыша, как остальные идут за ним. Свет факелов заметался по сторонам, освещая самые темные уголки.

— Где же они, Доннел? — спросил Патрик. Он тоже отчетливо видел следы пребывания норманнов.

— Не знаю, — ответил Доннел и поднял голову, всматриваясь в заросли деревьев и пытаясь разглядеть за ними что-либо. — Никто ничего не видит? — обратился он к своим людям. Ответом ему стало неразборчивое ворчание.

— Значит, мои собачки преследовали волка, а? — язвительно осведомился мастер гончих, выйдя вместе с егерями на поляну. В его голосе явственно прозвучало торжество. — Полагаю, они знают свое дело, как и я.

— Знали свое дело, — поправил его Доннел. — Собаки знали свое дело. А теперь они все мертвы.

Старший егерь прищурился, явно готовясь отпустить какое-то нелицеприятное замечание, как вдруг один из стражников громко вскрикнул. Доннелу показалось, что он успел выговорить одно-единственное слово, что-то вроде «Сюда!», а затем ночь словно взорвалась вокруг них.

Глава тридцать шестая

Напрасно надеялись недруги

Сразу со мною расправиться,

Тщетно рубили мечами —

Щит был защитою воину.

Сага о Гисли

Уж такая Харальду выпала дьявольская удача, что он повалился спиной прямо на торчащий из земли корень. Поначалу, правда, это не имело никакого значения. Откровенно говоря, он даже не обратил на него внимания. Тело его, больное, измученное, усталое, пытающееся любыми способами выгнать из себя отраву, провалилось в сон настолько глубокий и крепкий, что казалось, будто он покинул земную юдоль навсегда. И в таком положении он провел несколько часов, приоткрыв рот и разбросав руки в стороны, с корнем, упирающимся ему в спину.

Пока он пребывал в забытьи, желудок его отчаянно сражался с цикутой, и, хотя враг этот был незнакомый и оттого страшный, Харальд был молод и силен, так что в конце концов победа осталась за ним. Не то что бы это был полный и окончательный триумф — он по-прежнему чувствовал себя слабым и разбитым, — но он победил, а цикута начала отступать.

А там и чары сна стали ослабевать и таять, как снежный покров под дождем, а вместе с тем обнажился и корень. Харальд ощутил боль в спине и пошевелился, но от этого ему стало только хуже. Он застонал. Он еще не совсем выздоровел, и тело его запротестовало, вновь требуя сна, но корень, словно чей-то толстый и назойливый палец, продолжал давить ему в спину.

Харальд перекатился на бок, подальше от наглого древесного отростка, и открыл глаза. Вокруг было темно, и он решительно не мог понять, где находится. Он попытался собрать свои утомленные мысли воедино и упорядочить их, вспоминая недавнее прошлое. Пиршество. Кошмарное ночное путешествие по лесу, когда лишь сила воли отца подгоняла его, заставляя передвигать ноги, а сам он страстно мечтал только об одном — упасть на землю и забыться. Он вспомнил все.

Харальд приподнялся на локте. Вокруг на земле лежали его спутники, распростершиеся в самых разных позах, словно павшие на поле брани, и выглядели они как бесформенные груды одежды и шкур. Здесь, под сенью деревьев, царил мрак, и он с трудом различал лишь очертания их тел, зато отчетливо слышал дыхание и видел легкое движение, и потому понял, что выжил не только он один.

«Отец?» — подумал Харальд и огляделся, но ни один из лежащих не походил на Торгрима. Он с трудом сел, но тут же зажмурился и стиснул зубы, ожидая, когда мир вокруг вернется к прежним очертаниям. Самое худшее было уже позади, но даже то незначительное усилие, которое потребовалось ему, чтобы сесть, вызвало головокружение и очередной приступ тошноты. Он ждал, пока желудок его не успокоился, а круговерть перед глазами не остановилась.

Замерев в неподвижности, он вслушивался в звуки леса и отделял их один от другого, как учил его отец, когда они вместе охотились и выслеживали зверя в лесах Норвегии. Он слышал дыхание своих товарищей и легкий шорох колышущихся ветвей над головой. В сухих листьях раздавалось какое-то шуршание, там, в чем Харальд был уверен, возился кто-то совсем маленький, правда, производя при этом громкий шум.

А потом уши его уловили звуки, которые не принадлежали лесу. Он сел чуточку ровнее, вглядываясь широко раскрытыми глазами в темноту, и прислушался. К ним приближался шорох чужих шагов. Эти люди старались, пусть и безуспешно, двигаться скрытно, и их присутствие до сих пор не стало явным только потому, что они были еще далеко. Харальд сосредоточился и вновь напряг слух. Людей было много. Он уловил негромкое бормотание, похожее на журчание ручья, но не сомневался, что это люди вполголоса разговаривают друг с другом.

Харальд вскочил, забыв о своем состоянии, но оно живо напомнило ему о себе. Перед глазами у него все поплыло, к горлу подступила тошнота, и он, покачнувшись, попятился, изо всех сил стараясь не упасть. Спохватившись, юноша замер в неподвижности, ожидая, пока чувства его не придут в норму. И только тогда он шагнул вперед, медленно и осторожно, стараясь не издать ни звука и не делать резких движений, чтобы вновь не вызвать приступ головокружения. Харальд стал обходить своих распростертых на земле спутников. Одного или двух ему даже пришлось перевернуть пинком ноги, чтобы вглядеться в их лица. Торгрима среди них не было.

Он опять прислушался и понял, что голоса стали ближе. Напряженно вглядываясь сквозь заросли кустарника и переплетение ветвей, он различил вдали три тоненьких огонька, которые неровными прыжками перемещались по лесу. «Факелы», — подумал он. Из увиденного можно было сделать вывод, что людей по меньшей мере трое, но, вне всякого сомнения, их должно быть намного больше. Они кого-то искали, скорее всего, именно их, тех норманнов, кто сумел сбежать из лагеря. И они явились сюда в достаточном количестве, чтобы не бояться быть обнаруженными и не таиться.

Харальд обошел всех викингов, спящих под деревьями, и окончательно убедился, что Торгрима среди них нет. Это открытие и встревожило его, и одновременно вселило надежду. Если к ним приближаются преследователи, значит, Торгрим должен был первым обнаружить их. Не потому, что он избежал действия яда, а потому, что был Торгримом, и Харальд привык полагаться в таких вещах на отца. Так что, скорее всего, Тор- грим ускользнул и приготовил какую-то ловушку тем, кто идет сюда. Не исключено, что он постарается увести их за собой.

«Но почему же он не разбудил меня? — подумал Харальд. — Не предупредил о том, что собирается сделать…»

По какой-то причине Торгрим не счел нужным поделиться с ним своими планами, и Харальд понял, что ему лучше составить собственный. Пригнувшись, он быстрым шагом направился к тому месту, где на земле, скорчившись, лежал Старри. Левой рукой он легонько тронул его за плечо и потряс. Правая рука юноша застыла над лицом берсерка и, когда Старри очнулся от забытья, быстро зажала ему рот, заглушив тревожный вопль, уже готовый сорваться с его губ.

— Старри, Старри, это я, Харальд, — зашептал юноша.

Заметив, что на лице берсерка проступило узнавание, он отнял руку, которой зажимал ему рот. Даже в лучшие времена Старри отнюдь не выглядел человеком, полностью отдающим себе отчет в том, где находится, а сейчас времена были далеко не лучшими.

— Послушай, Старри, — продолжал Харальд, — сюда идут какие-то люди. Они, без сомнения, охотятся на нас.

При этих его словах Старри огляделся, и его охватило привычное тревожное возбуждение: руки и ноги задергались, а пальцы начали сжиматься и разжиматься. Он потянулся за мечом. Они все были при оружии, все норманны, поскольку, даже несмотря на отравление, они скорее бы оставили в лагере свои руки и ноги, чем мечи и топоры.

— Подожди, подожди! — хриплым настойчивым шепотом остановил его Харальд. — Мы не знаем, сколько их, а сами мы больны и ослабели. Они без труда пойдут по нашему следу. Мы спрячемся в кустах, позволим им войти на поляну, а потом нападем и застанем их врасплох.

Старри молча смотрел на него.

— Ты понимаешь, что я имею в виду? — спросил Харальд.

Старри кивнул.

— Хорошо. Последи здесь, пока я разбужу остальных.

И юноша принялся быстро переходить от одного норманна к другому. Он будил их и объяснял каждому, что происходит, приказывая укрыться в кустах, затаиться там и быть наготове, чтобы ударить по его сигналу. Понадобилось некоторое время и немало усилий, чтобы заставить больных, измученных и полумертвых людей уразуметь, что от них требуется, но в конце концов каждый встал, выждал, пока у него не прояснится в голове, и затаился в темноте под сенью деревьев.

При этом никто не стал возмущаться, по какому праву Харальд вздумал командовать ими. Да и самому Харальду и в голову не пришло задаться вопросом, почему он взял на себя роль вожака. Он просто поступил так, как счел нужным, и остальные повиновались. В конце концов, он был Харальдом сыном Торгрима. Сыном Ночного Волка.

Норманнам понадобилось меньше минуты, чтобы неверным шагом дойти до линии деревьев и затаиться. Харальд же оставался на открытом месте до тех пор, пока не убедился, что его спутников не видно с поляны. Прислушавшись, он уловил лишь звуки приближающейся погони, после чего нырнул в темноту под деревьями, туда, куда несколькими мгновениями раньше ушел Старри. Чтобы они остались незамеченными и захлопнули мышеловку в нужный момент, Харальду наверняка придется присматривать за берсерком.

Их обняла и надежно укрыла темнота. Харальд чувствовал запах Старри и слышал мягкий шорох его туники, когда у напарника начинали подергиваться руки и ноги.

— Спокойно… спокойно… действуем только по моей команде, — прошептал юноша.

Звуки погони были уже слышны вполне отчетливо, и свет факелов лизал листву деревьев, за которыми укрылись норманны. Харальд в изумлении покачал головой. Он не мог поверить в то, насколько неуклюжими оказались ирландцы, которые подходили к невидимому врагу столь открыто, безо всякой опаски.

«Не будь мы все больными и отравленными, эти идиоты уже давно стали бы покойниками», — подумал он.

Вот чья-то нога наступила на сучок, и тот громко треснул. На мгновение все замерли, ирландцы и норманны. Воцарилась тишина. Лишь над головой раскачивались под ветром ветви деревьев. Погоня вновь двинулась вперед. Свет проник на поляну, на которой спали викинги. Не заметить разбросанные листья и потревоженную землю мог только слепой, и Харальд вынужден был признать, что те, кто преследовал их, несмотря на неосторожность, все-таки знали свое дело.

А Старри Бессмертного уже начала бить крупная дрожь. Листья вокруг него зашуршали, и Харальду оставалось лишь надеяться, что ирландцы примут это за шелест ветра.

— Спокойно, Старри, — едва слышно выдохнул он.

На поляну вышел человек и остановился не далее чем в десяти футах от того места, где затаились Харальд и Старри. В одной руке он держал факел, а в другой меч, хотя ему явно недоставало ловкости в обращении с ним. На нем была кольчуга. Старри тихонько заскулил, и Харальд понял, что не сможет долго удерживать его в бездействии. Он уже догадался, что установка капканов и мышеловок отнюдь не являлась сильной стороной берсерков.

За первым ирландцем последовали и другие, сжимая в руках факелы. Они негромко заговорили, и Харальд смог расслышать несколько слов. Речь шла о собаках, и ему показалось, что один ирландец спрашивает другого, куда же подевались те люди, которых они рассчитывали здесь найти. Они отчетливо видели следы пребывания норманнов.

На поляне появилось еще несколько человек. Всего их насчитывалось шестеро или семеро, и они разошлись в разные стороны, высматривая, очевидно, любые свидетельства того, куда могла уйти их жертва.

«Еще чуточку, еще немного», — подумал Харальд. Он хотел, чтобы преследователи рассредоточились, и желал выяснить, сколько же их всего на самом деле. Еще две секунды, одна…

Но тут в пятнадцати футах от него из-за деревьев с диким криком выскочил Нордвалл Коротышка, встрепанный, с безумными глазами, с боевым топором з руке. Он походил на бешеного тролля из старинной легенды.

— Проклятье! — вырвалось у Харальда. Еще несколько мгновений, и момент был бы самый подходящий, но теперь уже нельзя было переиграть. — Вперед! — выкрикнул он, и голос его превратился в громовой боевой клич.

Он выпрыгнул из-за дерева, но Старри все равно опередил его, размахивая мечом и боевым топором.

Харальд увидел, как Нордвалл с душераздирающим воплем набросился на человека с факелом, стоявшего прямо перед ним, того самого, который первым вышел на поляну, окруженную деревьями. Тот испуганно отступил на шаг, и Нордвалл замахнулся топором, рассчитывая снести ему голову. Но тут берсерк споткнулся о корень, торчащий из земли, а в следующий миг кто-то из преследователей сделал выпад копьем, и оно глубоко вошло Нордваллу под мышку.

Коротышку отбросило в сторону, и ударившая из раны струя крови была хорошо видна даже в неверном свете факела. Его топор, описав широкую дугу, опустился, но удар копьем отшвырнул его в сторону. Лезвие топора бессильно рассекло воздух, и Нордвалл повалился на землю. Копье торчало из него, словно мачта корабля. Он пронзительно закричал, вцепившись в древко и жалко и нелепо перебирая ногами, как будто все еще бежал в атаку на врага.

Харальд больше не мог позволить себе смотреть на Коротышку, поскольку краем глаза уловил какое-то смазанное движение справа от себя. Он развернулся в ту сторону, подняв меч. Прямо в грудь ему устремилось копье. Охотник в кольчуге орудовал им так, словно собирался заколоть дикого кабана. Но Харальд не был берсерком, боевая ярость не ослепила его, и ловким поворотом запястья он отвел от себя наконечник копья.

Прием было достаточно несложным, он тысячу раз отрабатывал его на тренировках и сотни раз применял в бою. Отвести своим клинком копье в сторону, шагнуть вперед и, продолжая движение меча, нанести ответный удар. Для него этот прием был столь же естественным, как и ходьба, но сейчас собственное тело отказывалось повиноваться ему. Он вдруг обнаружил, что, отведя в сторону наконечник, его рука словно бы остановилась, а силы инерции оказалось недостаточно, чтобы совершить обратный замах и раскроить череп противнику. Он мог только тупо смотреть на него, когда человек в кольчуге нанес ему сильный удар в лицо.

Харальд отлетел на несколько шагов, смутно отдавая себе отчет в том, что копье вновь устремилось к нему, а у него самого нет ни щита, ни кольчуги. Наконечник был нацелен ему прямо в живот, но он не мог даже пошевелиться и лишь смотрел на него, как вдруг из темноты материализовалась какая-то странная и нелепая фигура и вихрем подлетела к ним. Вот она выскочила на свет, и Харальд отстраненно сообразил, что это Освив и один из стражников, сцепившиеся в тесных объятиях и обменивающиеся в падении кулачными ударами. Они врезались в человека, угрожавшего Харальду копьем, и втроем рухнули на землю.

Харальд, пошатываясь, двинулся к ним. Вот из кучи малы высунулась чья-то рука с ножом. Человек этот был в кольчуге, так что это не мог быть Освив. Харальд ударил по этой руке мечом, пальцы врага разжались, и клинок выпал на землю. Он попытался вонзить свой меч сверху вниз, но понял, что не может двигаться достаточно быстро, чтобы поразить одного ирландца и не задеть при этом Освива. Юноша выпрямился, отступил на шаг и огляделся, выбирая нового противника.

Два факела уже валялись на земле, шипя и потрескивая, но не погасли, и в их неверном свете Харальд увидел, что неравный бой складывается не в их пользу. Норманны застали врагов врасплох, что дало им некоторое преимущество, но ирландцы превосходили их числом. Кроме того, у них были кольчуги и щиты, а самое главное — они не ослабели от усталости и яда.

Нордвалл уже лежал неподвижно, и если он еще и не умер, то конец его был близок. Освив сумел освободиться от хватки своего противника, но явно был ранен, весь перепачкан в крови и прихрамывал, а теперь ему противостояли сразу двое. На земле лежал еще кто-то, но Харальд не видел его лица и потому не мог сказать, норманн это или ирландец. Старри сражался, как безумец, кем и был на самом деле, но без своей обычной безудержной ярости. Создавалось впечатление, будто он дерется подводой — та же самая бесстрашная и отчаянная манера боя, только в замедленном темпе. Причем замедленном настолько, что умелый воин мог достать его мечом.

Харальд заковылял туда, где Освив противостоял двум стражникам в кольчугах. Он поднял меч, но даже это простое движение потребовало от него нешуточных усилий. Юноша задыхался, а перед глазами у него все плыло. В него ткнули копьем, и он отбил его, но слишком медленно, почувствовал, как наконечник задел его предплечье, и вскрикнул от боли.

Освив, пошатываясь, отступал, с трудом отбиваясь от своего противника, вооруженного мечом и щитом. «Плохо дело, ой как плохо», — подумал Харальд. Он отчаянно напрягал разум, пытаясь придумать, какую же команду отдать и что еще предпринять, чтобы не оставаться на этом ограниченном пространстве, не смотреть на то, как их всех методично изрубят на куски.

А потом из-за стены деревьев, огораживающих поляну, на которой они дрались, донесся душераздирающий вопль, какого они еще не слыхали нынче ночью, да и в другие ночи тоже. Крик этот был полон такого неизбывного ужаса, что противники, ирландцы и норманны, замерли на месте.

Крик повторился, сопровождаемый жутким рычанием и треском, с каким ломаются сухие ветки, а потом наступила тишина. И вдруг раздался чей-то голос, громкий и пронзительный. Он выкрикивал ирландские слова, которые Харальд не мог понять. Они услышали, как сквозь заросли папоротников ломится кто-то, человек или зверь, затем прозвучал новый вопль, столь же страшный и отчаянный, как и первый, и вновь воцарилась тишина.

И на том стычка закончилась. Ирландцы дружно побросали свое оружие и факелы и устремились к узкой тропинке, по которой они и попали на эту полянку. Вот последний из них, в кольчуге, которая била его по бедрам, выбежал из круга света, отбрасываемого факелами, и растворился в ночной темноте. Харальд и оставшиеся в живых викинги прислушались, но до них донеслись лишь треск и топот, с которым ударившиеся в панику преследователи ломились через лес. Еще один пронзительный вопль прорезал темноту, но он не заставил охваченных ужасов ирландцев остановиться или хотя бы замедлить бег.

Харальд стоял, глядя на черный лес и выставив перед собой меч. Он был готов встретить любого, кто мог выйти из-за деревьев, но свет факелов безнадежно испортил его ночное зрение. Юноша уже собрался отдать приказ погасить их, но мысль о том, чтобы остаться в полной темноте, повергла его в смятение. Вокруг него одни норманны замерли в тех же позах, держа оружие наготове, а другие упали на землю, раненые и обессиленные.

Топот ног убегающих в панике ирландцев растаял вдали, и вскоре вокруг вновь воцарилась тишина лесной ночи. Харальд не знал, сколько времени он простоял вот так, держа перед собой меч, но тупая боль в руках и ногах подсказала ему, что это длилось довольно долго. Он медленно отступил на шаг, опустился на корточки, а потом сел и привалился спиной к дереву, положив меч на колени. Некоторые викинги уже спали. Он слышал их легкое похрапывание.

«Я стану караулить, подумал он. — Пусть остальные спят». Так поступил бы Торгрим, но, поскольку отца не было рядом, юноша принял эту задачу на себя. Он позволил себе расслабиться, готовясь к долгой ночной страже, и впустил в себя тишину окружающего леса. Он будет бодрствовать и останется начеку, давая остальным возможность отдохнуть и набраться сил. Эта была его последняя сознательная мысль перед тем, как сон сморил его.

Солнце уже час как взошло, когда Харальд очнулся от тяжкого забытья, сидя спиной к дереву и с мечом на коленях. Он быстро огляделся. Все прочие оставались на своих местах, лежали там, где упали, спящие или мертвые. Следовательно, за ночь с ними ничего не случилось.

Он встал медленно и осторожно, на тот случай, если перед глазами у него все опять поплывет, но ощутил лишь легкое головокружение. Его состояние с прошлой ночи значительно улучшилось. Стоя, он вновь огляделся. Хотя у него было такое чувство, что они скрываются на этой поляне уже несколько месяцев, он еще ни разу не видел ее при свете дня. Оглянувшись, юноша понял, что Старри Бессмертного рядом нет.

Харальд шагнул к тропинке, протоптанной через кольцо деревьев. Он двигался медленно и осторожно, не зная, что увидит за пределами их ненадежного укрытия. Отведя в сторону ветки, он заметил в двадцати шагах своего отца и Старри. Сидя на корточках, они о чем-то негромко беседовали. Старри занимался любимым делом, то есть бесцельно теребил висящий у него на шее расщепленный наконечник стрелы, потирая его пальцами.

Двое мужчин подняли на него глаза и улыбнулись, и он тоже улыбнулся им в ответ, испытывая невыразимое облегчение. Харальд шагнул к ним, и они выпрямились и пошли ему навстречу. Торгрим протянул сыну руку, крепко пожал ему ладонь, а другой рукой стиснул ему локоть.

— Старри рассказывал мне о том, как ты возглавил людей прошлой ночью, сынок, — сказал он. — Я горжусь тобой, очень горжусь.