Молчание сфинкса Степанова Татьяна
— Это были романсы, Никита.
— Все равно.
— Но Марине Ткач могли позвонить не только эти трое. Мог позвонить и кто-то от их имени. Приезжайте, мол, Салтыков желает вас видеть. Или — с вашим Малявиным на стройке несчастный случай приключился, или же… — Катя усмехнулась. — Ты обратил внимание, Никита, там в дневнике есть фраза: клад подаст знак, где его искать.
— Думаешь, Ткач кто-то позвонил и сказал, что металлоискатель был куплен не зря?
— Могло быть и так, и этак. А про какие это пустоты под фундаментом ты мне говорил? Я что-то не поняла.
— Рабочие что-то обнаружили под фундаментом павильона. Серега сказал мне, там и глину-то начали откачивать в овраг, потому что…
— Ткач была к этому времени уже мертва?
— Уже несколько часов. Труп лежал на дне оврага. Ты что так смотришь на меня?
— Ничего. Я тебе сказала — никаких параллелей. К тому же все равно пока одного важного звена не хватает.
— Какого еще звена?
— Ты однажды метко подметил, Никита, — Катя усмехнудась. — Мы с тобой порой меняемся местами. И последнее время, как я вижу, это происходит все чаще и чаще. У меня к тебе есть одна маленькая просьба. Сейчас когда приедем к Волкову на дачу, позволь мне самой говорить с ним. Хорошо?
Колосов пожал плечами: ради бога, я ведь сам хотел чтобы ты поехала со мной.
Но из пожеланий этих ровным счетом ничего вышло. Дача с круглым окном-иллюминатором встретила их мертвой тишиной. На калитке красовался замок. Михаил Платонович Волков отсутствовал.
* * *
— Я опять про дневник, — сказал Никита, когда я медленно ехали в Воздвиженское. — Столько времени этот тип хранил его у себя и вдруг решился продать.
— Покупатель нашелся выгодный, вот он и продал, — ответила Катя. — А зачем дневник Волкову? Все, что нужно знать, он и так уже узнал, прочитав его…
Никита взглянул на нее.
— Убийца дневника тоже не взял, — сказал он. — Пропал только мобильник, а значит…
— Значит, что ничего нового убийца в дневнике Милочки Салтыковой почерпнуть для себя не мог. Как наш доктор Волков. И не из-за дневника убили Марину Ткач, а совсем по другой причине.
— Ты только что сказала, что не станешь проводить параллелей…
— Салтыков намерен нанять частную охрану, — Катя сразу же перевела разговор на другую тему. — Я обещала ему помочь, навести справки и порекомендовать надежное охранное агентство. Я поэтому и звонила тебе. Мне кажется, нам не стоит упускать такой шанс. Ему нужно минимум двое охранников.
— С этим, Катя, мы опоздали. Но идея хорошая, беру на вооружение. Патрульных Кулешов там все равно круглосуточно держать не может. А вот частную охрану, — Никита особо подчеркнул словечко «частную» — мы Салтыкову организуем. Но мне время нужно, чтобы решить этот вопрос. Знаешь, меня кое-что тревожит в связи с этим. Мы в Лесном были уже несколько раз, и каждый раз после нашего приезда происходили убийства. Этот гад словно торопится, торопится успеть… Другой бы затаился, выждал, а этот нет — словно нарочно, назло нам.
— Возможно, он действительно торопится как можно скорее сделать все, что задумал, выполнить все условия и… — Катя опять не договорила. — Ой, смотри, вон тот старик, которого мы с тобой об отце Дмитрии спрашивали…
Они в этот момент проезжали мимо церкви, и Алексей Тимофеевич Захаров — а это был именно он — суетливо спускался с церковного крылечка.
— Спрошу-ка я у него про Волкова, — решил Никита. — Может, он знает, куда тот уехал?
Они остановились, помахали Захарову.
— День добрый, с какими новостями — с хорошими или как? — Захаров смотрел на них выжидательно.
— Да новость, Алексей Тимофеевич, все по-прежнему одна и та же, — вздохнул Никита. — Хотели вот с доктором вашим Михаилом Платоновичем встретиться, а его что-то дома нет. Замок висит.
— Так он в Москву уехал, — сказал Захаров. — Позавчера мы с ним вот как с вами, на дороге встретились, на машине он ехал. Сказал — на днях в Москву собираюсь. Я ему — насовсем, что ли, дачный сезон закончили? А он нет, говорит, вернусь обязательно.
— А вы в церкви были, да? — спросила Катя.
— С утра. Прибирались там. Я да старушки наши — отца Дмитрия покойного сестра да свояченица. Полы помыли, почистили там все. Вроде весть такая, что нового настоятеля нам сюда скоро пришлют. И то дело, какой же это приход без пастыря? Вот ждем, готовимся. Я каждый день церковь проверяю. Утром и вечером. Смотрю, все ли в порядке. За правило взял себе непреложное после того случая, что летом тут у нас, в июне месяце приключился, — Захаров вдруг замолчал, глянул на Катю, на Коли сова. Вид у него был такой, словно он машинально по ошибке проговорился о чем-то запретном, чего не следовало упоминать…
— Алексей Тимофеевич, что это за случай такой был? — Катя подошла к старику. — Ведь это было… Что то не совсем обычное, да?
— Необычное? Бесовство и мерзость — вот что это было! — Лицо Захарова сморщилось от отвращения. — И вспоминать-то это тошно, не то что рассказывать. Вы вот, молодежь, расследуете тут все у нас в комплексе, как вчера-то мне говорили. В комллексе-то это хорошо. Только надо сначала понять, уразуметь надо, где начал то всего этого комплекса, где истоки-то самые. А скажи вам, намекни, вы небось сразу на смех поднимете — старик, маразматик, совсем из ума выжил…
— Да что вы, никто этого не говорит, — горячо возразила Катя. — Наоборот, мы вот специально снова приехали, чтобы с вами посоветоваться, Алексей Тимофеевич. И я во многом с вами согласна, только я точно должна знать, что здесь у вас было летом.
— Не хотел я этого никому говорить. Видит бог — не хотел. И покойному отцу Дмитрию слово дал, что никто об этом не узнает, потому как скверна это, мерзость и богохульство злостное. А народ-то у нас какой, знаете? И так в церковь не особенно торопится, а так и совсем не пойдет. Одним словом, хоть режьте меня, хоть ешьте, а началом всего, что у нас тут стряслось, бед этих вселенских смертей, стало одно происшествие.
— Какое происшествие? — нахмурился Никита: опять, что ли, сюрприз?
— Шестого июня, день я этот потому запомнил, что как раз две шестерки получаются, и год наш нынешний тоже в сумме своей шестерку дает — самое пагубное число антихристово, пошел я перед ранней обедней церковь открывать. Поднимаюсь на крыльцо — батюшки, в глазах прямо потемнело. Дверь-то церковная заперта — сам я ее с вечера запирал, а на двери-то…
— Что? Что на двери было? — быстро спросила Катя.
— Как вспомню, аж мурашки бегут — петух на двери! Белый петух висит, за крылья гвоздями прибитый словно распятый. И кровью куриной вся дверь измазана. Кинулся я за отцом Дмитрием. Сняли мы эту мерзость, в выгребную яму бросили. Дверь отмыли-отскоблили. Слава богу, кощунство это никто не увидел — рано было, а то знаете у нас как? Слухи так и поползут как зараза, последних прихожан растеряем. Отец Дмитрий Христом-богом просил меня молчать, не говорить никому об этом. На него самого все это очень тяжкое впечатление произвело. Никогда такого не было, чтобы такую скверну в святом месте творили.
— А вы не догадываетесь, почему это было сделано в такой странной форме — петух, кровь? — спросила Катя.
— Ничего я не знаю. Одно скажу, — Захаров поднял вверх палеи. — Голову на отсечение дам, что началось все это у нас тут с этого самого случая, с надругательства, а закончилось убийствами. Денег-то ведь, пожертвований, что отец Дмитрий с собой из банка вез, сами говорите, не взяли. Денег не взяли, а пастыря убили. Значит, цель такая была — убить священнослужителя, осквернить, запечатать, разрушить алтарь божий. Все ведь ясно, все одно к одному, а вы говорите — комплекс какой-то! — Захаров с горечью махнул рукой и заковылял к дому покойного отца Дмитрия. В доме, судя по всему, как и в церкви, шли уборка — старухи-приживалки мыли окна, вытряхивали половики и развешивали по двору свежевыстиранное 6елье.
* * *
— Ты, кажется, говорила, что нам не хватает последнего звена? Так как — все еще не хватает? — Никита спросил это уже в отделении милиции в Воздвиженском. Весь короткий путь от церкви до поселка они проделали молча: каждый вроде думал о своем. А на деле вышло — об одном и том же.
— Сейчас Салтыков приедет, я не хочу попадаться ему на глаза, — Катя разглядывала тесное, невзрачное помещение.
— Побудь в соседней комнате. Тут стены — фанера, слышимость на пять с плюсом, — Никита деловито рас— пахнул дверь в маленькую каморку за кабинетом Кулешова. В каморке была спартанская обстановка — стол, стул, сейф и зарешеченное оконце.
— А мы что тут с тобой, одни? Где начальник, где его подчиненные? На все отделение один дежурный.
— Кулешов со своими местонахождение Лыковых устанавливает, а также детально проверяет показания Малявина. Ему сейчас не позавидуешь — три убийства на участке, все на их территориальные плечи легло, а народа у него с гулькин нос. Ничего, он мужик крепкий, справится. Что-то опаздывает барин-то наш… Может, решил оставить своего дружка нам на съедение?
Салтыков приехал в четверть первого. Все было как в клипе — в тесный дворик сельского отделения милиции зарулил шикарный черный «Мерседес» с тонированными стеклами: Салтыков снова воспользовался услугами отеля «Амбассадор». Катя тут же удалилась в каморку. Слышимость через стену и правда была отличная. У Кати даже ощущение возникло, что она играет с ними в прятки, притаившись в шкафу.
Задержанного Лешу Изумрудова, за которым, собственно, и явился с такой помпой Салтыков, отпустили не сразу. Сначала Катя стала тайным, незримым свидетелем следующего весьма любопытного разговора:
КОЛОСОВ: Пожалуйста, садитесь. Алексея сейчас приведут.
САЛТЫКОВ: Я надеюсь, после смерти Марины Арикадьевны, о которой мы все так глубоко скорбим, вы убедились в полной невиновности этого бедного мальчика. Я пытался вам доказать это еще тогда, раньше, но вы даже не посчитали нужным со мной объясниться.
КОЛОСОВ: Мы объяснимся с вами сейчас. Скажите, Роман Валерьянович, это вы приказали своим рабочим сбрасывать глину в овраг?
САЛТЫКОВ: Не мог же я засорять этой дрянью свой собственный пруд, губить экосистему? А в овраге и так была свалка. Мы вообще собирались там все вскоре засыпать.
КОЛОСОВ: У вас в Лесном об этом знали?
САЛТЫКОВ: О чем? О том, что мы хотели засыпать свалку? Конечно. Малявин это еще летом предлагал сделать.
КОЛОСОВ: А знали в Лесном о некоем старинном дневнике, который покойная Марина Ткач приобрела у здешнего дачника Волкова, бывшего заведующего психбольницей?
САЛТЫКОВ: О, вы имеете в виду дневник моей двоюродной прабабушки, сестры моего прадеда Людмилы Романовны? Да, я о нем слышал. Выпала бы такая возможность — с удовольствием бы приобрел, как память.
КОЛОСОВ: Не потому ли приобрели бы, что там перечислены условия завладения бестужевским кладом? Жертвы все перечислены, которых убить следует, чтобы…
САЛТЫКОВ: Извините, я не понимаю, что вы имеете в виду.
КОЛОСОВ: Все вы понимаете. Бросьте. Или скажете, что и металлоискатель со спектрографом не заказывали приобрести вашему Малявину?
САЛТЫКОВ: Ах, он сказал вам. Ну что же… Металлоискатель мы действительно купили. В Лесном идут большие работы — вы же сами видели, — возможны какие-то археологические находки. Зачем же упускать такой случай?
КОЛОСОВ: Речь идет не о каких-то там археологических находках. Речь идет о бестужевском кладе, о котором в здешней округе ходит столько россказней и слухов. На месте убийства гражданки Ткач нами найден дневник вашей родственницы, которая еще в 1913 году со слов тогдашнего управляющего Лесным записала некоторые подробности этой истории, в том числе условия, которые должны быть выполнены тем, кто попытается завладеть кладом. В дневнике прямо сказано, что условия эти связаны с убийствами. И, как видите, убийства в Лесном совершаются. В дневнике перечислены и жертвы — священник, красавица, какой-то чертов петух и…
САЛТЫКОВ: И это говорит представитель закона! Бедная, несчастная наша страна! Дорогой мой, опомнитесm? придите в себя. О чем вы? Дневник 13-го года, условия заклятья, убийства… Это же смешно. Слышал бы нас с вами кто-то посторонний, он бы решил, что мы оба с вами ненормальные или нанюхались порошка. Причем здесь дневник моей двоюродной прабабки? Она благополучно уехала еще до революции со своими сестрами в Ниццу и вышла там замуж в двадцатом году за известного художника, потом, после развода, за американского журналиста. А в середине шестидесятых умерла. Причем тут какие-то ее детские, гимназические сочинения? Если вы так уж хотите это знать, то да, эта несчастная легенда о заклятом сокровище и условиях его получения действительно чрезвычайно живуча в нашей семье. Но это всего лишь легенда, поймите. Миф! Миф, который мои изгнанные революцией предки увезли с собой из России. Это легенда об утраченном, о потерянном навеки. И никогда ни для кого в нашей семье миф этот не был ни секретом, ни тайной. Эту легенду рассказывали постоянно. Я еще в раннем детстве слышал и о самой графине Марии Бестужевой, и об ее участии в дворцовом заговоре, и условиях, наложенных ею на клад, якобы спрятанный в Лесном. И когда я приехал сюда, домой, в Россию, начал восстанавливать наше имение из руин, я тоже ни от кого этих наших семейных преданий не скрывал. Еще весной, в мае, как-то за столом рассказал эту историю, эту глупейшую сказку. Теперь, честно говоря, я жалею — может быть, и не стоило делать этого.
КОЛОСОВ: В Лесном обо всем этом давно знают?
САЛТЫКОВ: Ну конечно! Отчего это вас так удивляет? Это всего-навсего старая семейная легенда. В нее никто не верит. Никто, понимаете? И никогда не верил. Это же просто невозможно, это смешно. Ни я, ни предки мои, ни родственники никогда не…
КОЛОСОВ: В прошлый раз выговорили, что ваши парижские родственники настойчиво отговаривали вас от возвращения в Лесное. Наверное, они были категорически против и любых попыток снова заняться поисками бестужевского клада?
САЛТЫКОВ: Покорнейше прошу меня простить, но у нас с вами какой-то ненормальный разговор выходит. Вы что, меня в чем-то обвиняете?
КОЛОСОВ: Пока у меня еще нет оснований в чем-то вас обвинять.
САЛТЫКОВ: Тогда будьте любезны, поторопитесь, пожалуйста, с освобождением моего сотрудника.
КОЛОСОВ: Вашего близкого друга, вы хотите сказать. Изумрудова я сейчас приведу. Сдам его вам под расписку, под ваше личное поручительство. Кстати, я думал, вы приедете вместе с адвокатом. Вы грозились. Что, выходит, раздумали?
Хлопнула дверь. Кат услышала за стеной в их кабинете шаги. Потом наступила тишина. Прошла минута, другая, и вот снова хлопнула дверь, и раздался голос Леши Изумрудова: «Роман, Рома, Ромочка!»
САЛТЫКОВ: Тише, мы не одни. Видишь, все выяснилось, тебя отпускают. Мне что — писать поручительство? В какой же форме?
КОЛОСОВ: В произвольной — я, такой-то, такой-то… Пишите на мое имя.
САЛТЫКОВ: Извините, можно я составлю поручительство на французском? Или напишу по-английски? По-русски я говорю свободно, но вот деловые бумаги, тем более такие важные юридические документа мне трудно…
КОЛОСОВ: Валяйте хоть на латыни.
Через пять минут Салтыков с Изумрудовым уехали. Черный «Мерседес» с тонированными стеклами растворился в туманной осенней мгле, словно его в Воздвиженском никогда и не было.
Глава 28
СЕСТРА И БРАТ
Это событие одновременно ждали с нетерпением и не ждали совсем: объявилась Анна Лыкова. Сама.
Наблюдение, установленное за антикварным салоном «Галантный век» в Сивцевом Вражке, доложило: утром в половине десятого (как обычно, за полчаса до открытия) Анна Лыкова вошла в салон. Никита Колосов, организовавший наблюдение за местом работы так внезапно и загадочно исчезнувшей из поля зрения фигурантки, решил наведаться в «Галантный век» лично. В сложившейся ситуации допрос Анны Лыковой интересовал его чрезвычайно.
На столе Никиты лежал суточный рапорт сотрудников оперативно-поискового управления, осуществлявших наблюдение за квартирой Лыковых на Автозаводской. Там значилось черным по белому, что ни Анна, ни ее брат Иван Лыков дома не ночевали. В 23:45 наблюдением был отмечен «неизвестный примерно 28— 30 лет, ниже среднего роста», появившийся во дворе дома и, как было указано в рапорте, «в течение длительного времени изучавший фасад и затем тщетно пытавшийся проникнуть в запертый кодовым замком подъезд № 3, где располагалась квартира фигурантов». К рапорту прилагались фотоснимки, сделанные из машины наблюдения. Никита увидел на фото Мещерского — ба!
Увы, бедный Серега искал ночной порой в дождь и ненастье свою дальнюю родню совсем не там, где следовало. Никита подумал даже: а не взять ли его с собой в салон «Галантный век»? Пусть убедится воочию, что Анна жива, а то он, кажется, до сих пор уверен в обратном, несмотря на все доводы логики. Но затем он решил этого не делать: Мещерскому и так хватило детективных переживаний в Лесном. Он до сих пор не оправился от потрясения.
Честно говоря, фешенебельных антикварных салонов Никита еще ни разу за всю свою оперативную практику не посещал. Случая такого не выпадало. Когда он вместе с двумя сотрудниками отдела убийств приехал в Сивцев Вражек (тихий, чистенький, заставленный иномарками, отмытый дождем), было одиннадцать часов дня. В антикварном салоне в такую рань не было еще ни единого клиента, только персонал и охрана.
Салон внутри отчего-то напомнил Никите музыкальный ящичек с секретом. Видел он такие в музее, старинные. Папочки, витрины, а в них финтифлюшки разные с прибамбасами — дорогие финтифлюшки, изящные, воплощение самой красоты и роскоши, но в принципе совершенно бесполезные, напрочь выпавшие из канвы времен.
В дверях Никиту встретил дюжий охранник. На удостоверение он отреагировал правильно — видно, сам был из отставников: «Вам старшего менеджера вызвать?» Никита сказал, что ему необходимо срочно поговорить с Анной Лыковой.
Охранник поднял трубку телефона на стойке рецепции: "Анна Николаевна, тут вас спрашивают. Нет, нет, это не ваш брат. Насчет него я все помню, не беспокойтесь. Это из уголовного розыска. К вам проводить? Пожалуйста, через зал и направо.
Замечание охранника о брате Никита отметил особо: судя по нему, Лица Лыкова со своим младшим братом не хотела встречаться. Было ли это нежелание результатом ссоры или же она боялась?
Когда Никита переступил порог небольшой светлой комнаты ("тол, жалюзи на окнах, ноутбук, факс и толстые цветные каталоги антикварных аукционов на французском и английском), Анна Лыкова встретила его стоя. Она старалась казаться спокойной, но удавалось ей это плохо. Никиту поразили перемены в ее облике — эта странная, сквозившая во всех ее жестах, в словах, в чертах лица болезненная нервозность. Казалось, Анна то собирала всю себя в кулак, то отпускала, то вновь собирала накрепко, словно готовилась к какому-то отпору, к борьбе. Господи, с кем?
— Вы? — она явно узнала Колосова. — Вы хотели меня видеть? Что-то случилось? В Лесном, да?
— Убийство, — Никита и не собирался скрытничать.
— Он убит? — Лыкова пошатнулась. — Роман?!
В ее голосе, во всей ее хрупкой, как-то сразу словно пополам сломавшейся фигуре было столько неподдельного отчаяния, что у Никиты дрогнуло сердце. И жаль ее стало — так жаль. А к жалости тут же примешалась злость, досада, обида. Салтыков стал почти неприятен из-за того только, что здесь, в этом шкатулочном, антикварном мирке, его (несмотря ни на что!) так любили, так горевали о нем. «Черт! — подумал Никита. — Чтоб их всех…»
— Я знала, я знала, что именно этим все кончится!
— Да жив ваш Салтыков, вы уж так сильно не убивайтесь, — Никита решил быть грубым, неделикатным. Неделикатность порой горькое, зато действенное лекарство. — Убили не его, а Марину Ткач, сожительницу Малявина.
В широко раскрытых глазах Анны Лыковой застыли слезы, страх и непонимание.
— Салтыков жив, здоровехонек. Вчера только ко мне в отделение за пацаном своим приезжал, за Изумрудовым, — повторил Никита. — А убили Марину Ткач.
— Ма…рину? Как Марину?
— Да вот так. А где ваш брат? Мне бы и ему надо пару вопросов задать.
Она ответила не сразу. Никита видел: в ней словно опять что-то изменилось, собралось в кулак, мобилизовалось и вместе с тем наглухо, намертво закрылось.
— Я не знаю. Наверное, он дома.
— Нет его дома. Кстати, вы тоже дома у себя что-то совсем не появляетесь.
— Я гостила у школьной подруги…
— И ночевали сегодня тоже у подруги?
— Да.
— И вчера?
— Да.
— И позавчера?
— Что позавчера?
— Где вы были?
— В Лесном, вы же видели, сами туда приезжали.
— Вы уехали оттуда.
— Конечно, я уехала.
— Вместе с вашим братом?
Она низко наклонила голову.
— Что вам от меня надо?
— Мне надо знать, где вы были в ночь со среды на четверг и утром до десяти часов.
— Я… я была дома. Мы вернулись из Лесного домой.
— С вашим братом? Вы же только что сказали, что были у школьной подруги.
Она склонила голову еще ниже. Каштановые волосы ее были густы и переливались на свету теплым, шелковистым сиянием.
— А что же вы тогда делали на дороге? — спросил Никита.
— На какой дороге?
— Да на той, что из Лесного в Тутыши ведет. Ночью. Бежали, словно за вами волки гнались.
— Откуда… вы это знаете? — голос ее был тихий, безжизненный.
— Свидетели вас видели. Опознали. Было это в ночь перед убийством. Ваша машина стояла на обочине, Машина вашего брата. У вас с ним что-то произошло?
Он не думал, что этот вопрос — самый что ни на есть протокольный — произведет такой ошеломляющий эффект.
— Я не стану ничего говорить! Не стану, слышите? Уходите!
— То есть как это уходите? Я дело о трех убийствах расследую.
— Убирайтесь прочь отсюда!!
— Уберемся вместе, — Никита подошел к ней. Тут у него сработал мобильный: сотрудник, оставшийся в машине у входа, сообщил, что только что у антикварного салона остановился «Форд» Ивана Лыкова. Лыков за рулем.
— Уберемся вместе, — повторил Никита и взял Анну Лыкову под руку. — Придется в таком случае проехать в управление.
Он ждал, что она будет возражать, сопротивляться, опять кричать, может быть, снова плакать. Но она вырвала свою руку, взяла из ящика стола сумку, из шкафа-купе плащ (Никита сразу заметил на нем следы засохшей глины):
— Идемте. Только я все равно ничего не буду говорить.
Сопровождаемые удивленными взглядами персонала салона, они вышли на улицу. Никита быстро посадил Лыкову в машину — краем глаза он засек и «Форд» углу, и движение в нем…
Поехали на Никитский в главк.
— Эскорт за нами, Никита Михайлович, — сразу же сообщили оперативники. Никита оглянулся: «Форд» Лыкова, забрызганный «до ушей» грязью, шел сзади, как пришитый.
Въехали через ворота во внутренний двор главка. Оперативники повели Анну в кабинет, а Никита ринулся проходной: Иван Лыков был уже там.
— Как это не пропустите? — гремел на весь вестибюль его голос. — У меня сестру сюда забрали. Откуда я знаю кто? Начальника давай вызывай сюда!
— Майор Колосов, уголовный розыск, отдел убийств, — представился Никита, подходя. — Пропустите гражданина, это ко мне.
Ивана Лыкова он видел на оперативных фото в ОРД, да и в Лесном мельком, когда увозил оттуда Изумрудова. Тогда он его особенно не разглядывал, некогда было. Зато сейчас…
Лыков, оказывается, был примерно одного с ним роста. Широкоплечий, мускулистый. Весь на взводе, как тугая пружина. На губе — шрам, в ухе — серьга. Кисти рук широкие. На костяшках пальцев и на ребре ладоней — мозоли. Очень характерные для каратиста. С Анной у них внешне вроде бы не было ни малейшего сходства: он блондин, она темная шатенка, он здоровый кирпич, она хрупкая, худенькая. Он моложе, она старше. И все же чем-то они были ужасно похожи друг на друга…
— Где моя сестра? Зачем ее сюда привезли? — Лыков сразу пошел напролом…— Мы должны допросить ее в качестве свидетеля по делу о трех убийствах в небезызвестном вам Лесном.
— О трех? Уже?!
— Уже, — Никита смотрел на Лыкова в упор… — А вы, конечно, не знали, что в Лесном убита Марина Ткач?
— Не знал, — Лыков выпрямился. — Я не знал. А сестра моя здесь при чем? Аня при чем?
— Мы опрашиваем всех свидетелей. Вы были в Лесном накануне убийства.
— Ну и вы там были. Ну и что? — Лыков усмехнулся.
— Что у вас с сестрой произошло в тот вечер? Ссора, скандал? — Никите надоела эта игра в недомолвки: он тоже решил идти напролом. Как два ледокола, они шли навстречу друг другу.
— В какой еще тот вечер?
— В тот самый, когда вы вдвоем с сестрой уехали из Лесного. Когда на дороге остановились, фары погасили.
— Яна такие вопросы не отвечаю…
— Ах, вы не отвечаете. Ты не отвечаешь… Ладно. Тогда твою сестру спросим. А ты давай вали отсюда, голову мне не морочь, — Никита кивнул патрульному на КПП. — Проводите гражданина.
— Да погоди ты, — Лыков схватил его за руку. — Слушай, опер, не туда ты гребешь, понял, нет? Не туда. Сестру, Аньку, не трогай, она ни при чём, ничего не знает. Понял? Ничего. Она вообще святая. Отпусти се. Допрашивать тебе надо — на, допрашивай меня. Только это… ты сказал, бабу Малявина, там, в Лесном, пристукнули да? Овдовел, значит, Григорич наш, — Лыков покачал головой. — Какой камушек у него с шеи свалился… Драгоценный камушек… Ладно, я все понял. Она убита. А вот он я, допрашивайте меня, раз вам надо, только Аньку отпустите. Тотчас же, чтоб я это видел!
— Ты что, парень, больной? Рехнулся, что ли? — спросил Никита жестко. — А если я скажу, что мы подозреваем твою сестру в убийствах?
— Я понимаю. Что я, глупый? Тебе, опер, бесполезное объяснять, что она невиновна, что она ни при чем. Вы, менты, на любого сто собак повесите, лишь бы дело спихнуть, даже на женщину, — Лыков нес всю эту странную околесицу как в лихорадке. — Я тебе по-другому скажу. Хочешь? Ты ее сейчас отпускаешь, а я все беру. Все, что у вас там есть. Все это дерьмо, не глядя. Слово даю.
— Убийства?
— Мне все равно, что там у вас, а ее отпусти.
— Больной, — Никита покачал головой. — Ну, больной.
— Слушай, — Лыков приблизился к нему вплотную. — Ну будь человеком. Ну отпусти ее, прошу тебя. Она не виновна ни в чем, я клянусь. Я тоже ни при чем, но это уже неважно. Какая тебе разница? Если тебе для галочки посадить надо кого-то на пару с Лехой Изумрудовым, сажай меня. Только Аньку отпусти, слышишь? Не то я…
— Что?
Лыков мотнул головой, словно над ним кружила ядовитая оса.
— Что произошло у вас ночью на дороге? — спросил Никита после паузы.
— Это долго объяснять. Я сглупил, я виноват. Я ее обидел. Больше ничего не скажу — не могу. К убийствам это отношения не имеет. Это наши дела. Семейные. Жизнью тебе клянусь.
Никита вспомнил, что ему о Лыкове говорил Мещерский, но… Если и есть на свете маньяки, этот Ваня Лыков, судя по выражению его лица сейчас, — типичнейший их представитель.
— Хорошо, пойдем. Подождешь в коридоре, потом поговорим, — сказал он.
Никита повел Лыкова по переходам и лестнице в пристройку розыска. Оставил ждать у зарешеченного окна; пока Анна здесь, никуда он не денется.
Анна сидела в кабинете — в том самом кабинете, на том же самом стуле, как и тогда при Салтыкове. Оперативник, бывший с ней (карауливший — это было сильно сказано), сразу вышел.
— Тут ваш брат за вами явился, — сказал ей Никита. — Прямо не знаю, как его утихомирить. С головой-то у него все в порядке? Грозится, если мы немедленно вас не отпустим, взять на себя все три убийства. Сознаться. Что делать-то будем, Анна Николаевна?
По ее застывшему лицу он понял, что спрашивает напрасно. Она не скажет, что надо делать. Не скажет. Не скажет…
Глава 29
«КУПОН СЧАСТЬЯ»
— День сегодня ясный какой. После таких затяжных дождей и надо же — солнце. И тепло как. Градусов шестнадцать есть?
— Наверное, — Катя, покидая дом, не подумала даже бросить взгляд на термометр и отвечала — лишь бы ответить. Они с Мещерским снова ехали в Лесное на этот раз выполнять конкретное «оперативное задание» — подстраховывать вопрос с охраной.
Салтыков свои намерения не забыл и позвонил Кате по поводу частного охранного агентства. Спустя час после этого звонка он уже беседовал с директором, некой охранной фирмы «Страж», которая осуществляла, как было сказано в ее рекламном проспекте, «самый широкий спектр услуг». Салтыкова бравый директор фирмы «Страж» сразу же расположил к себе, и в течение последующих двух часов контракт по круглосуточной охране Лесного был подписан сроком на два месяца — до зимних холодов.
Столь быстро завязавшееся деловое сотрудничество Катю не удивило. Под видом охранников «Стража» Колосовым внедрялись в Лесное сотрудники отдела убийств. А уж что-что, а входить в доверие к представляющему оперативный интерес фигуранту они умели. «Страж» начинал в усадьбе свой первый рабочий день, и Салтыков выразил желание лично поблагодарить Катю за оказанную услугу.
Для пущей достоверности оперативной легенды в газете «Новости» даже был опубликован репортаж об успешной деятельности сотрудников «Стража» по оказанию охранно-детективных услуг клиентам. Катя состряпала эту «липу» по просьбе Колосова — специально для хозяина Лесного: пусть знает — он нанял настоящих профессионалов.
Самой главной задачей «Стража» было вести наблюдение за всем происходящим на территории усадьбы.
— Да, погода отличная, — продолжал Мещерский. — Вадик, когда сегодня утром на работу собирался, даже сказал… — он покосился на Катю: какова реакция? — Хорошая, сказал, Серега, погода. Мировая. В выходные можно будет за город махнуть.
— Мы уже с тобой за городом, — Катя взглянула в окно машины: поля, леса. — А еще что он сказал?
— Ничего. Он все больше молчит: Переживает. Ты знаешь, как он по тебе скучает?
— Неужели? — Катя делала вид, что все ее внимая теперь поглощает свежий номер газеты «Новости». — Ну и пускай переживает. Ему полезно.
—Катюша, я снова не хотел бы вмешиваться в ваши ним отношения, но…
— Сережечка, ты веришь в купон счастья? — спросила Катя.
— Что? В какой купон? — Мещерский вздохнул: нет, видно, не удастся замолвить словечко о друге детства Кравченко. В конце концов, это их семейное дело — ссориться, мириться. Он прибавил скорость. Они уже подъезжали к Воздвиженскому. Эта дорога стала им обоим почти родной и одновременно успела уже осточертеть.
— Смотри, тут объявление в газете — «Купон счастья госпожи Андромеды», — громко прочла Катя. — «Не упустите шанс выполнить бесплатно и безвозмездно семь ваших самых заветных желаний. Перечень прилагается. Госпожа Андромеда делает вам этот подарок. Заполните купон с указанием ваших анкетных данных и адреса, укажите номера желаний и отошлите потомственной ясновидящей госпоже Андромеде. Вы увидите, что в самом ближайшем времени ваши желания исполнятся. Спешите!»
— Что за чушь такая? — поморщился Мещерский.
— Объявление. Тут и желания указаны: например, «хочу выиграть.сто тысяч рублей», «хочу немедленно разбогатеть», «хочу выйти замуж за бизнесмена», — Катя шуршала газетой. — А вот и сам «купон счастья». Надо его вырезать и заполнить — всего-навсего.
— Бред какой-то. А кто дает такие объявления? Зачем? — Мещерский снова поморщился. Он хотел говорить с Катей о Кравченко и, конечно же, о деле, которое ждало их в Лесном, о важном серьезном деле, о Салтыкове, Лыковых, которые были допрошены Колосовым и, слава богу, отпущены, о своих подозрениях и сомнениях. А тут какая-то чепуха — «купон счастья»…
— А ты бы смог поверил" в то, что желания твои, если их отослать с этим купоном счастья, исполнятся? — спросила Катя.
— Я? Ты что, смеешься?
— Нет, я ее смеюсь. Я думаю: а кто-нибудь в такие вещи верит?
— Ну знаешь. Дураков хватает.
— А умных? — Катя вздохнула. — Если кто-то дает такие объявления, значит, он на что-то рассчитывает, надеется, иначе какой смысл? За одну рекламу сколько заплачено. Вот интересно, какой процент поверивших и написавших?
Мещерский хмыкнул: эх, Катя, Катенька! В сущности, что говорить? Ты, как ни крути, женщина — слабым изменчивый пол. Отсюда и такие своеобразные защитные реакции…
— Ты прочел дневник? Весь? — спросила Катя после некоторого молчания. Они ехали не спеша. Шоссе серой лентой ложилось под колеса… Асфальт успел высохнуть. Лес но обеим сторонам дороги был расцвечен яркими красками осени.
— Я его просмотрел, пролистал, Никита мне дал с ним ознакомиться, — Мещерский пошарил в бардачке, вытащил темные очки — солнце слепило глаза. — Трогательная исповедь юной гимназистки. Кстати, эта Милочка Салтыкова много там напридумывала. Например, эта история про князя Викентия Лыкова…
— И Нину Мещерскую, про которую Иван Лыков говорил?
— Она моя прапратетушка по отцовской линии. Между прочим, в нашей семье все рассказывалось совершенно по-другому. Про бестужевский клад, про заклятье, про условия и убийства никто ровным счетом ничего не слыхал. Говорили, что Нина просто бросила князя Викентия Лыкова ради Константина Салтыкова, старшего брата этой самой Милочки. Викентий Лыков не перенес измены и пустил себе пулю в лоб. То же самое и Ваня мне в тот раз рассказывал со свойственным ему колоритом.
— Милочка пишет в дневнике, что и она тоже так думала, а вот их управляющий…
— Катя, хочешь знать мое мнение? — спросил Мещерский. — Этой девочке в тринадцатом году было ведь шестнадцать лет. Она записывала в дневник то, может быть важно и занимательно именно в этом возрасте. В пору тинейджерства, скажем так. В эти годы не рассуждают, не сомневаются, а принимают многое за чистую монету. Верят, вполне искренне верят, а затем разочаровываются в этой своей слепой вере. Так было и будет. Ты вспомни себя — какая ты сама была ты в девятом классе?
— Сережа, мне кажется, я этого уже не помню, — Катя усмехнулась.
— Зато я помню. И тебя помню, и себя, дурака, и Вадьку. Как он на мопеде-то с обрыва сиганул! На даче-то! А у тебя была такая шерстяная ниточка на запястье с узелками — ты еще верила, что она что-то там приносит… не помню что… И еще у тебя был дневник с наклейками разными.
— Песенник. Тогда мы это называли — песенник. Все девчонки. Тексты Пугачевой туда записывали, потом Цоя, «Кино», "Алису, еще кого-то. А еще, помнишь, была такая игра — не купон счастья, а что-то вроде кисеты «Найди друга». Тогда мы поголовно эти анкеты заполняли и рассылали. Я и правда верила, что таким способом можно друзей найти, хоть в другом полушарии. Вере — это любопытная материя, Сережа.
Читать бесплатно другие книги:
