Конь в малине Романецкий Николай
А мяса пушечного жёнки еще нарожают, на то их Господь и обрек после первородного грехопадения…
В общем, попал Вадим Ладонщиков на очередную из таких войн. Служил Отечеству и Христу верой и правдой, ранен был дважды. До наград не дослужился – слава Богу, хоть не убили да в плен к нехристям не попал.
Подоспела пора дембеля – вернулся в Питер. А там ни кола ни двора. Лишь подружка дожидается – верность хранит (честь-то девичью Вадим у нее еще в десятом классе отобрал. Впрочем, в нашу эпоху честь по-другому зовется – целкой. Какая там честь: по Марсу уже ходим, а вы тут доисторические понятия на уши вешаете! Честью, господа, прибыли не получишь!)
В общем, поженилась парочка. Ребенком пока решили не обзаводиться – одной надо образование закончить, другому гражданскую профессию приобрести.
Пошли месяцы рая в шалаше. А неудачи Вадима по-прежнему преследуют – то недостача в магазине, куда торговать пристроился, то, перейдя на станцию техобслуживания, новенькому «форду» крыло помял. Конечно, мелочи это, по сравнению с настоящей непрухой – смертью близких, к примеру, да разве о том Вадим думал? Не везет, не везет и не везет!.. И почувствовал Ладонщиков, что не по нутру ему шпакская житуха. Помаялся, помаялся, посчитал очередные обломы да и махнул в военкомат. Жену перед фактом поставил.
Та – плакать, но когда женские слезы солдатскую душу по-настоящему трогали?
Как человек повоевавший, попал Вадим в школу офицерскую. Вышел лейтенантом, не чета тем мозглякам, что военные училища заканчивают. Пороху не нюхали!..
И вновь пошла служба боевая – очередная малая война. От завтрака до завтрака, от боя до боя.
Оно бы, конечно, выписал Вадим к месту службы свою супругу, да только в этих местах жены офицерские – для нехристей первая цель. Локти потом кусать станешь да поздно!.. Так что не положено, ротный, фронт здесь!
Вот и остается: либо связисточку уговорить, под кустиком разрядиться; либо сестренка спиртику поднесет, ножки раздвинет; либо в очередном взятом селе горянку, дочь аллаха, в сакле изнасилуешь. Только чтобы ни начальство, ни подчиненные не видели. Иначе и в трибунал можно загреметь…
А на самой службе дела пошли из рук вон. Соседние роты в бою отличатся, Вадимова опростоволосится. Не то, чтобы командир плохой – удачи солдатской нет. Как батальонный священник говорит перед боем – «Да пребудет с вами удача, дети мои! Да осенит вас Христос своим знамением!» Так вот – не пребывает с Вадимом удача, не осеняет его Христос!.. И наказывать не за что – видит командир: не трус парень и умен, военная косточка; просто судьба-злодейка на мужика взъелась. То ли за грехи родительские, то ли по иной какой причине…
В общем, списали Ладонщикова со службы.
Приехал в Питер. Жена уже университет закончила, работает. Зарабатывает хорошо – компьютерщица и головастая. В муже по-прежнему души не чает. Живи – не хочу! Тут уж погонял ее по постели до полного изнеможения. Прожили две недели. Нет жизни у капитана Ладонщикова. Вновь пошел к военкому. Сказал, если не возьмут, повесится. Сжалился военком над капитаном, сам знал, что такое чеченский синдром…
Поговорил капитан с женой. Та – на дыбы! Пригрозила развестись. Женская партия в Думе как раз такой закон протолкнула. Жена имеет право на развод без согласия мужа. Кинули им такой кусок политики-мужики, чтоб на большее не позарились…
Ну и черт с тобой, разводись!
В аэропорту его никто не провожал. Прилетел в Ставрополь, явился за назначением.
И тут опять не повезло, отправили в ближний тыл, с партизанами воевать, карательствовать. Пока бородачей, вооруженных «калашами», по горным вершинам гонял – все нормально было, но однажды послал майор Зубрилов село зачищать. Разведка донесла: база «правоверных» там. Прибыли в село, никаких правоверных нет и в помине, одни бабы да чумазые бесенята. Ясно, любой бесененок черной южной ночью папашу с гор приведет да и сам тебе горло перережет, если зазеваешься, но одно дело у чернобровой сиськи потискать да за мех ее пощупать, да впендюлить ей деревянненького, чтобы до горла продрало, и совсем другое – в сиськи эти очередями свинцовыми… Отказался капитан Ладонщиков село зачищать, так и доложил по рации: «Я с п…здами автоматом не воюю!» Подобные случаи в войсках бывали, и начальство, люди свои, таких отказников наказывало малым наказанием, понимало, что не все до последней стадии озверения дойти способны. Тем более что среди карателей удальцы покрошить горянок да ребятишек всегда находились…
Но и тут не повезло капитану Ладонщикову. Зубрилов-то – хороший мужик был, не карьерист и не подлюга, но оказался в ту минуту на КП особист, тоже капитан, услыхал отказ, сука краснорожая!.. «Вы, Ладонщиков, не с п…здами тут воюете, а с врагами. Днем она баба, а ночью вам же кишки выпустит. Это война, Ладонщиков, а не детский сад. На войне иногда приходится быть жестоким! Турки в начале прошлого века армян, как баранов, резали!» – «Но мы-то не турки, мы христиане». – «Мы в первую очередь солдаты, Ладонщиков, и обязаны выполнять приказ!»
И пошла писать губерния!
Как не пытался Зубрилов отмазать подчиненного, ничего у него не вышло. Жопа-то и у Зубрилова одна – своя!..
Особист получил повышение, а бывший капитан Ладонщиков попал в жернова репрессивной машины. То, что люди уже на Марсе, этой машине не мешает… Арест. Военно-полевой суд. Приговор. «За неисполнение приказа назначить наказание в виде смертной казни через расстрел. Ходатайство непосредственного начальника об отправке в штрафную роту отклонить».
Правда, мораторий на смертную казнь и таких приговоров касался, Россия – страна цивилизованная…
И сел Вадим Ладонщиков за стены каменные, дожидаться неизбежного конца – то ли пуль от расстрельной команды, то ли естественной смерти лет через сорок; без надежды на досрочное освобождение, без периодических, хоть и не частых, свиданий с женой (развелась-таки, не просто пугала!). Свидания хоть и не частые, но в них дети тоже зачинаются. А так род Ладонщиковых – под корень! Это вам не спасение рядового Райана!
И когда к Вадиму Ладонщикову пришли с предложением поучаствовать в секретном эксперименте с возможным изменением приговора после окончания эксперимента, он решил рискнуть, согласился…
59
Когда все закончилось, Катя меня не отпустила. Ее бедра по-прежнему стискивали мою поясницу, как будто жена боялась, что я исчезну вместе со сладострастием, испарюсь, улечу, сгину…
А мне вдруг пришла в голову дурацкая мысль. Даже в момент совокупления (в классической позе, разумеется) мужчина крепким телом прикрывает от возможной опасности лоно матери своих будущих детей. Предусмотрительна природа, ох предусмотрительна!..
Наконец Катя расплела бедра, я приподнялся на локтях, глянул в любимые глаза и сказал:
– Ну, здравствуй!
– Господи ты боже мой! – прошептала она. – Узнал?
– Узнал, кареглазая Лили.
– Кто такая? – встрепенулась Катя.
– Ты… Когда-нибудь расскажу.
Мы еще долго лежали, стиснув друг друга в объятиях не страсти, но нежности, и я опять вспоминал, прокручивал перед внутренним взором свою жизнь – ту, первую, настоящую, а не навязанную мне Борисом Соломоновичем Кунявским, царствие ему небесное.
– Я перед тобой виновата, Вадик, – прошептала наконец Катя. – Я тебя предала. Господи ты боже мой, как много мне надо рассказать…
– Не надо. Я все знаю.
– Все-все?
– Да, все-все.
– Откуда?
– А это не важно, Катюшенька! – Я коснулся губами ее пылающего лба.
И здесь она разрыдалась.
Я молчал – что тут можно было сказать!
– Он убил нашего ребенка, Вадим! – Слова прорвались сквозь рыдания. – И еще одного… Господи ты боже мой! А я убила его самого!
– Знаю! Он убил не только нашего ребенка. И не только вашего с ним… Он убил и других детей. Ты ни в чем не виновата, Катя. А если и виновата, так не мне тебя судить. – Я погладил вздрагивающие плечи. – Не наигрался, мальчик, в «казаков-разбойников»…
– Я всегда тебя любила!
– Знаю. И я тоже всегда тебя любил. Просто был дурак дураком, вояка без мозгов.
Она вздохнула, прижалась ко мне, и мы долго лежали молча. Лишь смотрели друг на друга. Потом она все-таки заснула. А я оставил ей записку, пообещав вернуться в десять, выключил телефон и поехал на Марсово поле.
60
Инга появилась ровно в девять:
– Привет, Максима! – Это была Инга-любовница. – От хвостов я избавилась. Куда поедем?
– Привет, – сказал я.
Она сразу почувствовала холодок в моем голосе и как-то скукожилась, сгорбилась, будто застеснялась своей груди. Я отвел глаза:
– Спасибо тебе, Инга. Мне удалось отыскать Савицкую.
– И?..
– И удалось вспомнить, кто я таков на самом деле.
Она сгорбилась еще больше:
– Ну и кто же ты?
– Мальчик, не наигравшийся в войну. И за эти игры мне еще долго придется платить по счетам.
Она не поняла, а я не стал объяснять. Потом она выпрямилась, и я вновь увидел, как любовница превращается в сотрудника спецслужбы.
– Савицкая согласилась свидетельствовать против Раскатова?
Я ответил на вопрос вопросом:
– Ты мне можешь дать его прямой телефон? У него ведь наверняка есть мобильник.
– Разумеется, есть.
– Дашь мне номер?
– Конечно… Но что ты задумал?
– Пока ничего. Просто интуиция подсказывает, что он мне понадобится, а я привык интуиции верить.
Инга пожала плечами:
– Заноси.
– Лучше запомню. Это безопаснее.
Она продиктовала десяток цифр. Я запомнил.
– Спасибо!
– Пожалуйста! – Она вновь пожала плечами. – И все-таки… Чего ты добился? Будет Савицкая свидетельницей или нет?
– Нет. Я этого не позволю.
– Ты?!. Но почему?
– Потому что она моя жена.
Инга охнула и сжала обеими руками шею, будто ей вдруг перестало хватать воздуха.
– Жена?! – Теперь передо мной стояла не любовница и не сотрудница Десятого управления.
Это искривившееся, несчастное лицо могло принадлежать только женщине, у которой секунду назад умер близкий человек.
– Прости, – сказал я.
– Н-ничего… – пробормотала она и судорожным жестом подняла руки к вискам.
– Прости! – повторил я. – Мне очень жаль.
Инга вдруг повернулась и деревянной походкой пошла прочь. Натолкнулась на фонарный столб, начала валиться на бок. Я бросился следом и схватил ее за локоть.
– Прости! – Мне нечего было сказать, кроме этого короткого слова.
Она подняла голову. В прекрасных – да-да, прекрасных, к чему кривить душой! – глазах стояли слезы.
– Прости, – повторил я в четвертый раз.
– Может быть, мы… – Сквозь слезы, как заморенный городской цветочек сквозь асфальт, пробилось ожидание и надежда.
– Нет, – сказал я. – Не могу, пойми…
Она заморгала – крошечные слезинки скатились по щекам, которых еще вчера касались мои губы. Но сегодня она была для меня недоступна.
– Конь… в… малине… – пробормотала она, медленно, с трудом, будто язык ей больше не повиновался.
Так же вот бормотала первая изнасилованная мною горянка, только слов я тогда не понимал. Стоял над нею, как могучий утес. Победитель, твою мать!.. Аника-воин, конь в малине!..
Больше Инга ничего не сказала, вновь пошла прочь. А я побрел в другую сторону. Потом все-таки обернулся.
Она смотрела мне вслед, и в глазах ее по-прежнему жило ожидание. Мигни я, и она побежала бы следом, как собачка за хозяином. Но мигнуть – значило стать последней сволочью. И остаться сволочью навсегда.
61
В Яниной квартире царила тишина. Напуганный ею, я кинулся в спальню, готовый к чему угодно.
Однако с Катей ничего не случилось – она просто спала. Как всегда, на правом боку, засунув руку под подушку.
Некоторое время я разглядывал ее безмятежное лицо. Конечно, оно изменилось. Когда мы прощались с Катей перед моим отлетом в Ставрополь, оно было опустошенным от разочарования (злобы моя жена не испытывала ни при каких обстоятельствах, это чувство было ей недоступно) и предчувствия близкой беды (теперь я понимал это, а тогда мне казалось, что Катя испытывает ко мне одно лишь отвращение. Дурак безмозглый!). Сейчас, несмотря на прорезавшие лоб глубокие трагические морщинки, она казалась мне юной и чистой, и, наверное, так оно и было… Женщина, которую любят, всегда юна и чиста, и ради одного этого стоит жить мужчине.
Я отнес на кухню пакет с купленными в ближайшем магазине продуктами и принялся готовить нехитрый ужин. Почистил картошку, помыл. Будто был в учебке, в наряде, на хозяйственных работах…
Постепенно в душу пришло некое странное чувство – то ли спокойствие, то ли умиротворение… Однако было оно сродни непосильному грузу, и никак мне было от него не избавиться.
Я думал о ситуации, в которой мы с Катей оказались, и, чем дальше, тем больше понимал – никого я еще не спас.
Я порезал картошку и достал из стола сковородку.
– Чья это квартира, Вадик? Как мы здесь оказались?
Я оглянулся.
Катя стояла на пороге, беспомощно озираясь.
– Ничья. Пришлось арендовать. Надо же было тебя куда-то привезти.
Катя поежилась:
– Что со мной? Голова будто чужая…
– Ты была больна.
– Больна? – Она поморщилась. – Подожди, подожди… Я помню, как убила Виталия, как ушла из… – Она замолкла и опять принялась ежиться. – Как выбросила пистолет в залив, хорошо помню. А дальше…
Я подошел к ней и обнял за плечи.
Она была холодна, как ледышка на проселочной январской дороге. А потом начала дрожать. Сначала легонько, словно от возбуждения, потом все больше и больше.
Я сжимал ее в объятиях, все крепче и крепче, однако было совершенно ясно, что близость моего тела тут совсем не при чем. То есть при чем, конечно, но совсем не в том смысле. Просто больше тревожиться Катя уже не могла, это было свыше ее сил, она подошла к той черте, за которой открывался один-единственный путь – в безумие, – и дрожь была защитой от него. Жизнь и так далеко завела ее, если она – та Катя, которую я помнил и любил, – оказалась способной на убийство. Жизнь и бывший муж…
Я поднял ее на руки и отнес в спальню. Положил на кровать, укрыл одеялом.
– Полежи! Я быстренько пожарю картошки, разогрею бифштексы, и мы поедим.
Ее продолжало трясти.
– Не уходи! Боюсь!
Я приложил руки к холодным щекам:
– Теперь нечего бояться, малышка. Ты не одна, и я никому не дам тебя в обиду! Просто лежи. Помнишь, как мы однажды провалялись битых два часа, всего лишь глядя в глаза друг другу. Ты потом даже заплакала.
– Помню. – Катины глаза наполнились слезами, но это не были слезы горя. – Я заплакала от счастья, от того, что ты так хорошо меня понял.
Мы еще некоторое время поворковали, вспоминая те или иные случаи, что происходили между нами до… всего. Постепенно дрожь перестала сотрясать Катино тело.
– Иди. Я перестала бояться. И, кажется, хочу есть.
Я вновь укрыл ее одеялом. Вышел на кухню. Закончил приготовление ужина. А когда вернулся, она спала.
Будить ее я не стал. Поужинал в одиночестве. Мысли текли легко и быстро. В душу мою возвращалась решимость. Ведь ничего еще не закончилось. И Катя в определенном смысле стала мне обузой.
Я спрятал остатки ужина в холодильник, спустился на улицу, протопал три перекрестка, зашел в уличный таксофон на углу четвертого, набрал номер.
Инга оказалась дома.
– Алло!
– Молчи, – сказал я. – И не вздумай завтра выходить на работу. Ты заболела! – И повесил трубку.
Потом на всякий случай прошел еще пару кварталов и вновь вошел в таксофонную будку. Набрал выуженный у Инги номер.
Раскатов ответил после второго гудка.
– Это Арчи Гудвин, – сказал я. – Мне стало известно, что вы заинтересовались некими шкатулками, которые достались по наследству от доктора Виталия Марголина некоему частному детективу.
Он попытался что-то вякнуть в ответ, но его не слушал.
– Завтра в одиннадцать я буду с ними в офисе на Семнадцатой линии при условии, что вы не устроите там засаду.
Я знал, что меньше всего надо опасаться засады, но Пал Ваныч не должен был догадаться об этом знании. Для него я должен был выглядеть загнанным зверем.
– Если вы попытаетесь что-либо предпринять, у меня есть на всякий случай страховка.
В трубке раздалось неясное бормотание – похоже, Пал Ваныч, прикрыв ладонью микрофон, отдавал приказы.
Я повесил трубку и вышел из будки.
62
Утром я разбудил Катю, покормил в постели завтраком. Когда она поела, я вогнал ей в плечо шприц-тюбик с лошадиной дозой снотворного, приобретенный вечером в ближайшей аптеке, и укрыл одеялом.
На Семнадцатую линию я поехал общественным транспортом. И в половине одиннадцатого оказался возле офиса.
– Кто? – спросил говорящий замок голосом Пал Ваныча, когда я нажал кнопку у дверей.
– Арчи Гудвин.
Замок щелкнул.
Я шагнул внутрь, отклеил бороду, бросил в сумку.
В офисе сегодня никого не было – ни охранника у дверей, ни секретарши перед кабинетом. Поливанову-Раскатову не нужны были лишние свидетели. Мне – тоже…
Я перекинул сумку в левую руку, достал из кобуры «етоич» и постучал рукояткой в дверь кабинета.
– Входите, Арчи Гудвин!
Я снял пистолет с предохранителя, привел мышцы в боевую форму и распахнул дверь.
В лицо мне смотрел маленький черный зрачок, предвестник мгновенной смерти.
– Бросайте оружие, Арчи Гудвин!
Раскатов, как и ожидалось, был один.
Мы стояли друг против друга, готовые нажать на спусковые скобы и продырявить другу мозги. Ситуация патовая… Я бы на его месте притаился за дверью, но он был слишком самоуверен для этого. Еще бы – весь последний год ему везло!..
– Бросайте оружие, Метальников!
– Я без шкатулок, господин хороший!
Он мгновенно оценил ситуацию – убивать меня становилось бессмысленно.
– Какого же черта вы приперлись?!
– На рандеву, Пал Ваныч, на переговоры, с вашего позволения… Но вести их под дулом пистолета я не намерен. Так что бросайте оружие вы! Мне терять нечего!
Он опять просчитал ситуацию.
– Вы без шкатулок, а я без денег. – Он аккуратно положил пистолет на стол. Шкатулки ему были нужнее, чем мне деньги. Поэтому он и должен был рисковать.
– Отойдите в угол!
Он послушно, не делая резких движений, переменил позицию.
Я поставил сумку на пол, приблизился к столу, взял за ствол хозяйское оружие, открыл один за другим ящики.
Денег и в самом деле не было. С его точки зрения ситуация по-прежнему оставалась патовой, если бы ни одно обстоятельство, о котором, по его мнению, я и не догадывался.
Ногой я отодвинул от стола кресло для посетителей, угнездился в нем.
– Поговорим? Кстати, можете сесть.
Он усмехнулся, вернулся за стол. Но остался стоять.
– Раз шкатулок нет, разговаривать не о чем! Вы только отнимаете у меня время.
– Да, время начальника питерского РУБОП дорого стоит! – Я достал сигареты, закурил. – Садитесь, поговорим. Шкатулки со мной. По крайней мере одна. Я сблефовал. Садитесь, только руки держите на столе.
Он сел:
– Покажите!
Я подтянул ногой сумку, поставил на колени, расстегнул молнию, показал уголок хрустального ларца, подаренного мне женой «марсианина».
– Шустрый молодой человек! – Раскатов выдержал удар с достоинством.
– Ваша наука, дорогой Пал Ваныч! А я всегда был неплохим учеником.
Он опять усмехнулся:
– Представьте, мне было известно, что вы живы. И что рано или поздно придете, я тоже знал. – Ему казалось, будто он отвечает ударом на удар, но я не стал усмехаться: главный удар еще был впереди.
– О том, что я жив, вам сказала Альбина Паутова. Разумеется, вы отыскали ее после моих отчетов…
Он не вздрогнул. Лишь прошипел сквозь зубы:
– Оказывается, вы немало знаете…
– О том, что вы отыскали Паутову, я не знаю, а только догадываюсь. Зато знаю много чего иного. Я прочел дневник Марголина.
– Этот идиот и дневник писал?
– Еще как писал! Там изображены все ваши совместные похождения. И я этот дневник нашел!
– Резвый молодой человек, – повторил Раскатов. – Увы, от многих знаний многие печали. Репортер Бакланов уже имел возможность убедиться в этом. Только не говорите мне, что вы с ним не встречались и не просили о помощи!
Я смерил его взглядом:
– Тюрьма по вам плачет, господин генерал…
Раскатов хмыкнул:
– Она по мне еще сто лет плакать будет. Доказать-то вам ничего не удастся. Дневник Марголина – это сюжет фантастического рассказа. Марголин собирался написать такой, рассказывал мне как-то. Сам Виталий мертв, Альбина Паутова будет молчать. Ну а вам, дорогой мой, просто никто не поверит. Скорее уж в психушку снарядят…
– Тут вы правы…
– А я очень редко бываю не прав. – Он хотел сложить руки на груди, но мой пистолет легонько дернулся, и руки неторопливо вернулись на стол, легли, чуть подрагивая. Все-таки Раскатов нервничал – даже зная то, о чем не должен был догадываться я…
– Наверное, вы и в самом деле редко ошибались, коли доросли до такой должности… Но Альбину Паутову вам надо было убрать.
– Зачем?! Она еще пригодится. Или вы решили сами воспользоваться содержимым шкатулок? – Он погрозил пальцем. – Погреть, так сказать, руки на чужом горе… Не выйдет, молодой человек! У вас нет выходов на те сферы, где могут заинтересоваться в нашем продукте и готовы заплатить соответствующие суммы. А это сферы – о-го-го! Одна из шкатулок предназначена для помощника президента по науке, а еще одна – для самого! Так что тут вы со свиным рылом да в калашный ряд. И все, на что способны, – это продать шкатулки мне.
– А почему вы не убили Екатерину Савицкую? Ведь о ней тоже говорилось в отчетах, и вы могли разобраться, какую роль она сыграла во всей этой истории.
Он осторожно потер руки:
– Мы и разобрались! Но к тому времени я уже знал, что она ваша бывшая жена. Нет, ее надо было сохранить. Эти научные эксперименты иногда проваливаются. А вдруг бы Арчи Гудвин вспомнил, что он вовсе не Арчи Гудвин.
– И тогда бы жизнь Савицкой стала рычагом, с помощью которого мною можно управлять…
– Ну вот видите, вы и сами все понимаете. – Он улыбнулся краешком губ. – Слушайте, Метальников, а почему бы вам не пойти ко мне? Нашему управлению нужны умные кадры.
– Я бы с удовольствием пошел. Но только в том случае, если бы там не было вас.
Он снова погрозил пальцем:
– Куда ж я денусь! Разве только на повышение, в белокаменную… Я ведь в рубашке родился!
– Вернее, купили ее. Кстати, сколько она стоит?
Он усмехнулся:
– Мне досталась бесплатно. Ведь без меня бы Марголин вряд ли вышел туда. – Он поднял глаза к потолку. – А те платят изрядно. Ну да ничего, не разорятся, еще заработают. Мышка, бегающая по хлебу, голодной не останется. К ним деньги сами липнут. Не то что к нам с вами.
Он уже ставил меня на одну полку с собой.
Читать бесплатно другие книги:
