Византия: История исчезнувшей империи Харрис Джонатан
Если Фока полагал, что эта казнь упрочит его положение на императорском престоле, то он жестоко просчитался. Страшная кончина превратила Маврикия из ставшего неугодным государственного деятеля в святого и мученика. Слухи о том, как мужественно он встретил смерть, быстро распространялись. Говорили, что нянька его младшего сына хотела подменить малыша своим ребенком в надежде спасти хотя бы одного из семьи, но Маврикий заметил подмену и настоял на том, чтобы его собственный сын предстал перед палачом. Кроме того, захватив трон и отдав приказ об убийстве, Фока положил конец долгому периоду, начавшемуся с правления Константина, когда власть переходила от императора к императору вполне мирно. Создав прецедент, он стал опасаться, что против него может быть организован контрпереворот, и потому инициировал дальнейшие убийства, избавившись сперва от родственников и ближайших соратников Маврикия, а потом от его жены, бывшей императрицы Константины, и их дочерей. Среди жертв оказались и некоторые из самых успешных полководцев империи, которые вели военные кампании против аваров и персов. Фока еще не знал, что очень скоро ему понадобятся талантливые военачальники.
Весной 603 года новый император отправил посольство в Персию, чтобы сообщить о своем вступлении на престол Хосрову II. Это известие не было встречено благожелательно. Хосров захотел знать, что случилось с его другом и благодетелем Маврикием, и заявил, что при его дворе находится один из сыновей Маврикия, уцелевший после казни. И негодование, и заявление были притворством. На деле Хосров искал предлога, чтобы возобновить войну с Византией. И теперь такой предлог у него был. А пока император пытался упрочить свое положение в Константинополе, персы могли быть уверены, что не получат серьезного отпора. Летом 604 года войско Хосрова перешло границу и захватило город Дара, отданный Маврикию в 591 году. Встречая сопротивление лишь в единичных случаях, персы осаждали города один за другим, в частности Эдессу, и захватывали их.
В то время как иранское войско наседало с востока, авары и славяне также в полной мере воспользовались тем, что византийская армия вернулась в Константинополь. Значительными силами они перешли Дунай и вторглись далеко на юг, дойдя до Пелопоннеса. А поскольку теперь византийская армия не приходила каждое лето, чтобы изгнать их обратно, они начали заселять византийские земли. Фока совершенно явно вел империю к катастрофе, но в Константинополе все сколько-то похожее на протест безжалостно подавлялось. Переворот мог удастся, только если бы начался где-нибудь на периферии. Одной из немногих провинций империи, еще не затронутой вторжением чужеземцев, оставалась Северная Африка, и ее правитель, экзарх Карфагена Ираклий, наладил сношения с недовольными в Константинополе. Ираклий был одним из полководцев Маврикия в войне против персов в 580-е и, по всей видимости, не питал теплых чувств к узурпатору. Он отправил своего племянника Никиту с армией в Египет, а сына, тоже Ираклия, с флотом в Константинополь. Тот, кто прибудет первым, должен был свергнуть Фоку и занять его место на престоле. Первым оказался Ираклий-младший: 3 октября 610 года его корабли подошли к стенам столицы. Если бы им оказали хоть какое-то сопротивление, у Ираклия и его флотилии было бы мало шансов. К тому же Фока предусмотрительно взял в заложницы мать и невесту Ираклия, которые в то время были в Константинополе.
Однако же само присутствие его флота сильно подействовало на городскую оппозицию. В последние месяцы «зеленые» все больше ополчались против Фоки, и теперь они пошли на штурм дома, где держали мать и невесту Ираклия, и освободили их. Дальнейшие уличные беспорядки были предупреждены тем, что рано утром 5 октября два видных царедворца вошли в покои Фоки в императорском дворце и вытащили его из постели. Они стащили обнаженного императора вниз по лестнице к берегу, где посадили в маленькую лодку и доставили на корабль Ираклия. Представ перед своим соперником, Фока проявил не меньше храбрости, чем когда-то Маврикий. Когда Ираклий начал упрекать его за то, что сталось с империей за последние восемь лет, Фока ответил: «Попробуй править лучше!» Ему отрубили сперва правую руку, потом голову и публично сожгли тело на одной из главных площадей Константинополя. В те часы, когда происходила эта жестокая казнь, Ираклий находился в соборе Святой Софии, где патриарх торжественно венчал его на царство.
А снаружи, на улицах, ликующие «зеленые» жгли изображения Фоки и флаги «синих». Так, насильственным путем, политическое равновесие было восстановлено.
* * *
Произошедшая в 610 году смена власти сумела положить конец насилию в столице, но ситуацию на границах она только ухудшила, так что последние слова Фоки грозили стать пророческими. Набеги аваров и славян участились, они полностью уничтожили город Юстиниана Прима и осадили Салоники. Мощная оборона сдерживала их натиск, но окрестности уже перешли под их контроль. В Италии лангобарды захватили последние остававшиеся византийскими города на побережье Тосканы, а вскоре были утрачены и все владения в Испании. Но хуже всего дела обстояли на Востоке. Хосров II не собирался прекращать военные действия, хотя убийство Маврикия было отомщено, и вторжение в Сирию продолжилось. Весной 614 года войско Хосрова направилось на юг, в сторону Кесарии на побережье Палестины, а затем повернуло вглубь страны и пошло на Иерусалим. Императорских войск, могущих защитить город, поблизости не было, и патриарх Захария хотел начать переговоры с персами, рассчитывая откупиться от них. Но когда иерусалимские «синие» и «зеленые» узнали об этом, они высыпали на улицы, требуя, чтобы город защищали любой ценой. Захария неохотно уступил и взялся организовывать оборону, призвав на помощь войско из находящегося неподалеку города Иерихона. Однако, когда подкрепление прибыло, персы уже стояли лагерем вокруг Иерусалима, и, увидев, сколько их, несостоявшиеся защитники ушли обратно. 15 апреля войско Хосрова начало штурм, используя катапульты, чтобы метать камни в городские укрепления. За несколько недель им удалось разрушить часть стены, и через пролом они вошли в город. По непонятным причинам персы начали убивать всех без разбора, так что в результате погибли десятки тысяч мирных жителей. Причем к персам присоединились и местные иудеи, которым, видимо, пришлось многое претерпеть за годы господства христианства. Церкви и монастыри были разграблены и сожжены. Выживших, в том числе патриарха, угнали в плен в Персию. Туда же среди прочих трофеев вывезли и Крест Господень, как считалось, тот самый, на котором был распят Христос. Казалось, это предвещает скорый крах и империи, и христианства.
Это катастрофическое поражение было совсем не то, что падение Антиохии в 540 году. Тогда персы забрали добычу и отправились домой. Но в этот раз войско не вернулось в Персию, поскольку целью шаха было завоевание Византийской империи и присоединение ее к своему государству. Иерусалим был передан иудеям, окружающие территории оккупированы. В следующем году персидская армия начала наступление в Египте, а часть ее под командованием Шахина прошла, не встречая сопротивления, через Малую Азию и достигла берегов Босфора, города Халкидона, где 13 лет назад был казнен Маврикий. Оттуда персидские воины могли видеть на другом берегу пролива купола Константинополя. Шахин вскоре ушел с Босфора, но в Египте персы намеревались остаться. Раздираемая междоусобицами Александрия пала в июне 619 года, и таким образом византийцы лишились второго по величине города империи и одной из богатейших провинций. При том что Балканы почти полностью перешли под власть славян и аваров, падение Византии казалось неизбежным. То, что она выстояла, было отчасти заслугой Ираклия. Но имелась и другая причина – все то, что было заложено еще во времена правления Константина и так возмущало Зосиму. Христианская религия, духовность, визуально выраженная через иконы и город Константина Константинополь, – все это сыграло свою роль в момент глубочайшего кризиса.
* * *
Заслуга Ираклия в том, что он сумел обратить поражение в победу, бесспорна, но возникает вопрос: что он делал в течение первых десяти лет своего правления, почему допустил потерю стольких территорий? Отчасти трудность для него заключалась в том, чтобы определить, с каким врагом бороться в первую очередь. Если Карфаген и Равенну он мог оставить на попечение их экзархов, то в восточных провинциях и на Балканах ситуацию можно было переломить, только направив туда большую армию, но у Ираклия не хватало ресурсов, чтобы выступить против персов и аваров одновременно. В первые годы правления он предпринял несколько попыток разделить своих врагов, заключив мир с одним, чтобы можно было сосредоточиться на другом. Вначале Ираклий попытался договориться с персами, чтобы развязать себе руки и выступить против аваров, но Хосров, предвидя полную свою победу, надменно отверг его предложение. В конце концов в 618 году перемирие было достигнуто с аварами, и ради этого им передали огромные суммы денег и оставили все завоеванные ими земли. Это было смелое решение, и наверняка нашлось немало тех, кто винил императора, отказавшегося от своих подданных и отдавшего их на милость варварам. К тому же даже перемирие с аварами не означало, что Ираклий мог теперь перебросить все войска из Европы в Азию и выступить всей мощью против персов.
Проявив мудрость, император начал войну не сразу. В начале 620-х годов, вместо того чтобы выступить против персов в Сирии, он встал лагерем со своим войском на западе Малой Азии, в одной из немногих областей, по-прежнему находившихся под его властью. Там началась интенсивная подготовка: армию разделили на две части и устраивали между ними тренировочные сражения. Чтобы содержать войско в течение этого периода, Ираклий взял у церкви, как это стыдливо называлось, «взаймы» золотую и серебряную утварь и канделябры и переплавил их в монеты. Но это не было поступком неверующего человека. Он действовал с полного одобрения церковных властей, поскольку сделал все для того, чтобы предстоящая кампания воспринималась как праведная война в защиту веры. Христианство и раньше не подрывало боевой дух воинов империи, как опасался Зосима, но все же война считалась тяжкой необходимостью, особенно в глазах многих иерархов церкви. Теперь же в своих пламенных речах, обращенных к войскам, Ираклий особенно подчеркивал тот факт, что византийцам предстоит сражаться за истинного Бога с неверными, ибо персы были зороастрийцами. Это священный долг, заявлял он, – наказать за преступления, совершенные против христиан в Иерусалиме, – и обещал, что те, кто исполнят его, получат в награду вечную жизнь на небесах.
Благодаря подобным заявлениям Ираклия часто воспринимают как первого крестоносца, однако между идеологией Крестовых походов, которая позже получила развитие в Западной Европе, и тем, как вели войну против нехристиан византийцы, есть существенная разница. Очевидное отличие заключается в том, что византийское духовенство при этом сохраняло молчание. В то время как на Западе Крестовые походы начал Папа Римский и священнослужители призывали верующих участвовать в них, в Византии такое случалось редко. Хотя именно епископ призвал Юстиниана пойти войной на ариан-вандалов в Северной Африке в 533 году, утверждая, что Бог говорил с ним во сне, никакого духовного вознаграждения тем, кто откликнется на это призыв, Церковь не обещала. Вместо этого византийский император пообещал своим воинам, что Бог вознаградит их усилия. Кроме того, с этой идеологией, основанной на вере в собственное духовное превосходство, соседствовал и своеобразный прагматизм. Византийцы никогда не были склонны к тому, чтобы погибать в бою ради славы, даже если это была битва против нехристиан. В наставлении по военной тактике, написанном примерно в то же время, говорилось, что лучше одолеть врага с помощью планирования и хитрости, а не грубой силы, и избежать сражения. Многие тактики, предлагаемые в этом наставлении, никак не согласуются с романтическими представлениями об овеянных славой Крестовых походах. Посылайте неверные донесения и распространяйте ложные слухи в стане врага, призывает анонимный автор, и тем самым подрывайте его боевой дух. Подбадривайте своих людей, сообщая о победах, якобы одержанных где-то в другом месте, а если кто-то из ваших солдат окажется изменником, сделайте так, чтобы в руки врага попали письма, из которых станет ясно, что этот человек шпион. В глазах византийцев во всем этом не было ни малейшего противоречия. В конце концов, защита христианской империи – дело настолько праведное, что для достижения этой цели годятся любые средства.
Другой характерной для Византии составляющей идеи священной войны были религиозные изображения. Иконы играли в жизни империи все более заметную роль, и теперь Ираклий использовал их и для целей ведения войны. Уже в 610 году, когда он отплывал из Карфагена, направляясь в Константинополь, чтобы свергнуть Фоку, на носу его корабля была икона Богородицы. Теперь же, готовясь выступить против персов, он взял с собой на битву икону Спасителя, якобы не рукотворную, а обретенную чудесным образом. Видимо, это был образ Христа из Камулианы, привезенный в Константинополь в 574 году. Тут Ираклий и Церковь действовали сообща. Когда ситуация стала критической, патриарх Сергий распорядился, чтобы на всех воротах в стенах Константинополя было сделано изображение Богородицы с младенцем на руках. Вероятно, списаны эти образы были с иконы «Одигитрия» («Указующая Путь»), названной так потому, что на ней Богоматерь указывает на путь спасения, а именно на Иисуса. Считалось, что икона была написана евангелистом Лукой и что это реальный прижизненный портрет Богородицы и Иисуса. По преданию икона была привезена из Палестины в Константинополь в V веке. Теперь же она заняла свое место на стенах города вместе с его защитниками.
Когда подготовка завершилась, весной 624 года Ираклий отправился на Восток. Возможно, персы ожидали, что император первым делом попытается вернуть часть утраченных территорий в Сирии. Если так, то их армия ждала там Ираклия долго и безрезультатно: он так и не пришел. Вместо этого византийская армия двинулась на восток через Малую Азию и далее на север, в Армению, которая давно была спорной территорией, поделенной между двумя империями. Оттуда византийцы повернули на юг и вышли к незащищенным северным границам самой Персии. Известие об этом прозвучало для Хосрова II как гром среди ясного неба: он призвал свои войска вернуться и защитить родную землю. Однако пока персидская армия находилась в пути, никто не мог помешать Ираклию захватывать и уничтожать персидские города один за другим. Когда его армия подошла к священному для зороастрийцев городу Шиз, Хосров был уже недалеко со значительными силами, но, услышав о приближении Ираклия, решил уйти, избежав сражения. Таким образом, византийские войска смогли войти в город, не встретив сопротивления, и отомстили за разрушение церквей в Иерусалиме, уничтожив храм, где горел священный огонь. Кампания оказалась настолько успешной, что с приближением зимы Ираклий не стал выводить войска на византийскую территорию в Малой Азии, а решил остаться в Армении. Следующей весной византийцы возобновили военные действия. На этот раз персы были готовы, и на перехват войска Ираклия отправились две крупные армии. После долгого преследования по пересеченной местности Ираклий вступил с ними в бой там, где сам счел нужным, и разбил их одну за другой, захватив золотой щит и доспехи одного из полководцев, который бросил их, убегая с поля боя. После этого византийской армии ничто не мешало возобновить свой победный марш по Персии.
В отчаянии Хосров и его военачальники придумали, как заставить Ираклия уйти: они решили действовать его методами и ударить прямо по Константинополю, чтобы вынудить императора вернуться на защиту столицы. К аварам были отправлены посланники с призывом нарушить перемирие и также пойти на штурм византийской столицы. Аварского кагана не пришлось долго уговаривать, поскольку он уже несколько раз нарушал соглашение, а воспользоваться ослабленным состоянием империи было слишком соблазнительно. Поэтому, когда весной 626 года Хосров направил своего полководца Шахрвараза с большими силами в Малую Азию, авары и их союзники славяне тоже выступили в поход. В начале июня персы подошли к Босфору, а вскоре после этого, на другой стороне пролива, у стен Константинополя оказались и передовые отряды аваров. Союзники могли видеть друг друга и общаться, подавая сигналы огнем. Когда ловушка захлопнулась, в городе воцарилось мрачное настроение. В мае на улицах и в Святой Софии происходили массовые беспорядки и протесты против высоких цен на продовольствие, а к Ираклию отправили гонцов с вестью об опасности, грозящей столице.
Но, несмотря на расчеты Хосрова, это не заставило императора прервать военную кампанию в Персии и вернуться на запад. Вместо этого он отправил треть своего войска на защиту Константинополя, в то время как остальные остались на востоке. Кроме того, он заключил союз с местным тюркским племенем, хазарами, и теперь уже двойное вторжение в Персию продолжилось, несмотря на угрозу в тылу. Константинополь был предоставлен сам себе. Ираклий никогда бы не пошел на такой смелый шаг, если бы не знал, как трудно будет аварам и персам захватить город: для этого им нужно было переправиться через Босфор, а потом взять штурмом оборонительные стены. Возможно, аварский каган мало представлял, насколько хорошо защищен Константинополь, раз он решил, что его войско с осадными машинами сумеет быстро войти в город. К концу июля перед стенами Константинополя были установлены 12 осадных башен и многочисленные катапульты, и начался штурм. Два дня шли жестокие бои. Но аварам не удалось продвинуться, поскольку камни, выброшенные их катапультами, ничего не могли сделать стенам, построенным из массивных блоков известняка. Количеством нападающие сильно превосходили защитников города, но стены были построены таким образом, что штурмовать их, используя осадные башни, было очень трудно. Строители укреплений создали неприступную трехуровневую систему обороны. Главная внутренняя стена имела около 12 метров в высоту. В нее были встроены 96 башен, из которых византийцы стреляли в аваров из баллист и катапульт. Перед ней стояла наружная стена, чуть ниже и с 92 башнями, с которых по аварам тоже стреляли. И наконец, перед стеной был широкий, облицованный кирпичом ров, от 15 до 20 метров в ширину и 5–7 метров в глубину, а со стороны города вдоль него шло еще и ограждение из дерева и кирпича. Противник должен был переправиться через ров и перелезть через заграждение, и все это под обстрелом, ведущимся с наружной и внутренней стен. Но даже если ему удалось бы сделать это и захватить внешнюю стену, он оказался бы в ловушке, коридоре пятиметровой ширины, отделявшем внешнюю стену от внутренней.
Аварам удалось подогнать часть своих осадных башен близко к наружной стене, заполнив некоторые участки рва, но дальше этого дело не пошло. Моряки, покинувшие свои корабли в гавани, чтобы присоединиться к защитникам города, прислонили к зубчатой стене мачту, к которой была привязана лодка, наполненная горючим веществом. Его подожгли, а затем мачту повернули так, чтобы горящее вещество вылилось на осадную башню аваров, и та загорелась. Видя, что его замыслы сорвались, каган прибег к запугиванию, направив своих посланников с требованием сдать город, если жители хотят сохранить свои жизни и имущество. В противном случае он грозился бросить в бой персов, которые все еще ждали в Халкидоне, на другом берегу Босфора. Византийцы, вероятно, были бы рады перемирию и заплатили бы аварам большую дань, но пойти на полную капитуляцию они не могли. Переговоры сорвались, и осада продолжилась.
Теперь аварскому кагану нужно было выполнить свою угрозу и ввести в бой персов, но сказать это было легче, чем сделать. Две армии разделял Босфор, а флота, чтобы доставить армию союзников на этот берег, не было. Однако авары привезли с собой множество лодок-долбленок. Они были довольно примитивными, но каждая могла доставить с азиатского берега двоих-троих мужчин. Ранним августовским утром эти лодки были спущены в неспокойные воды Босфора и взяли курс на Халкидон. Но как только они отошли от берега, византийский флот из 70 кораблей вышел из бухты Золотой Рог и с легкостью затопил их, а гребцы-славяне либо погибли от стрел, либо утонули. Те же из них, кому удалось доплыть до берега, были убиты по приказу кагана, который пришел в ярость от этого провала. В результате больше всех пострадали славяне, и потому они решили, что с них достаточно. Они начали снимать свой лагерь, выступив таким образом против своих аварских хозяев. Видя, что его силы истощаются, каган вынужден был последовать их примеру, хотя, уходя, его всадники разграбили и сожгли несколько церквей в окрестностях города. Соответственно, персам теперь тоже не было смысла оставаться, и они начали отступать на восток. К середине августа осада закончилась.
Конечно, все вдохновенные речи и военное искусство Ираклия не стоили бы ничего, пади Константинополь в 626-м. Его географическое положение таково, что, лишись Византия столицы, Малая Азия оказалась бы отрезана от остальных частей империи и не осталось бы ничего, что удерживало бы их вместе. Другого хорошо укрепленного города, который мог бы заменить Константинополь, став центром управления, у византийцев на Востоке не было. Единственными альтернативами могли служить находившиеся на Западе Равенна, Карфаген и, возможно, Сиракузы. Таким образом, империя прекратила бы свое существование к востоку от Босфора и византийцы потеряли бы центр, определявший их культуру и мировоззрение. После того как в 626 году Константинополь все-таки выстоял, вера византийцев в то, что их империя находится под защитой Господа, укрепилась, а город приобрел почти мистическую ауру: считалось, что ему покровительствует Богородица.
Теперь, когда расчеты Ираклия оправдались, он мог снова повести наступление в самом сердце вражеских территорий. В сентябре 627 года он вновь пришел с войсками в Персию и опять застал Хосрова врасплох. Персидский шах думал, что угроза миновала, потому что лето закончилось и время военных походов подошло к концу, так что армия Ираклия успела дойти до древней Ниневии, прежде чем встретилась с войском персов, преградившим ей путь на Ктесифон. Утром 12 декабря 627 года две армии сошлись в битве на широкой открытой равнине, и сражение продолжалось весь день. Ираклий был в самом центре кровавой схватки и получил ранение в лицо. Но в конце концов персидский полководец был убит, и византийцы покинули поле боя с 28 захваченными знаменами. Остатки персидской армии отошли, в то время как Ираклий двинулся к Дастагирду, резиденции Хосрова, где разрешил своим войскам разграбить и сжечь дворец шахиншаха. Сам Хосров, который еще за девять дней до прибытия Ираклия был в этом дворце, бежал ночью и укрылся в сельском доме. Несколько дней спустя преследовавшие шаха византийцы достигли и этого места. Хосров был уже далеко, но Ираклий, по свидетельствам, был поражен, когда увидел узкую дверь, ведущую в дом. Зная, что Хосров был человеком крупным, он поразился тому, что шах сумел в эту дверь войти.
Победа в Ниневии не была решающей. Персидская армия отступила, но уцелела, и Хосров усилил ее еще 3000 воинов. Однако поспешное бегство шаха и неблагоприятное течение войны вызвали недовольство в его собственном окружении. Возник заговор, который возглавил Широе – старший сын Хосрова. Группа заговорщиков захватила власть 23 февраля 628 года. Хосров был убит. Взойдя на престол, Широе почти сразу отправил к Ираклию посланников, прося мира и обещая вернуть все территории, захваченные с 602 года, а также освободить всех пленных, взятых в ходе долгой войны, в том числе и патриарха Захарию и других несчастных, захваченных в Иерусалиме в 614 году. Посланники также вернули Животворящий Крест и другие похищенные реликвии. Ираклий принял условия мира и отвел войска: он добился того, что хотел. К тому же он знал, что Шахрвараз, персидский полководец, осаждавший Константинополь в 626 году, был не в ладах с шахским двором в Ктесифоне, и понимал, что вскоре в Персии может начаться внутреннее противостояние. В следующем году персы оставили Сирию, Палестину и Египет, и восточные границы Византии вернулись к состоянию на 602 год.
Возвращение Ираклия в Константинополь было исключительно торжественным. На азиатской стороне Босфора, в Иерии, его встречала огромная толпа горожан, впереди которой были его сын Константин и патриарх, все с оливковыми ветвями и свечами. Прибыв в город, Ираклий устроил победное шествие по ипподрому, во главе которого шагали четыре трофейных слона. Но самым волнующим стал праздник победы, устроенный в Иерусалиме весной 630 года, когда Ираклий прибыл туда с Животворящим Крестом, чтобы вернуть его в Святой город. Однако он также хотел свести счеты. Иудеи, часть которых помогала персам, были изгнаны из города и лишены права жить в пределах пяти километров от него. Христиане-несторианцы, секта, которой отдавалось предпочтение, когда город находился под властью персов, лишились своих храмов – их отдали халкидонитам. Однако эти карательные меры были не слишком жестокими. Ведь Ираклий мог позволить себе быть великодушным. Он добился того, чего так редко удается достичь с помощью войны, – безоговорочной победы после многих лет, когда поражение казалось неизбежным. Мало кому из правителей доводилось испытать на своем веку такое торжество. И мало кому доводилось так быстро и безвозвратно потерять все завоеванное, как это случилось с Ираклием.
* * *
Едва закончились празднества, как начали приходить сообщения о нападениях арабов на сирийскую границу. Однако в Константинополе их восприняли не слишком серьезно. Арабы часто совершали набеги в поисках добычи, и это было задачей наместника – собрать силы и изгнать их. Так, весной 529 года арабы добрались до предместий Антиохии, но под напором византийской армии быстро ретировались. И вообще, арабов, хоть они и доставляли неприятности, не считали серьезной угрозой. Они были разделены на небольшие племена и потому не могли собрать большое войско, как персы и авары. Кроме того, они постоянно враждовали друг с другом, и на это уходили их основные силы. Бороться с ними можно было простым способом: заключить с каким-то из этих племен союз против персов и других арабов. И одно такое союзническое племя было – гассаниды. Его территории вдоль сирийской границы служили буфером против вторжений других арабских племен. Юстиниан приглашал их царя, христианина-монофизита аль-Хариса ибн Джабалу, в Константинополь в 563 году, а Ираклий в 624-м вторгся в Персию, имея среди своих воинов много гассанидов. Таким образом, византийцы традиционно общались с арабами точно так же, как с другими соседними народами, способными доставить проблемы. В любом случае у Ираклия были дела поважнее, чем участие в мелких стычках на границе.
Эффектная победа над персами и возвращение Сирии и Египта означали, что теперь византийскому императору предстояло взяться за решение проблемы, которая тревожила еще Юстиниана и его предшественников: добиться какого-то согласия между монофизитами и халкидонитами. Та легкость, с которой персы завоевывали восточные провинции в период с 613 по 619 год, отчасти объяснялась безразличием местного населения: оно не видело причин противостоять захватчикам и защищать власть, которая считала их веру ересью. Персы умело воспользовались этой ситуацией. Множество иерусалимцев-халкидонитов были убиты, а монофизитов не тронули. Теперь, когда персы ушли с этих территорий и в Александрии и Антиохии были восстановлены византийские наместники, нужно было добиться того, чтобы восточные провинции примирились с правлением из Константинополя. Эта проблема преследовала Византию на протяжении всего ее существования. При всей значимости Константинополя, способствовавшей спасению империи в момент кризиса, сконцентрированные там богатства и власть отталкивали окраинные территории, для жителей которых столица была далекой и чуждой. Императоры успешно налаживали отношения с иностранными захватчиками и привлекали их к защите империи, но добиться того же результата в отношении своих собственных монофизитов было куда сложнее.
Как и многие до него, Ираклий решил испробовать компромиссное решение. В 630 году он встретился с патриархом Антиохии, который был монофизитом, и 12 другими епископами, чтобы выработать доктрину, с которой могли бы согласиться обе стороны. Они пришли к тому, что получило название «моноэнергизм»: к идее о единстве действий Христа как Богочеловека. В июне 633 года в Александрии прошел собор духовенства, который провозгласил моноэнергизм общепризнанным вероучением. Монофизиты вроде бы были готовы принять его, и в какой-то момент стало казаться, что расколу скоро придет конец. Однако же новая доктрина не устроила халкидонитов, и ее так резко осудили в Константинополе и Риме, что Ираклий был вынужден отказаться от нее. В 638 году на свет родилась новая компромиссная доктрина – монофелитство, идея о том, что, хотя Христос имел и божественную, и человеческую природу, божественная воля едина. Эта инициатива получила еще меньше сторонников, чем предыдущая, ибо она была совершенно неприемлема для монофизитов и устраивала очень немногих халкидонитов. Полный решимости продвинуть ее, Ираклий прибег к силе, и монофизитское духовенство снова было загнано в подполье. К этому времени на первый план снова вышла проблема очередной волны вторжений.
Чего не знали Ираклий и его советники, так это того, что, пока они противостояли персам и занимались теологическими спорами, в никому не известном уголке Аравийского полуострова стремительно развивались судьбоносные события. Весной 627 года, в то время как Ираклий планировал окончательное вторжение в Персию, подходил к концу очередной раунд бесконечных арабских племенных войн. Племя курайшитов из Мекки осадило город Медину. Защитников города, которые численностью сильно превосходили нападавших, возглавлял Мухаммед, сам по рождению курайшит, бежавший из Мекки за пять лет до того из-за своих монотеистических религиозных взглядов. Осада закончилась неудачей. Защитникам удалось сорвать нападение, прокопав сеть траншей вдоль стен, что заставило мекканцев отказаться от своей затеи. Благодаря этой победе известность Мухаммеда среди арабских племен начала расти. Одно за другим они принимали его религиозное учение, которое позже получило название «ислам». К моменту своей смерти в 632 году Мухаммед успел добиться беспрецедентного политического и религиозного единства на всем Аравийском полуострове. И именно это единство в большей степени, чем ислам, представляло серьезную угрозу для соседних государств. Приняв мусульманство, арабы не стали более воинственны. Они всегда жили войной, и ислам не изменил этого. Но он положил конец длившимся веками межплеменным конфликтам и помог создать общее государство. Это единство удалось сохранить и после смерти Мухаммеда, когда его преемником был избран Абу Бакр, первый халиф. И следовательно, вторжение 633 года, которое прошло для Константинополя почти незамеченным, было не обычным набегом одного из племен, но предвестником полномасштабного вторжения.
Осознание серьезности этой проблемы приходило очень медленно. Если арабы вторглись в пределы империи в конце 633 года, то реакция последовала лишь в начале следующего года, когда имперский наместник по имени Сергий пришел с небольшим войском, чтобы изгнать их.
Однако арабы не бежали, как обычно, увозя свою добычу, а остались и дали бой. Сергий был убит, многие из его людей, оставшихся в живых, попали в плен и были угнаны в Аравию. Это было поражение, но не настолько серьезное, чтобы в Константинополе тревожно зазвонили колокола. Находясь в Эдессе, на севере Сирии, Ираклий решил отправить в этой район своего брата Феодора, чтобы тот решил проблему. Когда же Феодор также потерпел сокрушительное поражение, император заменил его полководцем по имени Ваан. Эта замена заставила перемениться и фортуну, и арабы были отброшены и понесли большие потери. Ираклий, вероятно, решил, что угроза отведена, и засобирался обратно в Константинополь.
Однако вывод оказался преждевременным: в начале 636 года арабская армия, невиданная по численности, вошла на территорию империи. Ваан сразу понял, что это полномасштабное вторжение, а не обычный набег, и попросил прислать подкрепление. К нему отправили императорскую армию. Объединившись, два войска представляли собой грозную силу, хотя ее и не возглавлял лично покоритель Ниневии. Византийцы и арабы сошлись в долине реки Ярмук и в течение нескольких недель между ними происходили лишь мелкие стычки. Преимущество было, несомненно, за византийцами, которые имели более многочисленную армию и воевали на своей земле, но недели шли, а постоянные проблемы не позволяли им нанести решительный удар. Погода была против них: ветер дул со стороны арабов, швыряя им в лица песок. В рядах византийской армии начался разброд. В ее составе, как всегда, было много союзников-арабов. И хотя в прошлом они всегда охотно сражались с другими арабами, но на этот раз союзникам недоплатили и некоторые из них стали переходить на сторону мусульман. И ко всему, как и Велизарию, Ваану приходилось терпеть постоянные клеветнические слухи, распространявшиеся и при дворе императора, и в его лагере, о том, что он якобы хочет захватить трон. Но в конце концов ничто из этого не привело бы византийцев к поражению. Все решил умный ход арабского полководца, который сделал вид, что уводит свои войска, а ночью вернулся, окружил византийцев и захватил мост, по которому они могли бы уйти. Понимая, что они в ловушке, византийские войска запаниковали и потеряли сплоченность. Теснимые со всех сторон, византийцы гибли тысячами, в то время как арабы упрочивали свое преимущество. В результате, как и при Адрианополе в 378 году, армия была полностью уничтожена. Лишь немногие сумели вырваться из окружения. Одним ударом арабы сломили сопротивление византийцев. Из долины реки Ярмук мусульмане двинулись на Дамаск, который открыл им свои ворота без боя.
Кажется почти невероятным, что Ираклий, который проявил такую энергию и мужество в борьбе с персами всего несколько лет назад, теперь пребывал в бездействии и лишь наблюдал за происходящим. Он не участвовал в битве при Ярмуке, находясь в это время далеко в Антиохии. А после падения Дамаска, вместо того чтобы попытаться спасти ситуацию, покинул Сирию и отправился на запад. С собою он увез Крест Господень, возвращенный персами в 628 году, тем самым словно открыто признав, что теперь все кончено. На этот раз его возвращение в Константинополь разительно отличалось от возвращения с войны с персами. Когда Ираклий прибыл в Иерию, его не встречали ликующие толпы и лишь один корабль ждал его, чтобы незаметно переправить через Босфор в Большой константинопольский дворец. Но Ираклий отказался вступать на его борт и остался во дворце в Иерии. Известие о странном поведении императора повергло чиновников и видных горожан в беспокойство, и от них прибыли делегации с просьбами к императору приехать в столицу и вернуться к своим обязанностям. Но все было бесполезно. Император оставался непреклонен. Он отправил в Константинополь своих сыновей Константина и Ираклеона, чтобы те присутствовали вместо него на церковных празднествах и на ипподроме, настаивая на том, чтобы потом они вернулись в Иерию.
Не скоро стало ясно, что стоит за апатией императора. Оказалось, что у него развился панический страх воды. И для того, чтобы Ираклий попал в столицу, нужно было предпринять нечто экстраординарное. Вместо корабля, который мог бы перевезти его на другой берег, был собран большой флот. Суда поставили на якорь бок о бок, чтобы образовался мост через пролив. Сверху настелили доски, сотни кустов и других растений выкопали с корнем и посадили в горшки, которые расставили по обе стороны прохода. Когда все было готово, императора убедили сесть на коня и въехать на мост. Листва растений закрывала вид на море. И только тогда Ираклий наконец прибыл в Константинополь.
Тем временем ситуация в Сирии становилась все хуже. Сельская местность находилась в основном под контролем арабов, а города, потеряв надежду на помощь от императора, сдавались им один за другим. Иерусалим был окружен, но горожане, опасаясь повторения событий 614 года, держались в течение двух лет. Выход из этого безнадежного положения нашел городский патриарх, который начал переговоры с халифом Омаром. В обмен на обещания, что христиан и их святыни не тронут, городские ворота наконец открыли, и победоносный халиф въехал в них на белом верблюде. Это произошло в феврале 638 года. В следующем году пала Антиохия, вслед за ней Эдесса и Дара. В начале 640 года арабский полководец Амр ибн аль-Ас вторгся в Египет и подошел ко второму по значимости городу империи Александрии. Патриарх и префект города Кир, как и патриарх Иерусалима, надеялся, что византийская армия придет к нему на помощь, но этого не случилось, и ему пришлось вступать в переговоры с арабами. В ноябре 641 года он заключил с ними перемирие на один год, пообещав по истечении этого срока сдать город. А затем в Константинополь были отправлены срочные донесения с просьбой к императору скорее прислать помощь.
Ираклий не предпринял ничего, чтобы остановить надвигающуюся катастрофу, но это не так уж удивительно: к тому времени он был очень болен. Он страдал от водянки, от которой его внутренние органы разбухали и больно давили на мочевой пузырь. Этот недуг и стал причиной смерти императора в феврале 641 года в возрасте 66 лет. Его кончина могла бы стать началом возрождения Византии, но этого не случилось, поскольку Ираклий оставил завещание, согласно которому на престол должны были взойти его сыновья, Константин и Ираклеон, и править совместно. Это было непопулярное решение. В то время как Константин был сыном первой жены Ираклия, Евдокии, которая умерла в 612 году, матерью Ираклеона была Мартина, племянница и вторая жена Ираклия. Женитьба императора на столь близкой родственнице вызвала скандал, и Мартину в Константинополе недолюбливали. Все сходились на том, что истинным преемником Ираклия являлся Константин III, но в свои 29 лет старший наследник был серьезно болен. Большую часть времени он проводил во дворце в Иерии, где климат был для него благоприятнее. Тем не менее он пережил своего отца всего на четыре месяца, и ходили слухи, что его отравила мачеха, Мартина.
С его смертью ситуация стала еще неопределеннее. Перед кончиной Константин III успел отправить письма военачальникам, прося их проследить за тем, чтобы были соблюдены права его сына, девятилетнего Константа. Летом 641 года соединения византийской армии пошли на Халкидон, чтобы потребовать признать Константа преемником Ираклеона. Встревоженные, Ираклеон и Мартина устроили появление Константа на публике, чтобы доказать, что мальчик жив и здоров, и поклялись на Кресте Господнем защищать его и заботиться о нем. Несмотря на эти заверения, в городе вспыхнули беспорядки, и Ираклеону и Мартине пришлось согласиться на то, чтобы Констант был венчан на царство в соборе Святой Софии в качестве соправителя империи. Солдаты в Халкидоне, которые причиняли огромный ущерб виноградникам за пределами города, должны были быть успокоены щедрыми подношениями из золотых монет. Их командир получил повышение и обещание быть защищенным от любых репрессий. Однако Мартина и Ираклеон могли лишь отсрочить свою злую участь. В начале следующего года произошел дворцовый переворот. Группа заговорщиков захватила юного императора и его мать. Ираклеону отрезали нос. Это не было обычной местью, хотя, несомненно, и ею тоже. Физическое уродство означало, что он не мог больше быть императором, и таким образом заговорщики не оставили Ираклеону возможности вновь претендовать на престол. Мартине отрезали язык, что, возможно, символически обозначало конец ее политического влияния. Дальнейшая их судьба неизвестна, но, видимо, их отправили доживать свой век в каком-нибудь монастыре. А на престоле воцарился юный Констант II, который правил, внимательно прислушиваясь к своим советникам – несомненно, тем самым людям, которые свергли Мартину и Ираклеона.
В свете происходивших в Константинополе событий не приходится удивляться тому, что помощь Киру в Александрию так и не была отправлена: большая часть византийского войска была занята, вытаптывая виноградники окрест Халкидона. Сам Кир погиб весной 642 года, и к сентябрю горожане поняли, что дальше держать оборону бессмысленно. Ворота открыли, и арабы вошли в город. Захват не был организованным и мирным. Сразу же после вступления арабов сгорели несколько церквей и знаменитая александрийская библиотека, но тем не менее большинство монофизитского населения радовалось смене власти. Коптский патриарх Вениамин, много лет скрывавшийся в пустыне, торжественно вернулся в Александрию, получив от арабского военачальника Амра заверения в том, что он и его паства могут исповедовать свою веру, не опасаясь преследований.
Но и это был еще не конец. В 645 году Констант II и его советники запоздало отправили флот, чтобы вернуть Александрию. Амр оставил в городе немногочисленный гарнизон, и византийцы смогли высадиться и без особого труда захватить город. Узнав об этом, Амр двинулся туда с большим войском. На этот раз ворота были закрыты, а стены защищали, поэтому ему пришлось идти на штурм с осадными машинами и катапультами. Сделав пробоину, войска мусульман проникли за стену, и сопротивление византийцев было подавлено. Мануил Аршакид, командовавший флотом, был убит, а уцелевшие корабли отплыли в Константинополь. Византийцы вернулись к ситуации 620 года, когда все восточные провинции были утрачены, только на этот раз навсегда.
В течение ближайших нескольких лет ситуация продолжала ухудшаться. Став полновластными хозяевами побережья Сирии и Египта, арабы начали строить свой флот. Будучи жителями пустыни и не имея соответствующего опыта, они использовали местную рабочую силу и местных же набирали в корабельные команды, и очень скоро их флот готов был выйти в море. В 649 году под руководством арабского правителя Сирии, Моавии, он напал на византийский остров Кипр и захватил и разрушил город Констанцию, древний Саламин. Спустя несколько лет арабы высадились на Родосе. Их пребывание там было недолгим, но они увезли с собой ценную добычу: остатки колосса, бронзовой статуи бога солнца Гелиоса, имевшей 32 метра в высоту. Одно из семи чудес света, она рухнула после землетрясения в 228 году до н. э. и с тех пор лежала на земле. Ее распилили на части, вывезли и пустили на переплавку. А в следующем году Моавия нацелился на Константинополь. Его флот захватил Халкидон и готовился пересечь Босфор, но был рассеян штормом…
Рано или поздно, но византийцам предстояло встретиться с арабами на море лицом к лицу. В 655 году Моавия начал строить в сирийском Триполи другой флот. Дело осложнилось тем, что византийские пленники, содержавшиеся в городской тюрьме, взбунтовались и вырвались наружу. Они побежали вниз, к берегу, подожгли склады и инструменты, а потом захватили несколько судов и отплыли в направлении Константинополя. Несмотря на эту неудачу, Моавия продолжил стрительство, а потом направил свои корабли для атаки на города южного побережья Малой Азии. Констант II, теперь уже молодой человек в возрасте за 20, ждал с византийским флотом и встретил арабов близ портового города Финикс, но арабский флот взял в этом бою верх. По свидетельствам, море было красным от крови византийцев, и один из тех, кто поднял восстание в Триполи, умолял императора бежать. Констант отдал царские одежды другому человеку, а сам спешно покинул флагман, перейдя на меньшее быстроходное судно, и скрылся на нем. Тот же, кто взял плащ императора, стоял на носу флагманского корабля и сражался, пока его не окружили и не убили. Констант благополучно прибыл в Константинополь, но флот был разбит, и оставалось только гадать, как долго еще столица будет безопасным местом пребывания. В 626 году персы и авары не смогли взять ее, потому что не имели кораблей. Теперь же это был только вопрос времени, когда арабский флот вновь войдет в Босфор. С тревогой смотрел Констант со стены, обращенной к морю, на юг, где на горизонте рано или поздно должны были появиться вражеские корабли.
Глава 4
Мир меняется
Никто из тех, кто посвятил себя без остатка делам своей страны и уповал на свой народ, не окончил свои дни хорошо[3].
Павсаний (ок. 160 г.)
Несмотря на все опасения, через 100 лет после разгрома императорского флота у Финикса Византия все еще существовала – хотя и очень отличалась от той империи, какой она была при Константине и Юстиниане. Размеры ее заметно сократились. Утрачены были не только восточные провинции Сирия, Палестина и Египет: в 697 году арабы вторглись в экзархат Карфаген и положили конец византийскому владычеству, длившемуся с 534 года, когда город был завоеван Велизарием. Больше всего территории оставалось у Византии в Малой Азии: ее земли тянулись там от Босфора до Таврских гор. Остров Крит также все еще был под властью Византии, но Кипр по договору 686 года был признан совместным владением византийцев и Арабского халифата. На Балканах империя сохранила за собой только несколько укрепленных анклавов, таких как города Салоники, Афины, Патры и Монемвасия, расположенные у моря, откуда можно было снабжать их. Все остальное было занято славянами. В Италии Византия также потеряла свои земли, когда в 751 году лангобарды захватили Равенну, положив таким образом конец экзархату и ограничив византийское владычество на юге, в Апулии, Калабрии и на острове Сицилия. С утратой большей части западных территорий использование при дворе латыни утратило всякий смысл, и официальным языком остался только греческий.
За пределами этих сузившихся границ на место старых врагов пришли новые. Государства Сасанидов не осталось: в борьбе с арабами персы оказались еще менее удачливы, чем византийцы. Потерпев в 636 году сокрушительное поражение в битве при Кадисии, они не смогли сдержать арабское завоевание. Последний Сасанид, Йездигерд III, погиб в 652 году, когда пытался тайно бежать. Его убил мельник, позарившийся на кошелек и драгоценности шаха. Вместо Персии Византия теперь граничила на востоке с халифатом Аббасидов, пришедших на смену династии Омейядов. Это была гигантская сверхдержава, которая простиралась от Афганистана до Марокко. Ее столице Багдаду суждено было стать одним из крупнейших городов мира с населением свыше миллиона человек и местом действия многих сказок из «Тысячи и одной ночи». На Балканах могущество аваров было подорвано неудачной осадой Константинополя в 626 году, и они утратили свою власть над славянами. Их место в качестве доминирующей силы в бассейне Дуная заняло другое пришлое тюркское племя, булгары. В 680-х они отправились по знакомому маршруту на юг и пересекли Дунай. Попытка византийского императора изгнать их прежде, чем они осядут и начнут угрожать прибрежным районам, все еще остававшимся под его властью, потерпела фиаско, и булгары смогли прочно закрепиться на территории между Дунаем и Балканскими горами. Они породнились с местными славянами, переняли их язык и в итоге слились с ними. Возникшее затем Болгарское царство было уже не просто совокупностью разных племен, а мощным единым государством с хорошо укрепленной столицей – городом Плиска. Болгары были язычниками, поклонялись своим богам и, как и Аббасиды в Багдаде, идеологически противостояли христианской власти Константинополя.
Резкое сокращение территории и сопутствовавшие этому потрясения не могли не отразиться на Константинополе. Население столицы сократилось и теперь составляло лишь малую долю того, что было во времена Юстиниана. Отчасти это было политикой государства: из-за постоянной угрозы осады со стороны арабов тех, кто не нужен был для обороны, выдворили из города, ибо с утратой Египта не стало достаточно зерна, чтобы кормить многочисленное население. Дело довершали повторяющиеся эпидемии чумы. Летом 747 года от нее погибло так много людей, что мест для захоронений не хватало, и трупы зарывали в садах и виноградниках. Великий кафедральный собор Святой Софии по-прежнему возвышался над городом, но дни больших строек вроде тех, что вели Константин и Юстиниан, давно миновали.
Однако, хотя империя сильно сократилась в размерах и оказалась в кольце могущественных врагов, бедствия, обрушившиеся на нее, в какой-то степени способствовали ее усилению. Утрата восточных провинций привела к прекращению богословских споров о природе Христа, поскольку на территории империи остались только халкидониты, а монофизиты жили теперь под арабским владычеством. С характерным для него упрямством Констант II все же примкнул к компромиссной доктрине монофелитства, возможно надеясь, что Египет и Сирию еще удастся вернуть. Но его сын и преемник Константин IV (правил в 668–685 гг.) в 681 году отказался от непопулярной доктрины, специально созвав для этого Вселенский собор. Таким же образом сокращение населения Константинополя свело на нет конфликт, длившийся на протяжении двух предыдущих веков. Хотя на ипподроме по-прежнему проводились гонки на колесницах, безумства болельщиков остались в прошлом. «Синие» и «зеленые» превратились в нечто вроде закрытых клубов, основной задачей которых было участие в императорских процессиях и церемониях.
Потеря столь значительных территорий означала также и то, что империя стала более компактной и ее легче было защищать, и особенно это касалось Малой Азии. Если в восточных провинциях на пути захватчиков было немного естественных преград, то Малую Азию заграждали с востока Таврские горы. Тем, кто стремился попасть на запад, приходилось использовать один из нескольких проходов, например так называемые Киликийские ворота, а потому их передвижения было проще отслеживать и определять, где они планируют нанести удар. Путь на север был легче, но там стояли суровые зимы и перевалы заваливало снегом на несколько месяцев в году, отрезая возможность двигаться дальше. Любой вражеской армии грозила мрачная перспектива провести эти месяцы на негостеприимном Анатолийском плоскогорье, так что лучше уж было отступить обратно. Поэтому арабы предпочитали возвращаться с добычей в жаркую Сирию и возобновлять боевые действия с наступлением весны.
Византийские императоры, правившие после Ираклия, стремясь использовать эти естественные преимущества, реорганизовали армию. Ее больше не держали на границах, а разместили по всей Малой Азии. В то же время прежняя административная система, когда города собирали налоги с окружающих территорий, перестала существовать или, возможно, стала неэффективной. Вместо этого Малая Азия была поделена на семь административных единиц, известных как фемы. На этих территориях, как прежде в экзархатах, гражданская и военная власть были объединены. Каждая фема имела свое войско, и его командующий, или стратиг, был также наместником. Он вел войско в бой, но был ответственен и за сбор налогов, и отправление правосудия. Однако со времен Юстиниана налоговые поступления резко сократились, и нужно было придумать новый способ кормить и экипировать воинов. Вместо денежного содержания им давали землю, на доходы с которой они должны были вооружить себя и купить лошадь.
Теперь им платили только во время военных кампаний, а в остальное время они и их семьи должны были кормиться с хозяйства.
Не ясно, через какие стадии проходило реформирование, прежде чем пришло к столь радикальному варианту, поскольку свидетельств современников о том, как оно развивалось, почти не осталось. Но точно известно, что в 685 году фемы уже существовали, так что созданы они были, вероятно, при Константе II и Константине IV, хотя процесс преобразований продолжался еще долго после этого. В черные, полные отчаяния времена, в VII и начале VIII века, новая система принесла ряд преимуществ. Стратиг был достаточно независим в принятии решений и мог реагировать на внешние угрозы, не дожидаясь приказов из Константинополя: собрать армию, чтобы немедленно отразить нападение арабов. Кроме того, поскольку войска были расквартированы по всей Малой Азии, мобильные конные отряды нападавших не могли проскочить мимо них: они давали отпор, где бы арабы ни собрались нанести удар. И наконец, хотя земля была предоставлена воинам, она все еще принадлежала империи. Ничто не было отчуждено или утрачено.
Военная и административная реорганизация изменила карту Малой Азии. Некогда процветавшие города Древнего мира, составлявшие основу прежней административной системы, исчезли. Магнесия сократилась в размерах до площади около 300 на 250 метров. Пергам, захваченный и разрушенный арабами в 715 году, так и остался стоять в руинах, которые сохранились до наших дней. Но по мере того, как жители покидали эти места, стал появляться новый тип городов, больше подходивших для жизни в то время. Небольшие поселения возникали вокруг кастро, крепости на вершине холма, где жители могли укрыться при приближении арабского войска. Одним из примеров такого города были Сарды в феме Фракиссия. Древний город, находившийся на открытой равнине, был оставлен, а новый вырос вокруг акрополя, где была построена крепость. К ней имелся только один, очень крутой подход, а с другой стороны стояли отвесные скалы, и укрепления были построены со стороны подхода, так что нападавшие могли быть поражены стрелами из амбразур прежде, чем окажутся у стены. Но, пожалуй, самые странные из таких городов-убежищ были обнаружены в Каппадокии, в центре Малой Азии. Там жители воспользовались мягкостью вулканического туфа и выдолбили в нем целые поселения, где были даже подземные часовни и зернохранилища.
Изменилась не только карта империи, но и демографическая ситуация. Византийцы понимали, что человеческие ресурсы важны не меньше, чем территории, и стремились заселять те районы, которые нуждались в укреплении обороны. Поэтому император Юстиниан II (правил в 685–695 гг. и 705–711 гг.) переселил многих жителей приграничного города Германикия на востоке Малой Азии, который вот-вот должны были захватить арабы, во Фракию, где они могли бы защищать подступы к Константинополю от славян. И как и в прошлом, византийцы селили в пределах своих границ поверженных врагов. В 688 году в ходе военной кампании против славян во Фракии Юстиниан II взял множество пленных, и в его войско вступило немало славянских дезертиров. С ними он отправился на юг в город Абидос, что на Дарданеллах, и переправил их в Малую Азию. Оттуда они двинулись севернее и получили земли для поселения в феме Опсикий, несомненно, в обмен на участие в боевых действиях против арабов, когда нужно. Точно так же мардаиты, христианский народ, живший на границе Византии с халифатом, был переселен на европейские земли империи. К 750 году Византийская империя представляла собой по-настоящему многонациональное общество. Греческий оставался языком власти и церкви, но во Фракии был широко распространен армянский, а в Малой Азии – славянские языки. Такая политика иногда приносила немало трудностей вынужденным переселенцам. Зачастую им приходилось оставлять значительную часть своего имущества, потому что вывезти его было невозможно, и находились люди, которые предпочитали наложить на себя руки, лишь бы не отправляться в чужие земли. Неизбежно существовала опасность, что насильно переселенные люди затаят глубокую обиду на то, что их оторвали от корней, и, когда придет время сражаться за империю, они не станут делать этого. В 692 году византийцы потерпели серьезное поражение от арабов, потому что множество славян из их армии перешли на сторону врага. Однако в мире, где молодые трудоспособные люди были самым ценным природным ресурсом, такой риск был оправдан.
Политика сокращения расходов и административная и военная реформы должны были доказать свою состоятельность, когда набеги арабов на Малую Азию стали повторяться чуть ли не ежегодно. Они становились все более дерзкими, особенно после того, как у халифата появились два важных форпоста. Одним был Тарс к югу от Таврских гор, другим – Мелитена на западе. Обладание последней означало, что теперь арабские войска имели возможность безопасно зимовать, не отступая за горы. Они стали пользоваться этим, чтобы проводить весь год в Малой Азии, переходя с места на место и грабя попадающиеся по пути города. В 726 и 727 годах войско под началом самого халифа отправилось в Малую Азию и захватило Кесарию, а штурмовой отряд был отправлен вглубь византийской территории, чтобы атаковать Никею. Он не смог взять город, но отступил, тяжело груженный добычей. Не в силах прекратить эти набеги, византийцы думали над тем, как снизить наносимый ими ущерб. Они стали использовать тактику слежения: не вступая в бой, шли за арабской армией, когда та двигалась с добычей в сторону Мелитены и Таврских гор. Таким образом византийцы могли отлавливать отставших и возвращать часть награбленного. Кроме того, они создали систему раннего оповещения – построили на возвышенностях маяки, которые могли предупредить стратига конкретной фемы, что арабы идут одним из проходов в Таврских горах, чтобы у него было время подготовиться к встрече с ними. Новая стратегия оправдала себя в мае 740 года, когда огромное войско арабов возвращалось на восток. Византийские военачальники не стали мешать отходу основных сил, но сумели отрезать два тыльных отряда и почти полностью уничтожили их в битве при Акроиноне.
Такие победы несомненно воодушевляли, но рейды после них не прекращались, и тем более они были бы совершенно напрасны, если бы арабам удалось-таки захватить их главную цель – Константинополь. В 674 году они напали на город с моря. Крупный флот халифата прошел через Дарданеллы и захватил город Кизик на берегу Мраморного моря, от которого можно было добраться до Константинополя. В Кизике к флоту присоединилось войско, которое шло на встречу с ним через Малую Азию. Там флот провел несколько лет, в летние месяцы вступая в сражения с византийскими судами недалеко от стен Константинополя. Возможно, эти испытания на прочность так и продолжались бы неизвестно сколько, но византийцам удалось получить преимущество с помощью необычного оружия. Экипажи арабских судов вдруг заметили, что на кораблях их противников, на носу, появились странные торчащие трубки. И уж, конечно, они никак не ожидали, что эти трубки вдруг издадут могучий рев и из них вылетит пламя. Этот огонь невозможно было погасить, он горел и в воде, грозя быстро охватить любой корабль, на который попадет.
Это был первый задокументированный случай использования так называемого «греческого огня» в морском сражении. Он был изобретен сирийским христианином по имени Каллиник, который бежал в Константинополь от арабского владычества и привез свое изобретение с собой. Рецепт «греческого огня» неизвестен, так как по понятным соображениям он держался в строжайшем секрете. Возможно, это была смесь серы, смолы, негашеной извести и сырой нефти, которую специально привозили с Кавказа, где несложно было найти места ее выхода на поверхность. Как эта смесь поджигалась и выбрасывалась через трубу – еще одна загадка, но есть основания думать, что для стрелявших она представляла не меньшую опасность, чем для их противников. Конечно, это не было супероружие, подобное тому, что изменило войны в ХХ веке, так как стрелявшие с трудом попадали по вражеским судам. Но его деморализующее психологическое воздействие было несомненно, особенно если учесть, что арабы никогда с ним прежде не сталкивались. Вполне возможно, что именно из-за него они приняли решение увести свой флот. И тут на помощь византийцам пришла погода: на пути в Египет вдоль побережья Малой Азии множество кораблей халифата уничтожил шторм.
На самом деле, вероятно, арабы не смогли одержать победу в 670-е не из-за «греческого огня», а из-за того, что не окружили город полностью. Пока флот сражался с византийцами в водах Мраморного моря, сухопутная армия оставалась на азиатском берегу и, похоже, многого не видела, поскольку на протяжении всей осады в город со стороны суши поступало продовольствие и подкрепление. Это упущение было исправлено почти 40 лет спустя, летом 717 года, когда арабы предприняли наиболее согласованную и опасную попытку взять город. Мощная армия под командованием Масламы ибн Абдул-Малика, сводного брата халифа, прошла через Малую Азию на соединение с флотом, который поднялся по Эгейскому морю к Мраморному. На этот раз сухопутная армия не осталась на азиатской стороне, но переправилась через Дарданеллы в Европу, а затем двинулась на север к стенам, защищавшим Константинополь с суши. Там Маслама приказал выкопать ров и возвести вдоль стен вал, чтобы никто не мог прийти Константинополю на помощь, а флот в то же время установил блокаду с моря. Арабы явно рассчитывали взять Константинополь измором, поскольку надеяться на успешный штурм его стен не приходилось.
С блокадой с суши византийцы не могли ничего поделать, но они ждали подходящего момента, чтобы напасть на корабли халифата. И 1 сентября такая возможность представилась. По Мраморному морю к Константинополю шли большие суда с припасами для войска, осаждавшего город с суши. Они попали в штиль, и течением со стороны Босфора их стало медленно относить назад. Византийский флот, оснащенный «греческим огнем», сразу же вышел к ним навстречу из бухты Золотой Рог. Поскольку тяжело нагруженные арабские корабли не могли быстро скрыться, к ним оказалось легко подойти и поджечь их. Часть горящих кораблей села на мель под морскими стенами Константинополя, часть беспомощно дрейфовала вдоль побережья Мраморного моря, около 20 из них были уничтожены вовсе. Это был успех, хотя он и не привел к прорыву блокады, которая продолжалась в течение зимы 717–718 годов. И конец ей был положен не силой оружия. Причина провала осады была прозаической: невозможность обеспечивать провизией тысячи воинов, что были на кораблях и стояли лагерем в траншее вдоль городских стен.
Случилось так, что зима 717–718 годов оказалась очень суровой, и три месяца земля была скрыта под толстым снежным покровом. У византийцев припасов было достаточно, чтобы выжить, несмотря на блокаду. Они уже несколько лет знали, что нападение неизбежно, и подготовились, а также потребовали от тех, кто не мог заготовить провизию на три года, покинуть город. Воды также хватало, благодаря хранилищам под городскими улицами. Но по мере того, как погода ухудшалась, пищи стало недоставать осаждающим. Попав во фракийскую снежную ловушку, арабы были вынуждены есть ослов и верблюдов, которых привели с собой, а когда тех не осталось, перешли на листья и коренья. Поговаривали и о случаях людоедства. Было сделано все, чтобы наладить поставки морем. Весной 718 года большой флот из более чем 300 кораблей прибыл из Египта, груженный оружием и провизией, и направился к побережью Мраморного моря. Командующий флотом действовал очень осторожно, так как не знал, нет ли поблизости византийских кораблей, и только с наступлением ночи приказал подвести суда к берегу и встать на якорь. Под покровом темноты гребцы-христиане, коих было немало, решили воспользоваться случаем и угнали несколько небольших судов к Константинополю. Сойдя на берег, они сообщили императору, где находится арабский флот, и с приходом дня византийская флотилия напала на него. Запертые в бухте, без гребцов, арабские корабли стали легкой мишенью. Многие из них подожгли «греческим огнем», часть взяли на абордаж и сняли с них весь груз. После этого положение осаждающих еще больше осложнилось. Арабские фуражиры, которые высадились на азиатской стороне пролива, попали в засаду и были убиты, и в то же время союзники византийцев – болгары напали на арабское войско, и оно понесло многотысячные потери. К лету 718 года стало очевидно, что у осаждающих нет шансов на победу, и в августе арабское войско и флот ушли. Со стороны арабов это была последняя попытка захватить столицу Византии, и провал осады, а также последовавшая в 740 году победа византийцев при Акроиноне показали, что империя хотя и стала меньше и беднее, чем во времена Юстиниана, но исчезать не собирается.
* * *
Своим выживанием Константинополь и Византия в целом были обязаны не только географическому положению, погоде и действенным боевым пиротехническим средствам. В критический для империи момент у ее руля оказались выдающиеся люди. Во время осады 717–718 годов императором был Лев III (правил в 717–741 гг.). Он родился в городе Германикия в Малой Азии, и его семья была среди тех, кого переселили во Фракию во времена правления Юстиниана II. Еще молодым человеком он привлек к себе внимание Юстиниана II, когда в 705 году предоставил 500 овец для войска будущего императора, который вел армию на Константинополь, чтобы отобрать престол у узурпатора. Такая поддержка произвела впечатление на Юстиниана, и он тут же взял Льва к себе на службу. Постепенно возвышаясь, в 713 году Лев стал стратигом крупнейшей фемы Анатолик, а спустя четыре года возглавил государственный переворот, сверг Феодосия III и взошел на престол. Таким образом, он сам узурпировал власть, но, получив ее, показал себя блестящим правителем. Именно Лев руководил обороной Константинополя во время осады Масламы в самом начале своего царствования, и он же привел византийцев к победе при Акроиноне в 740-м. Кроме того, Лев III был не только талантливым военачальником. Он прекрасно понимал, что невозможно достичь безопасности, одолев арабов на поле сражения, поскольку халифат был слишком могуществен. Поэтому, как и его предшественники, Лев постоянно искал союзников, чье географическое положение позволяло бы наносить максимальный ущерб противнику. Во время осады 717–718 годов он привлек на свою сторону болгар, чьи территории находились в тылу у арабов, без сомнения, хорошо заплатив им за вмешательство. Еще более действенным противовесом арабам могли быть тюрки-хазары, чьи земли располагались на Кавказе между Черным и Каспийским морями, непосредственно к северу от халифата. Как и византийцы, хазары постоянно подвергались набегам со стороны своих арабских соседей и были рады заключить союз против общего врага. Император Юстиниан II стал инициатором этого альянса, женившись на сестре хазарского хана. Лев III закрепил союз, устроив в 733 году брак своего сына Константина с другой хазарской принцессой.
Лев III был выдающимся администратором, а также дипломатом. Он провел целый ряд внутренних реформ, издал свод законов и ввел новую серебряную монету, милиаресион. Он также продолжил развитие системы административного деления на фемы, поскольку не понаслышке знал об одном из ее главных изъянов. Возложенные на стратигов широкие полномочия позволяли им не только быстро и эффективно отражать набеги арабов, но и пытаться узурпировать императорскую власть в Константинополе, что сам Лев с успехом и проделал. Поэтому он раздробил крупную фему Анатолик, тем самым сократив ресурсы, которыми мог располагать стратиг, и лишив кого бы то ни было возможности последовать его собственному примеру. Принятые меры оказались действенными: Лев правил долго, умер своей смертью и оставил престол сыну.
Сын и преемник Льва III, Константин V (правил в 741–775 гг.), второй представитель так называемой Исаврийской, или Сирийской, династии, остался в истории как один из величайших правителей Византии. Правда, жил он в такое неспокойное и опасное время, что сведений о нем дошло очень немного. Письменные свидетельства крайне скудны, нет и прижизненного портрета, вроде мозаики Юстиниана и Феодоры в Равенне, лишь стилизованные поясные изображения на монетах. На них мы видим человека с короткой бородой и длинными распущенными волосами, в руках у него крест или держава, и выглядит Константин почти точно так же, как и его отец на монетах. Некоторое представление о его характере дают записи, оставленные современниками. Он очень любил смотреть гонки на колесницах на ипподроме, настолько, что приказал изобразить сцены состязаний на Милионе – двойной триумфальной арке, стоявшей на Августеоне. Константин был начитан и грамотен и написал 13 богословских трудов. Возможно, он также любил музыку и именно поэтому в качестве дипломатического подарка отправил королю франков орган.
Но главное, что мы знаем о Константине V, – он думал о том, как сократившейся в размерах Византийской империи выживать в этом новом и опасном мире, в условиях арабской экспансии, с одной стороны, и непрекращающихся волн миграции племен из Центральной Азии – с другой. С утратой стольких территорий было как никогда важно сохранить Константинополь, но в последний год царствования Льва III землетрясение большой силы обрушилось на город. Оно разрушило не только многие храмы, монастыри и статуи, но также и несколько участков стены, защищавшей столицу со стороны суши. Восстановительные работы начались сразу же и были завершены при Константине: на некоторых башнях до сих пор можно увидеть сделанные в память об этом надписи. На протяжении всего правления Константин заботился о своем главном активе – столице. Чтобы восполнить потерю населения после эпидемии чумы 747 года, он привез в нее новых жителей с греческих островов. Когда в засуху хранилища воды опустели, Константин перестроил всю систему водоснабжения. Он восстановил акведук Валента, который сильно пострадал во время аварской осады 626 года. Для этого были привлечены сотни каменщиков и штукатуров из провинции, и вода вновь стала поступать в Константинополь. То, что император смог переселить всех этих людей, кормить их и платить им, означало, что экономика Византии выстояла, несмотря на все перипетии прошедшего века. Казна Константина V пополнялась за счет приличных доходов от налогов, и он мог тратить эти средства на реализацию столь масштабных проектов.
Но какое бы значение ни имела столица, Константин V не впадал в заблуждение, как некоторые из последующих императоров, и не считал, что она единственно важна. Как и его предшественники, он постоянно стремился заселять территории, важные для защиты границ. По свидетельствам, именно он поселил 208 000 славян на реке Артана в северо-западной части Малой Азии и столько же христиан-сирийцев и армян во Фракии – в крепостях вдоль опасной границы с болгарами. Константин понимал, насколько важно противопоставить одну силу другой, чтобы свести к минимуму угрозы своим границам. Он продолжил союз с хазарами, заключенный его отцом, и в 760-х годах Византия пользовалась всеми преимуществами от вторжений хазар в халифат, которые отвлекали арабов от завоеваний. И, как и прежние императоры, Константин понимал значение фем в обеспечении обороны Малой Азии без необходимости содержать постоянную армию, но также осознавал, чем грозит концентрация больших полномочий в руках стратигов. В самом начале своего правления он едва не был свергнут Артаваздом, стратигом фемы Опсикий, и даже был изгнан из Константинополя. Только после трех лет войны император сумел подавить бунт, во многом благодаря поддержке войск фемы Анатолик. Не удивительно, что сразу после этого он разделил Опсикий на более мелкие административные единицы, чтобы сократить возможности ее стратигов.
Но этим Константин не ограничился, и, чтобы в случае очередного бунта ему было что противопоставить войскам фем, создал тагмату. Это были несколько небольших элитных полков, которые дислоцировались в Константинополе и его окрестностях и подчинялись непосредственно императору, – преданные ему войска, готовые в случае необходимости выступить против армии мятежной фемы. Чтобы сохранить эту преданность, император заботился о своих людях. Болгарскую кампанию 773 года он объявил «благородной войной», поскольку в ней было мало жертв со стороны христиан. Во время другой кампании, когда часть его кораблей затонула у побережья Черного моря, император отказался покинуть место крушения, пока море не протралили рыболовными сетями, чтобы собрать тела и предать их достойному погребению. Нет сомнений и в том, что Константин был очень популярен среди солдат своей тагматы не только потому, что заботился о них, но также и потому, что сам был чрезвычайно умелым воином и одерживал впечатляющие победы и на Востоке, и на Западе. В 746 году, воспользовавшись гражданской войной в халифате, чтобы перейти в наступление, он повел свое войско через Таврские горы в Сирию, на территорию, куда византийская армия не ступала на памяти живших в то время. Ему удалось отбить город своих предков Германикию, хотя он и не рассчитывал удержать ее навсегда, потому как воевал на два фронта и его присутствие было необходимо в другом месте. Болгары, бывшие союзниками византийцев против арабов в 718 году, теперь стремились расширить свою территорию и в ходе войны 756 года напали на приграничные крепости, которые Константин построил, чтобы создать там гарнизоны из переселенных сирийцев и армян и защищать византийскую территорию. Когда же Константин отказался платить болгарам дань за эти города, те вторглись на земли Византии и дошли почти до Константинополя, грабя и сжигая все на своем пути. В июне 763 года Константин взял реванш. Пройдя на север вдоль побережья Черного моря, при поддержке мощного флота, он встретил и разгромил болгарское войско в битве при Анхиало во Фракии. Сражение длилось весь день. Свою победу император отметил триумфальным въездом в Константинополь, каких жители столицы не видели со времен Ираклия.
В свете таких достижений можно было бы ожидать, что современники и последующие поколения византийцев относились к Константину V с почтением и любовью. Но нет. В сохранившихся исторических свидетельствах его называют отродьем Сатаны и врагом Христовым. Авторы этих записей – монахи – неизменно добавляют к имени Константина оскорбительное прозвище «копроним», труднопереводимый эпитет, означающий нечто вроде «тезоименитый навозу, калу». Как утверждали недоброжелатели, младенцем, во время крещения, Константин испражнился в купель. Священник не заметил этого и приступил к таинству, начав поливать грязной водой голову ребенка. Но эти брызжущие ядом эпитеты и истории никак не были связаны с военными и управленческими достижениями императора. Дело было в его теологических воззрениях. Константин V был иконокластом – противником икон.
* * *
В VII веке считалось, что иконы Христа, Богородицы и святых сыграли свою роль в спасении Византии от врагов. Ираклий нес икону Спасителя в бой, а патриарх поместил образ Богоматери с младенцем на стену, когда к Константинополю подступили полчища аваров. Иконы стали неотъемлемой частью жизни империи. Они были в каждой церкви, от собора Святой Софии до скромной сельской часовни, будь то великолепная мозаика, более дешевая в изготовлении настенная фреска или просто роспись по дереву. Их роль выходила далеко за рамки простого украшательства или визуального наставления. Они сами по себе становились объектами поклонения, им приписывали способность совершать чудеса. Из уст в уста передавались истории, например, о женщине, которая выкопала колодец, но до воды так и не добралась. Только когда она опустила вниз икону святого, колодец чудесным образом наполнился водой. Зачастую это было проявлением фанатизма, но правящие круги понимали, что его можно использовать в своих целях. Юстиниан II чеканил образ Спасителя на своих золотых монетах и украсил им Медные ворота, главный вход в Большой дворец, в качестве символа божественного покровительства.
Но, хотя иконы тесно вплелись в ткань византийской жизни, находились и сомневающиеся, как было когда-то в IV веке, когда Епифаний из Саламина не одобрил изображение Христа на занавесе.
Особенно сильны были такие сомнения в районе восточной границы, где города, такие как Германикия, регулярно переходили из рук в руки, то к арабам, то к византийцам. В тех местах христиане хорошо знали, что в Исламском халифате ситуация развивалась в ином направлении. Первоначально к изображениям там относились лояльно, но с наступлением VIII века образы живых существ из исламского искусства исчезли, и оно сосредоточилось на орнаментах и каллиграфии. В 721 году халиф Язид II пошел еще дальше и постановил, что изображения должны быть уничтожены во всех церквях на подвластной ему территории. Смерть Язида в 724 году помешала выполнить этот указ до конца, но было очевидно, что расхождения между исламом и христианством в этом вопросе становятся все более явными. А поскольку арабы успешно расширяли свои владения за счет христианских земель, в Византии нашлись те, кто начал думать, что мусульмане могут быть правы, а христиане несут наказание за нарушение Второй заповеди, запрещающей сотворять себе «идола» и поклоняться ему.
В 720-е годы до патриарха Константинопольского стали доходить слухи о том, что два малоазиатских епископа, Константин из Наколеи и Фома из Клавдиополя, придерживаются неортодоксального взгляда на иконы. Константин отказался преклоняться перед ними, как уже стало привычным, а Фома и вовсе вынес их из своей церкви. Разделяя сомнения этих священнослужителей, Лев III, однако, придя к власти, не стал открыто говорить о своей нелюбви к иконопочитанию, вероятно потому, что слишком хорошо помнил арабскую осаду Константинополя. Но к 724 году среди его советников появились епископ, который разделял его взгляды, и человек, который провел много лет в заключении в халифате, и император стал высказывать свое отношение к вопросу. А событие, которое он счел божьим знаком, подтолкнуло его к тому, чтобы начать действовать. Осенью 726 года произошло мощное извержение вулкана на острове Тира (современный Санторини): в небо поднялся густой столб дыма, из жерла по всему Эгейскому морю разлетались камни. Лев воспринял это бедствие как проявление божьего гнева за идолопоклонство, распространившееся в империи. Примерно в это время император приказал, чтобы с Медных ворот сняли образ Христа, а несколько лет спустя он низложил Константинопольского патриарха и заменил его человеком, разделявшим его взгляды. Впрочем, дальше этого Лев не пошел. Он не пытался ни удалить иконы из церквей, ни запретить их почитание или наказать тех, кто поклонялся им. Ведь многие поколения византийцев выросли с верой в то, что иконы несут благодать Божью, что их нужно беречь и почитать. И эту глубоко укоренившуюся веру нельзя было изничтожить, издав эдикт. Тем более что Лев получил жесткое предупреждение и знал, что может случиться, если пытаться навязывать свои взгляды подданным. Когда отряд солдат послали снять образ с Медных ворот, на улице собралась враждебно настроенная толпа. Согласно более позднему преданию, одна женщина толкнула лестницу, на которой стоял солдат, снимавший образ: несчастный упал и разбился насмерть, и в тот день было еще несколько подобных случаев. После этого Лев ограничился тем, что установил запрет на религиозные изображения среди царедворцев.
Не таков, однако, был Константин V. Не просто противник икон, как его отец, но ярый иконоборец, активно стремящийся положить конец «идолопоклонству». Это могло быть вопросом личных убеждений, но присутствовал также и политический аспект. Когда летом 741 года стратиг фемы Опсикий, Артавазд, поднял против Константина мятеж, его активно поддержали иконопочитатели, объявив, что теперь, при Артавазде, иконопочитание больше не запрещено при дворе. Когда же в последовавшей за тем гражданской войне Константин одержал победу, он, вероятно, счел иконопочитателей не просто людьми других богословских взглядов, но изменниками. Правда, он действовал осторожно и не пожалел времени, чтобы организовать себе поддержку, но в 754 году созвал 338 священников на собор в летнем дворце в Иерии на азиатской стороне Босфора. После нескольких месяцев обдумывания епископы издали ряд указов, осуждающих почитание икон и тех, кто его отстаивал. Всем, кто отныне стал бы создавать иконы, грозило тяжелое наказание. Иконоборчество стало не просто воззрением, но официальной политикой государства.
При этом собор не заявлял, что все иконы и изображения должны исчезнуть, и никакого массового уничтожения произведений искусства не последовало. Их устранение происходило постепенно, по мере того как церкви и другие здания подвергались ремонту и реконструкции. Одной из первых стала церковь Святой Ирины, неподалеку от собора Святой Софии, поврежденная во время землетрясения 740 года. Апсиду здания, где раньше была изображена Богоматерь с младенцем, теперь украсил простой крест. Церковь Богородицы во Влахернах также была восстановлена во времена правления Константина. Это был очень известный храм, поскольку в нем хранилась драгоценная реликвия, риза Богородицы, и, следовательно, внутри он был богато украшен мозаиками со сценами из жизни Христа. По приказу Константина они были сбиты и заменены изображениями деревьев, цветов и птиц – именно так византийские церкви украшали в прошедшие века. Но никакой спешки не было. Патриарх Константинопольский, разделявший взгляды Константина, только в 768 году убрал изображения Христа и святых со стен своей официальной резиденции.
О правлении Константина осталось так мало письменных свидетельств, что трудно понять, чего именно он хотел достичь. Возможно, император был недоволен не только иконопочитанием, но и другими переменами, произошедшими в византийском христианстве за несколько последних веков, и пытался вернуться к прежней, более простой версии религии. Поэтому он ополчился не только против визуального выражения религиозных убеждений, но и против другого феномена византийского христианства – почитания святых людей. Особенно усердно Константин V боролся с отшельниками и монахами. В противовес традиционному их почитанию император безжалостно с ними расправлялся. Андрей Каливит, публично осудивший Константина V и сравнивший его с языческим императором Юлианом и арианином Валентом, был засечен бичами до смерти. Стефан Новый, отшельник, живший на горе в Малой Азии, был схвачен и привезен в Константинополь. Солдаты из Константиновой тагматы обвязали его ноги веревкой и волочили по улицам, пока тот не умер. Возможно, император нацелился на святых людей не только потому, что они не разделяли его отношения к иконам, но и потому, что не одобрял той важной роли, которую они стали играть в византийском обществе. Константин называл монахов «мраконосителями» – любопытный отголосок высказываний язычника Зосимы, – и многие из его карательных мер, казалось, были направлены на то, чтобы именно их унизить и опорочить. Так, летом 766 года он собрал группу монахов и заставил их ходить по кругу ипподрома, при этом каждый держал за руку женщину-монахиню, а толпа зрителей смеялась и издевалась над ними. Еще одним излюбленным наказанием было сбривание бород у монахов – лишение их того, что в Византии считалось признаком мужественности. Несколько монастырей в Константинополе были закрыты и стали использоваться под другие нужды. Монастырь Христа Спасителя в Хоре, что рядом с городской стеной, стал доходным домом, другие превратились в казармы для воинов тагматы. Правитель, который столь неустанно заботился о людских ресурсах для защиты империи, вполне мог быть недоволен тем, что так много мужчин выбирают монашескую жизнь и таким образом избегают военной службы.
Такие воззрения оказались губительны для посмертной репутации Константина, поскольку почти все сохранившиеся свидетельства того периода были сделаны монахами-иконопочитателями. И когда дело дошло до описания его смерти, авторы превзошли самих себя. В августе 775 года Константин вновь отправился на войну с болгарами, но задолго до того, как его армия достигла границы, император заболел: у него на ногах появились язвы. К тому моменту, когда Константина доставили в порт Силимврия на Мраморном море, у него уже была горячка. Его внесли на корабль, который отплыл в направлении Константинополя. По просьбе умирающего возносились молитвы Богородице, но Константинополя император так и не достиг. Один летописец радостно утверждал, что, умирая, Константин воскликнул: «Еще живой я предан неугасаемому огню!» – а затем добавлял, что в своих злодеяниях тот преуспел не хуже древних тиранов. Но все это, конечно, было написано позже. А в то время Константина оплакивали как великого императора, и он был погребен со всеми почестями в мраморном саркофаге в храме Святых апостолов.
* * *
Противостояние иконоборцев и иконопочитателей могло вызывать язвительные насмешки по поводу того, что византийцами правит человек, не согласный с их религиозными взглядами, но этот раскол, похоже, не имел для империи столь трагических последствий, как разногласия между монофизитами и халкидонитами. В целом империя в эти годы успешно сопротивлялась внешним врагам и проводила консолидированные реформы, которые позволили ей сохраниться. И в конце концов, несмотря на могущество Константина V, победителями в этом противоборстве оказались иконопочитатели, ибо за ними было одно важное преимущество. Даже когда иконопочитание было объявлено в Константинополе вне закона, христиане за пределами столицы отказались признать эти изменения. В Италии, где власть императора была в лучшем случае непрочной, Папа был убежденным иконопочитателем. Вскоре после снятия образа Христа с Медных ворот Константинополя ему было отправлено распоряжение удалить все изображения из церкви, но Папа отказался выполнять его. Вместо этого он созвал на собственный собор 93 епископа, чтобы одобрить роль священных изображений. Представитель Льва III в Италии, экзарх Равенны, попытался повлиять на ситуацию, послав в Рим своего человека, чтобы убить Папу, но заговор был раскрыт, и убийцу схватили. Следующие Папы придерживались той же позиции: представители папства не присутствовали на соборе в Иерии в 754 году, а иконопочитателей-беженцев ждал в Риме теплый прием. Не в силах повлиять на Папу, император отомстил, выведя из-под его юрисдикции Сицилию и Южную Италию и тем самым лишив его значительной доли доходов.
Как ни странно, меньше всех пострадали от императоров-иконоборцев христиане, жившие под властью мусульман. Они могли наиболее свободно выражать свои взгляды. Халкидониты– патриархи Александрии, Антиохии и Иерусалима выступали против иконоборчества и, как и Папа Римский, отказались присутствовать на соборе 754 года. А самым влиятельным из иконопочитателей был Иоанн Дамаскин, христианин, который занимал высокое положение при дворе халифа, а затем удалился в монастырь Святого Саввы близ Иерусалима. Там, в 730-е годы, он написал влиятельный богословский труд «Три слова в защиту иконопочитания».
В основу догматического обоснования иконопочитания у Иоанна легли две идеи. Согласно первой, восходящей к Платону и неоплатоникам, изображение выступает символом и связующим звеном. Иоанн проводит различие между самой иконой и лицом, изображенным на ней. Почитание иконы, утверждает он, не является идолопоклонством, поскольку молитвы адресованы не дереву, на котором написана икона, а святому, пребывающему вне ее. Далее Иоанн опровергает тот аргумент иконоборцев, что любое изображение Христа представляет только его человеческую сущность, тем самым косвенно отрицая Божественную природу Спасителя. В качестве контраргумента Иоанн связывает иконопочитание с вочеловечением Христа. Только принимая иконы, утверждает Иоанн, можно принять истину вочеловечения Христа. Если же вы отрицаете, что Христос может быть изображен красками на дереве, то тем самым отрицаете также, что он мог существовать во плоти. Чтобы подкрепить свое утверждение, Иоанн ссылается на Преображение на горе Фавор, когда Божественная слава воссияла вокруг Иисуса и его ученики преклонили колени и молились ему. Они молились не плоти и крови человеческой, в которой был явлен Христос, но Богу, который пребывал вне его, и то же самое происходит с иконами. Таким образом, делает вывод Иоанн, иконопочитание не только законно, но является неотъемлемой частью православной христианской веры.
Подобные доводы служили поддержкой иконопочитателям, но едва ли могли быть приняты во внимание властями, пока был жив Константин V или его сын и преемник Лев IV (правил в 775–780 гг.), разделявший взгляды отца. Тем не менее немало сторонников иконопочитания оставалось даже при дворе императоров-иконоборцев. Так, Лев IV обнаружил, что некоторые из его царедворцев тайно молятся пред иконами, и, более того, нашел две небольшие иконки, спрятанные под подушку, в спальне своей жены. Императрица Ирина была родом из Афин, города, который остался в составе Византии, несмотря на господство славян на Балканах, и в котором преобладало иконопочитание. Ей удалось избежать мужниного гнева, видимо потому, что она сделала вид, что не знает, откуда взялись эти иконы. А вскоре, в сентябре 780 года, Лев IV скоропостижно скончался в возрасте всего лишь 30 лет.
Сыну почившего императора, Константину VI, было всего 10 лет, и в таких случаях в Византии было принято, чтобы мать мальчика становилась регентшей и правила при участии советников. Так произошло и с Ириной. Учитывая ее приверженность иконопочитанию, она, должно быть, восприняла это как ниспосланную свыше возможность изменить официальную политику по отношению к иконам, но в начале своего регентства не решалась открыто предпринимать какие-либо шаги в этом направлении. Неодобрение иконопочитания оставалось официальной доктриной, имевшей много сторонников, в то время как группа царедворцев начала открыто выступать за то, чтобы вместо Ирины и ее сына на престол взошел дядя мальчика, Никифор, младший сын Константина. Весной 781 года на стороне Никифора выступил стратиг Сицилии, и пришлось отправить на остров флот, чтобы подавить мятеж.
Только по прошествии четырех лет Ирина почувствовала себя достаточно уверенно, чтобы начать действовать. Начала она с того, что написала Папе Римскому о том, что хотела бы положить конец расколу в Церкви по вопросу отношения к иконам и созвать для этого собор. К тому времени патриархом Константинополя стал человек близких ей взглядов, Тарасий, и многие епископы также готовы были поддержать официальное возвращение к иконопочитанию. По повелению Ирины архиерейский собор был созван в храме Святых апостолов, крупнейшем церковном сооружении Константинополя после собора Святой Софии. На него прибыли папские прелаты и патриархи Александрии и Антиохии, а сама императрица и юный император присутствовали при начале обсуждения, наблюдая с балкона. Однако без тагматы Ирина не имела веса. Обсуждение было прервано громким стуком в двери: в церковь ворвались солдаты с обнаженными мечами. Верные памяти Константина V, они грозили убить патриарха и всех, кто вмешивался в веру православную. Ирина отправила своих личных воинов вниз, чтобы они восстановили порядок, но солдаты отказались уходить, и патриарх вместе с поддержавшими его епископами вынужден был удалиться. Те же епископы, что остались, радовались вместе с солдатами тому, что собор не состоялся.
Очевидно было, что мощную поддержку иконоборчеству нужно устранить. Для этого было объявлено об угрозе арабского нашествия. Тагмату услали из Константинополя на Восток, а в столице, наоборот, разместили войска из фем. А затем тагмату разоружили. Семьи солдат были выдворены из Константинополя и отправлены к ним, и им был дан приказ возвращаться в свои дома, так как их служба больше не требовалась. Новое элитное воинское формирование набиралось под командованием офицеров, преданных Ирине. Но несмотря на это, когда собор возобновился, Ирина предпочла провести первые его заседания в Никее, подальше от Константинополя, где иконоборцы могли устроить демонстрации. В главном городском храме собрались 367 святых отцов, и дебаты начались снова. Вероятно, Ирина созвала туда епископов– иконопочитателей, понимавших, что их задача – восстановить поклонение иконам, но они искренне попытались дать этому убедительное богословское обоснование. Святые отцы обсудили труды Иоанна Дамаскина и включили приведенные им аргументы в постановления собора. Обращались также к более ранним авторитетным источникам, чтобы доказать, что иконопочитание не было новшеством, но практиковалось христианами на протяжении многих веков. Старые авторитетные труды были внимательно изучены и подвергнуты сравнению, чтобы убедиться, что никто не переписывал тексты и не делал в них более поздних вставок. Завершив эту работу, собор вернулся в Константинополь и провел заключительное заседание в зале Магнавра в Большом дворце. Именно там в 787 году постановления собора, который стал известен как Второй Никейский собор или Седьмой Вселенский собор, были оглашены публично. Они грозили проклятием всякому, кто не поклонится священным изображениям или будет называть их идолами. Вскоре после этого образ Христа был вновь помещен над Медными воротами.
Однако это не положило конец спорам. Немедленной резкой ответной реакции со стороны иконоборцев не последовало, но спустя поколение череда поражений, которые византийцы потерпели от болгар во времена императора Льва V (правил в 813–820 гг.), привела к отмене в 815 году постановлений Никейского собора якобы потому, что Бог наказывал византийцев за их идолопоклонство. Непокорных монахов и епископов, не захотевших принять эти изменения, отправили в изгнание. Еще один император-иконоборец Феофил (правил в 829–842 гг.) зашел дальше и приказал вырезать у двух монахов на лицах надписи, сообщавшие, что те распространяют ересь. До конца жизни монахи должны были ходить с этими надписями. Чаще, однако, противников иконоборчества ссылали на острова в Мраморном море, где они не могли доставить никаких неприятностей. Свидетельств массового уничтожения образов в ходе этого второго периода иконоборчества немного. Затем маятник качнулся в обратную сторону, и история повторилась. Когда в 842 году император Феофил умер, его сыну Михаилу III было всего два года. И снова регентом стала вдова покойного императора, и вновь она оказалась тайной иконопочитательницей. Как и Ирина, императрица Феодора якобы хранила святые образы в своей спальне, а застигнутая придворным шутом за молитвой, избежала разоблачения, убедив его, что она просто играла с куклами. Но в отличие от Ирины Феодора действовала без промедления и уже в 843 году созвала новый собор, вернувшийся к постановлениям 787 года – на этот раз навсегда. К этому времени иконоборческое движение уже стало угасать, и недовольства, такого, с каким столкнулась Ирина, когда созвала собор в храме Святых апостолов, не последовало. Однако мир и гармония не воцарились и после этого. Не успели византийцы согласиться с тем, что почитание икон есть православный догмат, как начались споры по поводу того, насколько великодушны должны быть победившие иконопочитатели и как поступить с бывшими иконоборцами, в частности епископами. Патриарх и люди умеренных взглядов считали, что те должны быть просто изгнаны из своих епархий, а фанатики требовали расправы. Разногласия не прекращались долгие годы, пока не возникла другая проблема, затмившая прежнюю. Но Византию постоянно сотрясали теологические споры: это было составляющей политического процесса.
* * *
Долгий конфликт по поводу икон был сугубо внутренним и никак не отражался на продолжавшейся борьбе Византии с арабами и болгарами. Однако он и его исход имели глубокое влияние на искусство, культуру и осознание себя византийцами. В течение 20 лет после восстановления иконопочитания империя стала богаче и пребывала в большей безопасности, чем в течение столетия до этого. В 816 году был заключен мир с болгарами, а в 863 году византийская армия одержала блестящую победу над арабами в битве при Посоне: эмир Мелитены погиб, все его войско было уничтожено. Арабские набеги на Малую Азию стали реже, и в условиях большей стабильности доходы от налогов увеличились. Росту торговли способствовало то, что купцы со всех концов света оценили преимущество географического положения Константинополя на стыке важных торговых путей – Шелкового из Азии и морского из Западной Европы. Арабы доставляли специи, благовония, ковры, фарфор и драгоценные камни, а также изделия из стекла; итальянцы везли древесину, золото и шерсть; русы – воск, мед, янтарь, мечи и меха; болгары – холсты и мед. Шелка приносили огромные барыши в Западной Европе, а меха – в Арабском халифате. Константинополь стал оживленным торговым центром, где товары из одной части света продавались или обменивались на товары из других краев. И хотя занимались этим в основном иностранные купцы, византийский император извлекал выгоду, взимая таможенный сбор в 10 процентов на ввоз и вывоз товаров и получая таким образом высокий и надежный доход.
Впервые со времен Юстиниана у императоров появились средства, которые можно было тратить на реализацию грандиозных проектов, и вторая половина IX века ознаменовалась настоящим строительным бумом: в Константинополе и провинциях возводились великолепные новые церкви и монастыри. В правление Михаила III (842–867 гг.) был завершен новый домовый храм-часовня в комплексе Большого дворца. Известный как храм Богородицы Фарской (Богородицы маяка), из-за своей близости к маяку на оконечности мыса Константинополь, он не впечатлял размерами. Тех, кто увидел его после освящения в 864 году, поразило богатство внутреннего убранства, на которое не пожалели средств. Пол был из белого мрамора, колонны, которые поддерживали купол, из яшмы и порфира – редкого камня пурпурного цвета, использовавшегося только для императорских нужд, – а двери покрыты серебром. Тому, что этот небольшой храм так богато украсили, была причина. Он стал хранилищем наиболее ценных приобретений императоров – собрания святынь. Среди них были части Креста Господня, привезенные Ираклием, когда он отступал перед лицом арабского вторжения в Сирию, а также плащаница Христа, его терновый венец, копье, которым его пронзил центурион, небольшой пузырек с кровью Спасителя, часть ризы Пресвятой Богородицы и голова Святого Иоанна Крестителя.
Но украшение храма было не просто дорогостоящим: оно соответствовало новой тенденции в изображении святых. В его пространстве доминировали две огромные мозаичные фигуры. Одна – Богородицы с распростертыми руками – находилась в апсиде в дальнем конце. Другая – глядящего вниз Иисуса Христа – располагалась в центре купола. По сути это были огромные иконы, к которым обращались проходившие там богослужения, а стены храма покрывали изображения апостолов, святых и мучеников. Но не только внутреннее убранство храма отражало роль изображений для византийского богословия и богослужения. Через 80 лет к собранию добавилась новая реликвия, привезенная из Эдессы полководцем-победителем. Это был Мандилион – древний кусок ткани с нерукотворным изображением Христа, полученным, когда сам Спаситель приложил плат к лицу. В глазах иконопочитателей это было неоспоримым доказательством законности и каноничности изображений, раз уж сам Бог во плоти создал одно из них. Это рассеивало все сомнения, порождаемые культурой ислама или доводами иконоборцев. Теперь византийцы были непоколебимо уверены в своей религии, неотделимой частью которой стала визуальная культура.
Еще одним значимым проектом времен правления Михаила III была реставрация мозаики Богоматери с младенцем в апсиде собора Святой Софии. Предположительно в какой-то момент она была заменена на простой крест, как в церкви Святой Ирины, но к весне 867 года ее восстановили, снабдив торжественной надписью: «Изображения, которые обманщики здесь низвергли, благочестивые правители восстановили». Во время проповеди при освящении мозаики патриарх Константинопольский Фотий подчеркнул неразрывную связь икон и православия. Только через иконы, по его словам, можно воспринять евангельскую истину и вочеловечение Иисуса Христа. А те, кто ответственен за иконоборчество, относятся к «полуварварским и растленным родам» и не могут считаться ни ромеями, ни даже христианами.
Это мировоззрение нашло отражение во всех других церквях, возведенных в этот период, в частности в пятиглавой Неа Экклесиа, или Новой церкви, построенной между 876 и 880 годами, и церкви монастыря Мирелейон, датируемой 930-ми. По сравнению с собором Святой Софии и храмом Святых апостолов, это были небольшие церкви, внешне очень простые, безо всяких украшений. Другое дело – их внутреннее убранство. Все пространство этих церквей было покрыто изображениями: будь то мозаики, настенные росписи, иконы в иконостасе или изображения на занавесе, закрывавшем от прихожан алтарную часть храма, – молчаливое собрание святых, взирающее на молящихся. Церковь, по сути, сама стала «изображением» царствия небесного, предвкушением того, что истинно верующий будет испытывать после смерти.
Так спустя столетие после смерти Константина V его попытка отвратить народ от того, что он считал идолопоклонством, провалилась окончательно, и иконопочитатели сделали все от них зависевшее, чтобы он вошел в историю как тиран и нехристь. Но, несмотря на все их усилия, память о нем и его заслугах, позволивших Византии выжить вопреки всему, не была уничтожена полностью. Солдаты тагматы, которые ворвались в храм Святых апостолов в 786 году, возможно, сделали это не потому, что были непримиримыми иконоборцами, а потому, что не могли видеть, как дело рук их вождя и героя уничтожается. К 813 году империя вновь зашаталась после поражения от болгар, которых Константин V сдерживал столь эффективно. Когда пришла весть о том, что болгары захватили город Месембрия во Фракии, охваченная паникой толпа бросилась в храм Святых апостолов. Вскрыв двери императорского мавзолея, люди упали на колени перед гробницей императора-иконоборца, моля его встать и вновь выступить против врага. По городу пронесся слух, что мертвого императора видели скачущим верхом на коне на запад, туда, где лютовали враги. Такого власть потерпеть не могла. Городской наместник прибыл в мавзолей и арестовал зачинщиков. А позже, после восстановления икон в 843 году, саркофаг вывезли из церкви, а кости давно умершего императора вынули из него и сожгли на одной из главных площадей Константинополя. Так Византия отплатила одному из величайших своих правителей, лишь потому, что его взгляды отличались от тех, что стали догмой православия.
Глава 5
Покорение Севера
[Русы] грязнейшие из творений Аллаха… Они не моют своих рук после еды, но они, как блуждающие ослы.
Ибн Фадлан, арабский путешественник (922 г.)
Вторник 18 июня 860 года начался для жителей Константинополя как любой другой день. Императора и его главных советников не было в столице. Вместе с войском они переправились через Босфор и двинулись на Восток, в Малую Азию, отражать набег арабов. Никаких вестей или предупреждений о других угрозах не поступало, и казалось совершенно безопасным оставить город на эпарха (градоначальника) и небольшой гарнизон. В бухте Золотой Рог, как обычно, кипела жизнь: у пристани толпились купеческие галеры со всех уголков Средиземноморья. Вдруг все увидели дым, поднимавшийся над морем на востоке: что-то горело в проливе Босфор и на Принцевых островах в Мраморном море. Те, кто поднялся на городскую стену, смотрящую на море, чтобы выяснить, что происходит, с ужасом увидели флот из 200 кораблей, курсирующих вдоль азиатского берега. С них на сушу сходили вооруженные люди и нападали на разбросанные там беззащитные поселения. Сам Константинополь, окруженный стенами, был в безопасности, но в отсутствие армии невозможно было ничего сделать, чтобы помешать пришлым разграбить пригороды. К императору отправили гонцов, а после этого единственным, что оставалось, была молитва. Толпы собрались в западной части города у Влахернской церкви Богородицы, где размещалась драгоценная реликвия, риза Богородицы, которая, по преданию, в 626 году помогла спастись от аваров. На город опустилась тьма, но на расстоянии были видны огни. На следующий день к толпе молящихся присоединился сам патриарх Константинопольский Фотий. Он распорядился вынести покров Богородицы из церкви и процессией обойти с ним городские стены в сопровождении гимнов и литаний. К концу дня, когда святыню вернули в церковь, корабли исчезли так же внезапно, как появились.
Когда группы разведчиков осторожно вышли за пределы укреплений, стали ясны масштабы резни. Трупы были повсюду, писал Фотий:
…лежал вол и около него человек, дитя и лошадь получали общую могилу, женщины и птицы обагряли кровию друг друга … мертвые тела загноили нивы, стеснили дороги … лощины и овраги нисколько не отличались от городских кладбищ.
Но кто устроил эту резню? Это не были старые враги, арабы, так как флот пришел с севера, а не с юга. Это был, как писал Фотий, «неименитый» народ, на который прежде обращали мало внимания. Во всяком случае в Византии. В Европе-то его знали очень хорошо. На Константинополь напали те же люди, которые в течение многих лет сеяли хаос на побережьях Англии, Франции и Ирландии, – скандинавские викинги. В начале века, в то время как датчане и норвежцы отправились в своих ладьях на Запад, шведы пошли на Восток, пересекли Балтийское море и, пройдя еще много по суше, основали город Новгород. Они называли себя «росами», что, возможно, происходило от скандинавского слова «гребцы». От этого наименования пошло их более позднее название – русы, или русские. Из Новгорода они двинулись на юго-запад, по Днепру спустились к стоящему на холме городу Киеву, где создали другое свое постоянное поселение, правя местными славянами и постепенно смешиваясь с ними и перенимая их язык. Именно русы из Киева напали на Константинополь летом 860 года.
* * *
Византийцы были захвачены врасплох не потому, что они не подозревали о существовании русских. В течение нескольких десятилетий эти свирепые воины плавали вниз по Днепру к Черному морю, а оттуда в Византию. Поначалу, однако, их намерения не были враждебными: они приезжали в Константинополь торговать. Весной привозили воск, мед, янтарь и меха, а осенью их корабли уходили, груженные дорогими шелками и специями. Почему они вдруг решили напасть на Константинополь, мы уже никогда не узнаем. Возможно, возник какой-то спор за право торговли или из-за таможенных пошлин, а может, они успели заметить, что поселения на берегах Босфора совершенно не защищены. Что бы ни спровоцировало нападение, оно оказалось для его жертв полной неожиданностью.
Теперь византийцы вынуждены были считаться с угрозой с севера, с востока и запада и переосмыслить всю свою оборонительную стратегию. С тех пор как в 622 году Ираклий принял решение сосредоточить свои силы против персов, византийские императоры уделяли больше всего внимания самой, как казалось, серьезной угрозе с востока. Ведь там им приходилось противостоять обширной и мощной империи – сначала Сасанидской Персии, а затем Исламскому халифату. Осады 674–678 и 717–718 годов угрожали не только Константинополю, но и существованию империи в целом. При этом на западе византийская территория граничила с землями славян, которые, освободившись от аварского господства, заняли южную часть Балканского полуострова и не стремились к дальнейшей экспансии. Находившееся севернее Болгарское царство было более агрессивным, однако после поражений, которые оно понесло от проклинаемого, но очень эффективного императора Константина V, перестало быть такой серьезной угрозой. И хотя славяне продвинулись далеко на юг, заняв Пелопоннес, византийцы сохранили свое присутствие в этом регионе в укрепленных городах, таких как Салоники, Афины и Монемвасия. Более того, на протяжении VIII века казалось, что они смогут вернуть большинство из утраченного на Балканах, о чем в восточных провинциях невозможно было даже думать. В конце VIII – начале IX века военные экспедиции отправлялись во Фракию, Македонию и Фессалию, и войска византийцев доходили до самого Пелопоннеса. Славянские племена не смогли оказать им согласованное сопротивление и в конечном итоге были вынуждены признать над собой власть императора. К 850 году вся территория современной Греции была под властью Византии, так что земли империи простирались теперь от Константинополя до Пелопоннеса. Чтобы населить эту область, из Южной Италии привезли грекоговорящих поселенцев, и постепенно греческий сменил здесь славянские языки. В авангарде этого почти бескровного завоевания были отшельники и монахи, а не солдаты. Они бродили по отдаленным горным районам Пелопоннеса в качестве странствующих проповедников, обращая в христианство последние изолированные поселения славян. В свете этих успехов казалось, что с Запада не стоит ждать таких угроз, как с Востока.
Однако в IX веке картина мира изменилась. Угроза с Востока стала ослабевать. В халифате Аббасидов нарастали внутренние проблемы, и набеги в Малую Азию совершались все реже. Уничтожение арабской армии в битве при Посоне в 863 году показало, что теперь византийцы могли дать арабам отпор, и к концу IX века между Византией и халифатом был достигнут некий модус вивенди. Приграничные рейды и пиратские нападения еще случались. В 820-х годах арабские войска высадились на Крите и Сицилии и в конечном счете завоевали оба острова. В 904 году арабский флот захватил и разграбил Салоники. Но эти потери не угрожали существованию Византии, как во времена Великой арабской осады Константинополя. На фоне усиления безопасности на Востоке поражение 860 года продемонстрировало появление новой угрозы с другой стороны.
За полвека до этого еще более серьезное поражение Византия потерпела от болгар. Вернув в состав империи южную часть Балканского полуострова, византийцы вполне могли рассчитывать на то, что им удастся сделать то же самое на севере и вновь отодвинуть границу к Дунаю. Поэтому, когда болгарский каган Крум вторгся на их территорию и захватил византийскую крепость Сердика, император Никифор I (правил в 802–811 гг.) решил дать жесткий отпор. В мае 811 года он пришел на земли Болгарского царства с огромной армией, в состав которой входили и тагмата, и солдаты из фем Малой Азии. Видя численное превосходство противника, Крум отправил послов просить о мире, но Никифор был настолько уверен в победе, что отверг их предложение. В июле вторжение продолжилось. Византийская армия дошла до Плиски, подавив всякое сопротивление, захватила город и уничтожила гарнизон. Деревянный дворец Крума был захвачен нетронутым, и в нем обнаружились многие сокровища, которые Никифор раздал своим солдатам. Затем дворец и город сожгли, и армия Никифора двинулась на юг, чтобы отвоевать Сердику. Для этого, однако, надо было преодолеть Балканские горы и пройти через местность, которая давала преимущество защитникам. Когда медленно двигавшаяся колонна византийцев пробиралась через ущелье, передовой отряд к своему ужасу обнаружил, что выход завален стволами деревьев, перекрыт частоколом и удерживается болгарами. Как потом выяснилось, другая часть болгарского войска закрыла второй выход из ущелья.
Какое-то время солдаты еще не догадывались о том, что оказались в ловушке, а офицеры были уверены, что эта новость не распространится. Войско разбило в ущелье лагерь и два дня дожидалось, какой следующий ход сделает Крум. В последнюю ночь болгары устроили страшный грохот, угрожающе стуча мечами по щитам, и, услышав в темноте эти звуки, солдаты поняли, что окружены значительными силами, и чувство ужаса и обреченности охватило их. На рассвете следующего дня болгары напали на византийский лагерь. Очень скоро император и многие его старшие советники были убиты, и сражение превратилось в бойню. Византийская армия была раздроблена, каждый пытался спастись сам. Некоторые пробовали прорваться через заграждения, где болгары не оставили воинов – все участвовали в нападении на лагерь. Пробираться через поваленные стволы и ветви деревьев было трудно, и спасающиеся бегством солдаты подожгли их. Но те, кому удавалось пробраться через расчищенные огнем участки, падали в ров, оказавшийся за заграждением, и там многие сгорели или были задавлены теми, кто падал сверху. Сыну Никифора Ставракию удалось скрыться, но он был так тяжело ранен, что через полгода умер. А тысячи его товарищей так и не выбрались из ущелья. Когда все было кончено, Крум приказал разыскать тело императора и отрезать ему голову. Ее насадили на кол и пронесли по кругу, чтобы все могли видеть ее. Позже из черепа Крум сделал чашу, украшенную серебром, и пил из нее на пирах.
Уничтожение армии в Балканских горах было не менее серьезным поражением, чем то, что византийцы потерпели под Адрианополем в 378 году, и в краткосрочной перспективе оно привело к новому витку иконоборчества: в панике император постарался смягчить гнев Божий, вызванный, как он решил, идолопоклонством византийцев. В долгосрочной же перспективе это заставило византийцев задуматься над тем, как сдерживать угрозу с севера, – то же произошло позже, в 860 году, после нападения русов. К новым врагам надо было применить ту же тактику, которая уже не раз спасала империю в прошлом. Как и всегда, первой реакцией на поражение было укрыться за неприступными стенами Константинополя. Разбив в 811 году византийскую армию, Крум смог беспрепятственно дойти до Фракии, но его продвижение остановилось, когда перед ним встали стены византийской столицы. Тут ему пришлось довольствоваться грабежом окрестностей города. В последний раз, в 814 году, он пришел хорошо подготовленным, собрав 10 000 волов, чтобы тащить множество осадных машин и катапульт. У него были даже тысячи повозок, покрытых огнестойкими железными пластинами на случай, если византийцы решат использовать «греческий огонь». На этот раз, однако, осадные орудия так и не были пущены в дело. Крум как раз наблюдал за подготовкой к осаде, когда неожиданно у него изо рта, носа и ушей хлынула кровь. Это было внутреннее кровоизлияние. Он упал на землю замертво, и его лишившаяся предводителя армия поспешно отступила.
Удача и мощные стены Константинополя спасли византийцев и от русов в 860 году, но они понимали, что нельзя бесконечно полагаться только на крепость стен и Божью помощь. Требовалось заключить соглашения, которые заставили бы неприятеля прекратить нападения, и у византийцев было что предложить: золотые монеты и торговые привилегии на международных рынках Константинополя. И болгарские, и русские купцы привозили в византийскую столицу свои товары, и обещание снизить ставки таможенной пошлины было мощным инструментом торга. Благодаря ему в 816 году удалось заключить с новым болгарским ханом Омуртагом мирный договор на много лет. Но усадить за стол переговоров русов оказалось куда сложнее. Около 907 года они вновь напали на Константинополь. Под предводительством князя Олега, который объединил под своей властью Киев и Новгород, их флот прошел по Босфору, поджигая церкви, монастыри и поселения, встречавшиеся ему по пути. Только в 911 году удалось, наконец, заключить с русскими договор, причем на чрезвычайно выгодных для них условиях. Русские купцы были освобождены от уплаты обычной 10-процентной таможенной пошлины на все товары, ввозимые и вывозимые из Золотого Рога. Кроме того, им было отведено специальное место проживания в предместье, в квартале Святого Маманта, расположенном на европейском берегу Босфора, к северу от Золотого Рога. Там на шесть месяцев в году им предоставлялось бесплатное жилье и, как было указано в договоре, возможность мыться в банях, сколько захотят. Тем не менее настороженность, с которой византийцы относились к своим торговым партнерам, отразилась в другой статье договора. Русским было разрешено въезжать в сам Константинополь только через одни ворота, без оружия, в количестве не более 50 человек одновременно и в сопровождении императорского чиновника.
Столь щедрые условия договора были чрезвычайной мерой, и византийцы ждали, когда их можно будет пересмотреть. В случае с русскими это удалось в 941 году, когда князь Игорь решил вернуться к старому и напасть на Константинополь с моря. Как и в 860 и в 907 годах, был выбран подходящий момент: византийская армия и флот находились в другом месте, и оставалось всего лишь 15 ветхих кораблей, стоявших на верфи в бухте Золотой Рог. Их спешно отремонтировали и подготовили к бою. Когда суда русов встали на якорь, а их команды высадились на берег, византийские корабли вышли в море и начали обстреливать их «греческим огнем». Орудия для его метания были размещены не только на носу, но и на корме, и по обоим бортам. Один за другим вражеские корабли загорались, люди прыгали с них за борт, спасаясь от огня. Игорь отдал приказ, чтобы его ладья уходила на север. Неглубокая осадка позволяла ей держаться близко к берегу и таким образом избежать преследования. Но большинство русских не смогли пойти за ним, так как оказались отрезаны, и укрылись на азиатском берегу, где несколько месяцев спустя их добила вернувшаяся византийская армия. Теперь договор можно было пересмотреть, и в 944 году охладившие свой пыл русские согласились на это, потеряв освобождение от уплаты таможенных пошлин.
Поскольку неравноправные договоры были лишь временным средством, византийцы постоянно искали союзников, которым можно было бы заплатить и держать в резерве для нападения на болгар и русских, если в этом возникнет необходимость. В случае с болгарами лучшими кандидатами на эту роль были народы, жившие к западу и северу от них и опасавшиеся быть захваченными своими соседями, – сербы, хорваты и венгры. Против русских можно было мобилизовать старых друзей византийцев – хазаров: через несколько месяцев после нападения 860 года к ним отправилось посольство, чтобы заключить соответствующее соглашение. Наконец, идеальным союзником против обоих государств был еще один тюркский народ, который мигрировал на запад по степям Азии, – печенеги. Их земли тянулись по обоим берегам Днепра, и они могли как ударить по северной границе Болгарии, так и отрезать русским выход к Черному морю. Каждый год хану печенегов делали «подношения» в виде золотых слитков, чтобы купить его верность и готовность в случае необходимости взяться за оружие.
Те же тактики долгое время применялись для нейтрализации угрозы со стороны арабов. Стены Константинополя спасли город в 674–678 и 717–718 годах, но, кроме того, от халифата удавалось откупаться выплатами ежегодной дани. Заключали с арабами и торговые соглашения, и специально для арабских купцов в Константинополе была построена мечеть. На протяжении многих поколений альянс с хазарами на севере создавал противовес халифату. Однако в 850-х и 860-х годах кое-кто в Константинополе начал задумываться о принципиальных различиях между врагами империи на востоке, на западе и на севере. Благодаря этим различиям к последним можно было найти иной подход. Среди тех, кто так считал, был человек, который, будучи в сане патриарха, стал свидетелем нападения русов на Константинополь в 860 году, – Фотий.
* * *
Один из талантливейших и умнейших людей своего поколения, Фотий, однако, едва ли мог надеяться стать патриархом, поскольку в возрасте далеко за 40 еще не был рукоположен даже в сан простого священника. Представитель состоятельной константинопольской семьи иконопочитателей, сохранившей свои убеждения во время второй волны иконоборчества, он после возвращения иконопочитания в 843 году сделал карьеру, став царедворцем. Двор, при котором Фотий служил в 850-х, был довольно странным местом. В теории правителем был Михаил III, но император мало интересовался делами управления. Его главным увлечением были гонки на колесницах, и он предавался любимому занятию не только как зритель, но и как возничий. Местом его увеселений был не главный ипподром, а берег небольшой гавани Святого Маманта на Босфоре, где русским было разрешено разгружать свои корабли. Там находился дворец и небольшой ипподром, где император и его друзья могли состязаться вволю не на глазах у публики. Император всегда выступал за «синих». Даже известие о грядущем нападении арабов не могло помешать начавшимся состязаниям. После наступления темноты устраивались разгульные вечеринки, и ходили слухи, что Михаил и его друзья даже устраивали пьяные и кощунственные представления литургии.
Поскольку император так часто пребывал вдали от двора и был озабочен лишь собственными удовольствиями, управлять империей приходилось другим. Сначала это была его мать, Феодора, регентша с 842 года, правившая при поддержке Феоктиста, одного из дворцовых евнухов. Когда Михаилу исполнилось 15, его начала возмущать материнская опека, и недовольством юного императора воспользовалась группа царедворцев во главе с братом императрицы Вардой. Заговорщики устроили засаду, захватили Феоктиста, когда тот вышел с заседания дворцового совета, кинули его в подземелье, а потом убили. Лишившись главного советника, удрученная Феодора решила отойти от дел. Через несколько месяцев после убийства Феоктиста, весной 856 года она созвала сенат, отчиталась в состоянии государственной казны, чтобы доказать свое добросовестное правление, а затем отказалась от регентства и удалилась в монастырь.
После этого дворцового переворота Михаил пожаловал Варде титул кесаря и возложил на него задачу управления империей. Таким образом наиболее значительные достижения периода царствования Михаила после 856 года были заслугой Варды и его фракции. Например, византийскую армию, когда она разгромила эмира Мелитены в битве при Посоне в 863 году, возглавлял брат Варды, Петронас. Кроме того, несмотря на кровавый путь, приведший его к власти, Варда был покровителем искусств: именно при нем был достроен храм Богородицы Фарской и начались работы по восстановлению мозаики Богоматери с младенцем в апсиде собора Святой Софии. Также он был сторонником светского высшего образования на основе изучения греческих классиков. За несколько столетий до этого Василий Кесарийский и другие утверждали, что эти произведения, хотя и написанные язычниками, должны быть сохранены и изучены, но в трудные для империи времена, в VII и VIII веках, высшее образование пришло в запустение. Теперь Варда возродил Константинопольский университет (Магнаврскую высшую школу), под который был отведен Магнаврский дворец в комплексе Большого дворца. Кроме того, Варда обеспечил государственное финансирование преподавания. Будучи императором во всем, кроме официального титула, он, однако, решал и все проблемы, доставшиеся ему в наследство от сестры. Одной из них был продолжавшийся церковный раскол между умеренными и фанатиками, которые продолжали спорить по поводу того, как обращаться с епископами – бывшими иконоборцами. Варда открыто встал на сторону лагеря умеренных: он даже пригласил бывшего иконоборца, архиепископа Салоник, преподавать геометрию в новый университет. Но патриарх Игнатий яростно выступал против него и публично критиковал частную жизнь Варды, поскольку кесарь открыто сожительствовал с женщиной, не являвшейся его женой. Около полутора лет Варда терпел этот вызов его власти, но в ноябре 858 года Игнатий был арестован. Правитель, конечно, не мог убить патриарха, но стражники Варды избили его и бросили в пустой саркофаг Константина V возле храма Святых апостолов. Игнатий провел там на холоде всю ночь, а на следующий день был отправлен в изгнание на остров Теревинф.
Именно тогда на сцене появился Фотий. Вполне возможно, он входил в окружение Варды, но был ли он причастен к заговору и убийству Феоктиста, неизвестно. Фотий также разделял интерес кесаря к древнегреческой литературе и, вероятно, преподавал в новом университете. Он был автором «Библиотеки», краткого обзора прочитанных им книг. Все они были написаны много веков назад, и Фотия интересовали, главным образом, их стиль и лексика, так как в его дни разговорный греческий уже значительно отличался от классического языка. В своих суждениях Фотий бывал довольно резок. Так, он осудил Евномия Кизикского (ум. в 393 г.) как не имеющего «представления о красоте и изяществе стиля», «напыщенного и некрасиво звучащего». В то же время он любил язычника Флавия Арриана, написавшего исторический труд об Александре Великом, и речи современника Александра, Исократа. Варда хотел, чтобы именно Фотий встал во главе церкви вместо Игнатия, в противовес фанатикам, которые составляли большинство партии зилотов.
Незначительное осложнение, заключавшееся в том, что Фотий не мог стать патриархом, поскольку был мирянином, оказалось легко устранимым. Двадцатого декабря 858 года Фотия постригли в монахи, а затем в течение следующих четырех дней последовательно рукоположили в иподиаконы, диаконы, священники и епископы. Наконец, в Рождество он стал патриархом Константинопольским. И хотя это было откровенно политическое назначение одного из личных друзей Варды, Фотий оказался одним из величайших византийских патриархов и сыграл роль почти во всех значительных событиях своего времени. Когда в 860 году на Константинополь напали русы, именно он помог укрепить боевой дух защитников города тем, что велел пронести покров Богородицы по оборонительным стенам. Он участвовал в новом оформлении церквей после восстановления иконопочитания и произнес проповедь на открытии новой мозаики Богородицы с младенцем в Софийском соборе в 867 году. И, кроме того, он относился к той группе при византийском дворе, которая разработала новый подход к борьбе с угрозой с севера.
На первый взгляд кажется, что такие люди, как Фотий, изучавшие труды древнегреческих философов и писавшие на классическом греческом языке, едва ли были в состоянии понять своих соседей. В своих сочинениях они предпочитали называть иноземцев не иначе как «варвары». Русские, напавшие на Константинополь в 860 году, в этом смысле не стали исключением: для Фотия они были «варварами», как и все, кто жил за пределами Византии и не исповедовал христианскую веру так, как это было предписано Вселенскими соборами. Однако слово это было обычной литературной условностью, доставшейся в наследство от древних греков, которые обозначали им тех, кто не говорил по-гречески и чей язык звучал для них, как невразумительный набор звуков: «вар-вар». Образованные византийцы, такие как Фотий, не были ни ксенофобами, ни расистами и много знали о жизни и культуре других народов. Фотий имел непосредственный опыт жизни в Аббасидском халифате, поскольку, прежде чем стать патриархом, был направлен туда императором с дипломатической миссией. В Багдаде он завязал немало крепких дружеских отношений, несмотря на «разделяющую стену вероисповедания». В конце концов, у византийцев и арабов было немало общего: монотеистические религии, имевшие схожие корни, крупные города, письменная культура и преклонение перед древнегреческими авторами.
Но отнестись с пониманием к болгарам, русским и другим северным народам просвещенным константинопольским царедворцам было куда труднее. Их религия была политеистической, с многочисленными злыми богами, которых нужно было то и дело умиротворять. Готовясь штурмовать стены Константинополя, Крум принес несколько человеческих жертв богу неба Тангре. В Киеве стоял огромный храм богов войны, неба, солнца, ветра и двух божеств плодородия, каждый из которых был представлен резным деревянным идолом. Плиску и Киев едва ли можно было сравнивать с Константинополем и Багдадом: скопище деревянных изб, окруженное земляным валом и стенами, с деревянным же дворцом правителя посередине – именно поэтому Никифор I с такой легкостью сжег Плиску дотла в 811 году. Письменной культуры у славян не было, так как их язык не имел алфавита. Само появление таких людей было неприятно культурным византийцам и арабам. Болгарский посланник, прибывший в Константинополь, был описан так: «стрижен на венгерский манер, немыт и опоясан бронзовой цепью». Более доброжелательный наблюдатель, арабский путешественник Ибн Фадлан, описал русских как людей «с совершенными телами … Они подобны пальмам, светловолосы и румяны». Но он же критиковал их пренебрежение личной гигиеной и особенно встревожился, когда увидел их похоронный обычай. Покойного сжигали вместе с кораблем и всем имуществом – включая девушку-рабыню.
Заслуга Фотия и его окружения в том, что они поняли: отсутствие цивилизации у славян было огромным преимуществом, и именно в нем был ключ к нейтрализации той угрозы, которую они представляли. Веками византийцы встречали на Балканах волну за волной мигрирующие народы и, когда не могли победить их, селили на территории империи, давая землю в обмен на военную службу и заставляя принять христианство и интегрироваться. Государства с центрами в Киеве и Плиске были слишком крупными и могущественными, чтобы войти в состав империи, но можно было постараться завлечь болгар и русов составляющими византийской цивилизации, особенно если несколько адаптировать их к культуре этих народов.
Варда и Фотий сумели реализовать это на практике, когда в 862 году в Константинополь прибыл неожиданный посланник. Он был отправлен князем Моравии, славянского государства, с которым, благодаря его удаленности, прежде византийцам почти не приходилось иметь дела. Он передал просьбу о том, чтобы в Моравию отправили миссионеров, дабы обратить ее жителей в христианство. Такое пожелание было продиктовано не только соображениями духовности. С тех пор как король Восточно-Франкского королевства Людовик Немецкий заключил союз с болгарским ханом, небольшое княжество оказалось под угрозой исчезновения. Существовала реальная опасность того, что Моравия будет поделена между франками и болгарами, и князь нуждался в союзниках. Этим и объяснялась его обращение к византийцам. Кесарь Варда и Фотий решили откликнуться на призыв. В качестве главы миссии они избрали одного из сподвижников и бывших учеников Фотия по имени Кирилл, который преподавал в Магнаврской высшей школе, и его брата Мефодия, на тот момент – настоятеля монастыря в Малой Азии. Оба были опытными миссионерами, уже участвовавшими в посольстве к хазарам. Но что еще важнее, они были родом из Салоник, города, близ которого после нашествий VII века появилось много поселений славян и где их присутствие было еще весьма значительно. Братья выросли в двуязычном окружении и говорили на греческом и на местном славянском наречии и потому могли хоть как-то напрямую общаться с принимающей стороной в Моравии. В какой-то момент, однако, было принято решение, что просто проповедовать жителям Моравии на их собственном языке недостаточно: нужно также сделать для них перевод Писания и богослужений. Некоторые из прежних миссионеров уже пытались сделать это и использовать для славянской письменности греческий или латинский алфавит, но получалось не очень хорошо, поскольку в славянском было много звуков, для которых в греческом и латыни не нашлось букв. Ввиду этой трудности Кирилл приступил к созданию славянской азбуки, получившей название «глаголица», для которой могли быть использованы уже существовавшие наработки. Приехав в Моравию, братья приступили к переводу богослужебных текстов, используя греческие слова там, где не находилось аналогов среди славянских. В процессе этой работы они создали литературный язык, старославянский, который был понятен всем славянам.
Однако большого успеха миссия в Моравию не имела. Византийские проповедники встретили сопротивление франкского духовенства, которое решительно возражало против ведения богослужения на местном языке, считая, что ко Всевышнему можно обращаться лишь на латинском, греческом и еврейском. Когда в 864 году Людовик Немецкий вторгся в Моравию, эти соперники получили военную поддержку, и византийские миссионеры были вынуждены уехать. Как только они отбыли, Папа написал моравскому правителю и настаивал на том, что отправление богослужений на славянском языке должно быть прекращено. Тем не менее этот опыт оказался весьма полезным, когда пришлось применить его к ближайшему соседу Византии – Болгарии.
* * *
Со времен договора 816 года византийцы и болгары в течение многих десятилетий жили в мире. Однако в 860-е, после эффектной победы над арабами в битве при Посоне, к византийцам вернулась былая самоуверенность, а поражение 811 года подзабылось. Поэтому, когда кесарь Варда и его окружение узнали, что болгарский хан Борис в целях разделения Моравии заключил союз с Людовиком Немецким, они заняли воинственную позицию, поскольку решили, что этот альянс грозит усилением франкского влияния в регионе, который Константинополь считал по праву своим. В 864 году византийская армия подошла к границе с Болгарией, а флот курсировал вдоль побережья Черного моря. Кампания в корне отличалась от похода 811 года. Как и Крум, Борис решил не рисковать, ввязываясь в военные действия, и предложил начать переговоры. В его стране царил голод, и он понял, что в сложившихся обстоятельствах не сможет оказать серьезное сопротивление. На этот раз предложение было принято, и никаких попыток разрушить Плиску, как это сделал Никифор I, предпринимать не стали. Напротив, дело, кажется, обошлось вовсе без битв и какого-либо кровопролития. Условия договора тоже были весьма удивительными. Византийцы не потребовали ни земель, ни дани. Все, чего они хотели, – это чтобы Борис отказался от союза с франками и принял христианскую веру. В следующем году из Константинополя в Плиску был отправлен епископ, чтобы крестить хана, а с ним прибыло и длинное письмо от Фотия с наставлениями новообращенному. Возле ханского дворца в Плиске начались работы по возведению церкви.
Все это могло показаться недостаточным с учетом военных приготовлений и расходов на кампанию, но Варда и Фотий знали, что делают. Крестным отцом Бориса стал император Михаил, и, приняв это, Борис фактически признал над собой власть императора и союз его государства с Константинополем, а не с Восточно-Франкским королевством. Это не означает, что обращение Бориса было неискренним и диктовалось исключительно политической целесообразностью. Судя по всему, хан стал проявлять интерес к христианству задолго до того, как византийцы заставили его креститься, и позже он добровольно отрекся от престола и стал монахом. Но в то же время его обращение было вопросом международной политики, а не только личных религиозных убеждений. Поэтому Варда и Фотий едва ли могли наивно полагать, что церемония крещения поставит в этом деле точку. Когда непосредственная угроза миновала, Борис начал опасаться, что слишком сильно поступился независимостью и подорвал свой авторитет у собственного народа. Некоторые из его приближенных тоже приняли христианство, но многие продолжали настаивать на сохранении традиционного язычества. Недовольство вызывал и отказ от союза с франками, и византийское духовенство, которое прибыло, чтобы обращать население, воспринималось как посланники византийского императора, чье стремление вернуть Болгарию в состав империи ни для кого не было тайной. Через несколько месяцев после крещения Бориса вспыхнул серьезный бунт, и подавить его удалось, только когда Борис безжалостно казнил 52 зачинщика вместе с детьми. Но после этого ему все-таки нужно было показать, что принятие христианства не повлекло за собой признания византийского господства. Не прошло и года с его обращения, как он предложил, чтобы новая Болгарская церковь находилась не под юрисдикцией Константинопольского патриарха, а имела своего собственного. Когда же византийские церковные власти отвергли просьбу, он коварно отправил послов в Рим с просьбой к Папе прислать миссионеров на смену священникам из Константинополя.
Со временем в Болгарии победило византийское влияние. В какой-то степени потому, что Константинополь был ближе, чем Рим, и в интересах Болгарии было поддерживать хорошие отношения со своим могущественным соседом. В 870 году Борис пошел на компромисс: решено было, что Болгарскую церковь возглавит не патриарх, а архиепископ, который будет в достаточной степени независим. Еще важнее было то, что в 886 году в Плиску прибыла новая группа византийского духовенства. Это были миссионеры, которым пришлось покинуть Моравию после вторжения Людовика Немецкого. Все они говорили на славянских языках и привезли с собой тексты богослужений и священные Писания на церковнославянском. Борис был в восторге, ибо это позволяло не связывать веру с культурным и политическим подчинением византийскому императору. Он побеседовал с возглавлявшими миссию византийскими монахами Климентом и Наумом и поручил им проповедовать новую религию. Наум остался в Плиске, а Климент был отправлен в западный македонский город Охрид, где перед ним стояла незавидная задача обращать и учить славянское население. Невероятно, но благодаря самоотверженному труду и силе личности он преуспел в этом. Наум не только проповедовал местным крестьянам, но также привез им новые сорта плодовых деревьев из южных византийских провинций, чтобы сделать их жизнь лучше. Он обучал местное духовенство, и, вероятно, именно ему принадлежит заслуга разработки более простой славянской письменности, так называемой кириллицы, которая в конечном итоге заменила глаголицу. К тому времени, когда Климент умер, к 916 году, небольшое поселение на берегу озера Охрид превратилось в центр славянской христианской культуры, место, где греческие церковные тексты переводили на славянский язык и писали иконы в византийском стиле. По всей Болгарии строились храмы того же крестово-купольного типа, что был принят в то время в Византии. Внутри они были украшены фресками с сюжетами и образами икон, и зачастую это были работы византийских монахов-иконописцев. Болгария сохранила свою независимость, но была включена в культурную орбиту Византии.
* * *
К тому времени, когда Охрид начал развиваться как культурный центр, Варда и Фотий уже не были у власти. Оба они лишились ее вскоре после крещения хана Бориса, поскольку в то время, пока они занимались делами Болгарии и Моравии, появился новый претендент на осуществление властных полномочий от имени Михаила III. В отличие от Феодоры, Феоктиста и Варды, он не принадлежал к дворцовым кругам. Это был фракийский крестьянин Василий, приехавший в Константинополь на поиски счастья. Он нашел работу в доме Феофила, родственника кесаря Варды, и дослужился до должности главного конюха. Однажды вечером Василий присутствовал при том, как Варда и Феофил принимали посланников болгар. Выпив вина, гости стали хвастаться, что они привезли с собой из Болгарии борца, которому нет равных, на что Феофил заявил, что его слуга Василий будет ему не по зубам. Столы раздвинули, и два борца схватились. К удивлению зрителей, Василий поднял гигантского болгарина и с оглушительным грохотом обрушил на один из столов.
Известие об этом происшествии вскоре дошло до ушей Михаила III, а некоторое время спустя, когда Феофил и Михаил охотились вместе, лошадь императора понесла и Василию удалось остановить ее. Впечатленный талантами Василия, Михаил взял его к себе на службу, и тот стал его постоянным спутником. Император забрал Василия из конюшни и даровал ему придворную должность паракимомена, а также жену из высшего класса, одну из своих бывших наложниц. Таким образом Михаил нашел лидера для той партии при дворе, которая всегда ненавидела Варду и ждала момента для нанесения удара. Весной 866 года Михаил и Варда отправились с флотом на юг по Эгейскому морю, чтобы вернуть остров Крит, освободив его от арабского владычества. Однажды ночью, когда корабли стояли на якоре, а император и кесарь высадились на берег для ночлега, группа заговорщиков, в числе которых был Василий, ворвалась в императорский шатер, где Варда корпел над счетами, и зарубила его. Едва ли все заговорщики рассчитывали, что недавний конюх окажется единственным, кто будет претендовать на место Варды, но они не взяли в расчет волю императора. Не позже чем через месяц после смерти Варды Михаил сделал Василия своим приемным сыном, и на пышной церемонии в соборе Святой Софии тот был коронован как император-соправитель. Тем самым Михаил подписал себе смертный приговор. Василий и его сторонники прекрасно понимали, что, покуда Михаил стоит у них на пути, они не могут быть уверены в своем будущем. И уже в следующем году, сентябрьской ночью, когда пьяный Михаил спал в своей кровати во дворце Святого Маманта, заговорщики ворвались к нему в покои и убили его. На следующее утро Василий был провозглашен императором. Он вышел из Большого дворца, бросая в толпу золотые монеты. Как Василий I он стал основателем Македонской династии, которая будет править Византией, прямо или косвенно, до 1056 года.
После такого поворота событий Фотий остался в одиночестве, ибо он с самого начала был ставленником Варды. Кроме того, он имел смелость осудить Василия за убийство Михаила и не допустить нового императора к причастию. Василий решил избавиться от него. Фотий был не только пережитком прежнего режима, но также и помехой. А поскольку многие в византийской церкви, а также Папа Римский до сих пор считали Фотия узурпатором из-за того, каким образом он был возведен в патриарший сан, в ноябре 867 года Василий низложил его, сослал в монастырь и восстановил на престоле предыдущего патриарха, Игнатия.
Отстранив от власти Варду и Фотия, Василий, однако, продолжил проводить их политическую линию в отношении славянских соседей Византии, убеждая хана Бориса оставить заигрывания с Римом и полностью войти в орбиту Византии. В 870-е еще один славянский народ, сербы, направил в Константинополь послов с просьбой прислать к ним миссионеров, чтобы обращать их в христианство. Сербы, конечно же, тоже занимали земли, прежде принадлежавшие Византии, но надежды вернуть их не было, так как они были отрезаны от империи Болгарским ханством. Поэтому Василий был рад отправить туда миссионеров, ведь крещение в византийскую веру подразумевало признание господства Константинополя. С миссионерами в Сербию пришли и богослужение на церковнославянском, и переведенное на этот язык Священное Писание, и кириллица с глаголицей, и византийский стиль церковной архитектуры и внутреннего убранства. Учитывая такую преемственность в политике, неудивительно, что в 870-е годы Василий вернул Фотия из изгнания и сделал его наставником своего маленького сына Льва. Когда в 877 году Игнатий умер, Фотий вновь стал патриархом Константинопольским и пребывал на престоле до 886 года, когда был низложен и сослан вновь – на этот раз сыном и преемником Василия Львом VI (правил в 886–912 гг.), который, похоже, не испытывал никакой благодарности к своему бывшему воспитателю. Некоторым утешением для Фотия, который провел свои последние годы в изгнании (умер в 893 г.), могло служить то, что на Балканах установилось наконец равновесие и произошло это в немалой степени благодаря ему.
* * *
Равновесие это, однако, не продержалось долго. Пусть Болгария уже была вовлечена в культурную орбиту Византии, это не означало полной нейтрализации угрозы с ее стороны. В начале Х века из-за болгарского хана Симеона Византия оказалась в наиболее опасном положении со времен арабской осады 717–718 годов. И дело было не в том, что Симеон ненавидел соседнюю империю. Наоборот, он любил ее и восхищался ею. Симеон хорошо знал Константинополь, потому что его отец Борис отправил его туда получать образование. Он выучил греческий и не понаслышке знал византийский двор с его пышностью и церемониалом. Когда он вернулся домой, Плиска, должно быть, показалась ему мрачной и непривлекательной. В 893 году, после свержения его брата-язычника Владимира, Симеон взошел на престол и начал обустраивать свою страну наподобие Византии. Из Плиски столица была перенесена в Преслав, который должен был стать не менее впечатляющим городом, чем Константинополь. Из византийских провинций привезли мастеров, чтобы построить оборонительные стены и множество прекрасных церквей. Самой великолепной из них стала Золотая, названная так из-за позолоченного купола. Также был построен новый большой ханский дворец, из которого Симеон рассылал свои указы с печатью, изображавшей его очень похожим на византийского императора. Рядом с дворцом была построена еще одна резиденция: Симеон, как и его отец, надеялся, что в Болгарии вскоре будет свой патриарх, и заранее подготовился к этому.
В 913 году, когда Византия отказалась платить Болгарии ежегодную дань, которой ее обложили в результате предыдущих «торговых войн» из-за таможенных пошлин, Симеон пошел на нее войной.
До стен Константинополя его армия добралась, не встречая серьезного отпора, так как в ту пору государство было ослаблено внутренней политической ситуацией. Император Константин VII был семилетним ребенком, и делами правления занимался регентский совет. Вопреки обычной практике, мать Константина Зоя не стала его главой. Церковь признала недействительным ее брак с отцом Константина Львом VI, так как Зоя была его четвертой женой, а православие запрещало четвертые браки. Поэтому она осталась в стороне, а регентский совет возглавил патриарх Николай Мистик, бывший воспитанник Фотия.
Когда армия болгар встала лагерем под стенами Константинополя, патриарх понял, что иного выхода, чем пойти на переговоры, нет, и спросил у Симеона, каковы его условия. Любопытно, что Симеон повел себя так же, как Варда и Фотий, когда в 864 году они вышли победителями. Он потребовал не сокровищ или земель, ему нужно было нечто более символичное: чтобы юный Константин Багрянородный женился на одной из его дочерей, а его самого патриарх короновал бы как императора. Первое требование не было беспрецедентным, поскольку раньше византийские императоры, например Лев III, уже заключали аналогичные брачные союзы с хазарами. Второе, однако, было чем-то неслыханным. В 811 году Круму даже в голову не приходило возжелать чего-то подобного, хотя его положение было не менее выигрышным. Настаивать на императорской коронации мог только человек, глубоко приверженный византийским ценностям и потому стремящийся взойти на верхнюю ступень иерархии правителей. Не видя иного выхода, патриарх согласился на оба требования. Симеон отобедал со своим будущим зятем Константином Багрянородным, после чего за стенами Константинополя прошла церемония коронации. С этого момента Симеон считал себя императором.
Он упразднил титул хана, приняв вместо него другой – царь (славянское наименование цезаря), а на своих свинцовых печатях, которыми скреплялись документы, называл себя василевсом, используя слово, которым своего императора обозначали византийцы.
Достигнув своих целей, Симеон вернулся в болгарские земли, но он недооценил превратности византийской придворной политики. Через несколько месяцев после его коронации патриарх неосмотрительно позволил императрице Зое вернуться во дворец, потому что маленький Константин тосковал по матери. Однако, оказавшись в Константинополе, Зоя с помощью сторонников сместила патриарха и заняла свое законное место во главе совета. Одним из первых ее деяний стала отмена условий перемирия, согласованных с Симеоном. Помолвка Константина VII была разорвана, и сторонники Зои начали говорить, что коронация была недействительной, поскольку патриарх в последний момент отложил корону и надел на голову Симеона собственный церковный головной убор, а коленопреклоненный правитель Болгарии не заметил этого. В Константинополе воцарились воинственные настроения, и императрица решила раз и навсегда покончить с притязаниями Симеона. Летом 917 года большие силы, состоящие из войск фем и тагматы, двинулись на север и встретились с армией Симеона у города Ахелой на черноморском побережье. Результат этой битвы показывает, почему византийцы, как правило, избегали генеральных сражений. Изначально они располагали преобладающими силами, но их союзники-печенеги не смогли прибыть из-за склоки между командирами кораблей, которые должны были переправить их к месту битвы. Когда же распространился слух, что их командир убит, византийские войска запаниковали и рассеялись, позволив болгарам перейти в контрнаступление и нанести им поражение столь же катастрофическое, как и в 811 году. Византийская армия вновь была почти уничтожена.
Эта победа позволила Симеону взять под контроль все Балканы почти до самого Коринфского залива и объявить себя отныне императором ромеев и болгар, а архиепископа Болгарии – патриархом. Однако, как случалось со многими до него, амбиции Симеона разбились о неприступность стен Константинополя и изворотливую византийскую дипломатию. Он хорошо понимал, что его притязания на императорский титул бесплодны, пока он не захватил столицу Византии, а победа при Ахелое не приблизила его к этой цели. Понимая, что для того, чтобы получить шанс захватить Константинополь, ему нужен флот, Симеон отправил послов в Фатимидский халифат в Тунисе, предложив напасть на византийцев совместно. Однако по дороге домой корабль, на котором плыли послы, захватило калабрийское судно. А поскольку калабрийцы были подданными византийского императора, пленных отправили в Константинополь. Там болгарских послов бросили в темницу, а к арабам отнеслись как к почетным гостям. Их накормили, напоили и отправили домой с внушительным подарком халифу, фактически с взяткой, которая должна была убедить его никуда не посылать свой флот. Одновременно с этим врагам болгар на севере, сербам и хорватам, заплатили, чтобы они напали на Симеона, и такая тактика позволяла сдерживать его, пока он не пойдет на соглашение…
Но затем византийская придворная политика совершила еще один из своих бесчисленных зигзагов. В 919 году императрицу Зою удалили от власти, и регентом молодого императора стал друнгарий (командующий) византийского флота Роман Лакапин. Как мы увидим в следующей главе, Лакапин не собирался быть только главой совета и провозгласил себя императором, соправителем законного представителя Македонской династии Константина Багрянородного. Именно Роман пришел в 924 году к соглашению с Симеоном, обручив свою внучку с сыном Симеона Петром и признав Симеона царем, настояв, однако, на том, что это было меньшей честью, чем называться императором ромеев. Когда три года спустя Симеон скоропостижно скончался от сердечного приступа, угроза была наконец нейтрализована, так как его сын Петр отнюдь не был таким грозным воителем. Тем не менее ради сохранения мира и спокойствия византийцы продолжали называть его царем и ежегодно подносили ему дары в виде золота.
С точки зрения византийцев, хотя Болгария и продолжала оккупировать территорию, которая по праву принадлежала им, был достигнут модус вивенди, который устраивал обе стороны. Болгары гарантировали себе безопасность, будучи союзниками самой могучей державы в регионе, и в то же время сохранили независимость, не попав под прямое императорское правление. Византийцы же сумели отстоять свою политическую теорию, согласно которой их властители были римскими императорами, ниспосланными на землю, чтобы защищать весь христианский народ. Только теперь они говорили об императоре как о главе семьи христианских государей. В этой семье была строго определенная иерархия. Византийский император находился на ее вершине. Ниже были его сыновья, далее в списке – главы государств, бывших союзниками или принявших христианство из Константинополя. Затем шли дружественные народы, добившиеся взаимопонимания с императором, даже если они были язычниками, мусульманами или христианами, не входящими в византийскую сферу влияния. Особое место в этой иерархии получили болгары. Когда болгарские посланники посещали Константинополь, они занимали очень достойное место за столом во время пиров, хотя оно могло меняться в зависимости от того, насколько теплыми были на данный момент отношения. Эта тщательно выстроенная иерархия, подкрепленная церемониями и дипломатическими подношениями, создавала империи некую мистическую ауру в глазах гораздо менее искушенных северных балканцев, и духовный авторитет Византии был не менее действенным, чем военная сила.
* * *
Оставалась, однако, проблема русских. На Северных Балканах угрозой применения силы болгар удалось вовлечь в византийскую орбиту даже несмотря на то, что в тех двух случаях, когда угроза была исполнена, последствия оказались катастрофическими для самих византийцев. Но в отношении русских такие угрозы были недейственны, так как их столица Киев находилась слишком далеко. После нападения 860 года были предприняты усилия, чтобы обратить русских в христианство. В 874 году в Киев отправили архиепископа, и Фотий даже хвалился тем, что русские стали «подданными и друзьями» империи. Такие заявления оказались преждевременными. Новообращенные там были, и до 944 года в Киеве даже действовал христианский храм, но, поскольку сам князь Киевский оставался язычником, процесс шел крайне медленно. Византийцы извлекли все возможное из ситуации, когда в 957 году Ольга, вдова князя Игоря, правившая в Киеве как регент ее сына Святослава, посетила Константинополь. Ей был оказан пышный прием. Ольга сидела за золотым столом вместе с императорской семьей и была приглашена занять высокое место в византийской иерархии государств. Потом она была крещена патриархом Константинополя и уехала, одаренная золотом и шелками. Но, несмотря на все эти усилия, крещение Ольги не привело к обращению русского народа в целом. Возможно, она, как и болгарский хан Борис, опасалась, что принятие христианства из Константинополя приведет к потере независимости, и вскоре после своего визита Ольга пригласила в Киев христианских миссионеров из Германии. В любом случае ее сын Святослав открыто презирал христианство, и, как только он повзрослел и стал править самостоятельно, шансов на дальнейшие преобразования не осталось.
Крещение Руси произошло только при следующем Киевском князе, сыне Святослава Владимире. Правда, на первый взгляд он, как и его отец, не производил впечатления человека, который не просто обратится в христианство, но и впоследствии будет причислен к лику святых. К моменту восшествия на Киевский княжеский престол он уже был братоубийцей и имел гарем из четырех жен и 800 наложниц. Как и его отец, он был ярым язычником и воздвиг в Киеве новое капище с идолами шести главных богов. Но, как и в случае с болгарским ханом, обращение Владимира было вызвано как духовными, так и политическими соображениями. Духовные мотивы, изложенные в летописи[4], вероятно, вымышлены, но зерно истины в повествовании наверняка содержится. Примерно в 987 году Владимир почувствовал, что настало время выбрать иную, более достойную веру для себя и своего народа, чем язычество предков. Узнав об этом, в Киев прибыли несколько групп миссионеров. Однако Владимир не впечатлился ни одной из предложенных религий. Ислам перестал интересовать его, как только выяснилось, что у мусульман запрещен алкоголь. Иудаизм мало кто мог проповедовать, так как его приверженцы утратили свои земли и были разбросаны по всему миру. Христианские миссионеры, прибывшие от Папы Римского, также не вдохновили его, зато со священником, присланным из Константинополя, у князя состоялась долгая беседа. Все еще сомневаясь, Владимир послал десять доверенных послов для изучения основных мировых религий с тем, чтобы сделать свой выбор на основе их доклада. Сперва они отправились в соседний Хорезм, к тюркам, где был принят ислам. Посланники посещали мечеть, но в пользу ислама не склонились: «Нет веселья в них, но печаль и смрад велик. И нет ничего доброго в их учении». Богослужение в католическом соборе в Германии также не произвело впечатления: «Нет в нем никакой красоты». И наконец, много повидавшие посланники прибыли в Константинополь, где их приветствовал сам император и дал им возможность поприсутствовать на литургии в соборе Святой Софии. На этот раз все было иначе. Красота и зрелищность церемонии, мозаики, фрески и иконы – все это ошеломило посланников: «И не знали – на небе или на земле мы: ибо нет на земле такого зрелища и красоты такой, и не знаем, как и рассказать об этом, – знаем мы только, что пребывает там Бог с людьми». Столь эмоциональная реакция на визуальную составляющую византийской религии, результат победы иконопочитателей, вполне могла повлиять на решение Владимира принять христианство из Константинополя.
Но в конце концов больше всего на его решение повлияли, вероятно, материальные и политические соображения, поскольку дружеские связи с византийцами могли принести ощутимую выгоду. Русь не только процветала от торговли с Константинополем: русские воины нанимались в Византии на службу, а союз со столь богатой и могущественной державой даровал престиж, который выделял киевских князей среди соседей. В 987 году появилась возможность усилить эти преимущества. Один из византийских полководцев, Варда Фока, организовал мятеж против молодого византийского императора Василия II (правил в 976–1025 гг.). Не имея войска, Василий отправил к Владимиру просьбу о помощи и, будучи в отчаянном положении, пообещал за нее не только обычную денежную выплату, но и руку его сестры Анны. Владимир послал в Византию 6000 солдат, и мятеж был подавлен. Теперь Киевский князь мог жениться на Анне, но необходимо было выполнить еще одно условие: Владимир должен был креститься сам и крестить свой народ. Это было жесткое условие, но престиж брака с сестрой правящего византийского императора стоил того, поэтому Владимир принял крещение и отпустил своих жен и наложниц. В авторитарных обществах, таких как средневековая Русь, если уж правитель обращался в христианство, остальное не составляло труда. По всему Киеву были разосланы вестники, объявлявшие, что те, кто на следующий день не пойдет к Днепру, рискуют серьезно не угодить князю. На другой день берега были заполнены людьми. Зная, что от них требуется, они вошли в воду. Группа специально прибывших византийских священников совершила массовое крещение. Между тем на холме над городом идол Перуна, бога-громовержца, с серебряной головой и золотыми усами, повергли наземь и лошадьми потащили вниз, к реке. Прежде чем скинуть его в воду, 12 дружинников побили идола палками, а потом его понесло течением, он достиг днепровских порогов и скрылся из виду.
Как и в случае с Болгарией, обращение русских в христианство не означало полного прекращения боевых действий между Русью и Византией. В 1043 году сын Владимира Ярослав послал флот, чтобы напасть на Константинополь, после того как там был убит в драке русский купец. Повторилась катастрофа столетней давности: русские были разбиты в проливе Босфор, и лишь очень немногие из их кораблей сумели спастись. Впоследствии два общества сосуществовали мирно, а религиозная культура Руси развивалась именно по византийскому образцу. Сразу же после крещения Владимира в 989 году[5] в Киеве была заложена церковь Успения Пресвятой Богородицы, а в 1037 году – еще один храм, посвященный Премудрости Божией, явно в подражание Святой Софии Константинопольской. На строительство этого храма в византийском стиле ушло около 20 лет, мозаики и фрески внутри были, вероятно, выполнены византийскими художниками. Священники, священные сосуды, мощи и иконы – все было из Константинополя. Но богослужения совершались на славянском языке по книгам, написанным на кириллице.
Русы стали частыми гостями в Константинополе, и не только купцы. Наемные русские воины служили личными телохранителями императора, варягами, вооруженными тяжелыми топорами. Также русы приезжали в качестве паломников, жаждущих приложиться к многочисленным мощам святых в церквях города. Самым высокопоставленным из них, возможно, даже дозволялось увидеть коллекцию в храме Богородицы Фарской. На этих паломников Константинополь производил впечатление не менее сильное, чем на посланников Владимира в 980-х годах. Один такой паломник, Добрыня Ядрейкович, который впоследствии стал архиепископом Новгородским Антонием, написал книгу о поездке, совершенной им в 1200 году. В мельчайших подробностях он перечислил все мозаики, иконы, фрески и святые мощи, которые ему довелось увидеть. В соборе Святой Софии ему показали то, что, как он искренне верил, было Скрижалями Завета, данными Моисею на горе Синай, и часть манны, падавшей с неба израильтянам во время их хождения по пустыне.
Правда, не все русские паломники питали должное уважение к святому месту. Один из них высек на мраморной балюстраде в галерее слова: «Господи, спаси раба Твоего Филиппа, сына Никиты, раба Киприана, митрополита Киевского и всея Руси». Впрочем, это был весь ущерб, что нанес Филипп, в отличие от его предков в 870 году, и сам факт того, что он был там, что он мог оставить эту надпись и что у него был для этого алфавит – все это свидетельства включения Руси в византийскую культурную орбиту. В конце концов Византия покорила Север – силой не оружия, но дипломатии, а также своей удивительной визуальной и письменной христианской культурой. Возможно, это было самое главное ее достижение.
Глава 6
Пути славы
Мы из фемы Анатолик, из знатной ромейской семьи, отец наш из Киннамадов, а мать наша – урожденная Дукиня, из семьи Константина…
Дигенис Акрит
К осени 904 года византийцы еще не оправились от тяжелого поражения, которое они потерпели летом. Арабский флот отправился из Сирии в дерзкий налет на Фессалоники. Второй по значению город империи был хорошо укреплен и в прошлом успешно отражал многочисленные нападения славян с суши. Арабы, однако, нашли брешь в обороне со стороны моря, несмотря на тяжелые цепи, которые закрывали вход в гавань. Захватив и разграбив город, они согнали около 20 000 молодых людей и вывезли их на Крит, где продали в рабство. Поэтому император и его советники в Большом дворце возрадовались, когда пришло известие о скромной победе, одержанной на восточной границе. Небольшая византийская армия продвинулась к постоянно оспариваемому городу Германикия, где была атакована объединенными арабскими силами из Мопсуестии и Тарса. Заметно проигрывая в численности, византийцы сражались мужественно, прогнали врагов и благополучно вернулись из похода с трофеями.
Командовал ими некий Андроник Дука. Вероятно, один из предков Андроника носил титул Дука (что соответствует латинскому Dux – лидер, предводитель), и титул превратился в фамилию, передаваемую по наследству. К началу Х века все больше и больше видных византийцев использовали не только имена, но и фамилии. Семейство Дук было одним из многих известных кланов, появившихся в Малой Азии, где они владели значительными земельными участками и соперничали друг с другом в набегах на арабских соседей. Их идеал войны в виде регулярных рейдов по ту сторону границы и обратно породил яркий фольклор, рассказывающий о подвигах этих кланов. В конце концов на основе этого фольклора была создана эпическая поэма «Дигенис Акрит»[6], воспевающая дерзкие подвиги одноименного героя в его войнах против неверных. Сын мусульманского эмира и христианки – дочери византийского полководца, Дигенис отличался всеми добродетелями рыцаря Круглого стола: верностью императору, глубокой верой в бога и беззаветной преданностью друзьям. Но, кроме того, он обладал нечеловеческой силой и мог руками разорвать льва надвое. Победив всех своих врагов, Дигенис поселился в роскошном дворце, построенном на берегу Евфрата. Его реальные прототипы, возможно, не отличались такой силой и столькими добродетелями, но их набеги в Сирию тоже бывали весьма успешны.
Эта новая военная аристократия могла нападать на соседей– арабов безнаказанно, потому что старый враг, Аббасидский халифат, вступал в период упадка. Дни, когда халифы сами водили свое войско в Таврские горы, давно миновали, потому что более важные дела удерживали правителей дома. Соперничающие арабские группировки постоянно возводили на престол и свергали все новых халифов, и, чтобы закрепить свое положение, властители опирались на рабов-тюрков из Центральной Азии, которые составляли дворцовую гвардию. Они хранили верность хозяину и могли защитить его в случае покушения или попытки мятежа, но это не решало проблему полностью. Тюрки составляли явное меньшинство среди преобладающего арабского населения, и, поскольку от халифа полностью зависели их средства к существованию, они должны были быть уверены в том, что на престоле сидит человек, готовый соблюдать их интересы. Следовательно, они сами регулярно свергали неугодных халифов и ставили на их место других, казавшихся им более подходящими. Политическая нестабильность сопровождалась экономическим спадом. Богатство Месопотамии основывалось на сложной системе поливного земледелия. На этих работах были заняты африканские рабы, а между 869 и 883 годами они несколько раз поднимали восстания. На подавление бунтов бросали многочисленные войска, и это, а также ущерб, нанесенный системе орошения и земледелия, повергли государство в экономический кризис. К 930 году халиф был уже не в состоянии платить своим солдатам.
Слабая центральная власть неизбежно вела к сепаратизму на окраинах, усугублявшемуся религиозными различиями. В 909 году автономный, но проаббасидский режим в Северной Африке был свергнут Фатимидами, мусульманами-шиитами, которые не считали Аббасидов потомками Пророка и законными правителями всех правоверных. Именно Фатимид вел с Симеоном, царем Болгарии, переговоры, которые так встревожили византийцев.
Слабость халифата привела и к изменению ситуации на восточной границе Византии. Защита арабских земель и вторжения на византийскую территорию были отданы на откуп наместникам, назначаемым из Багдада. Со временем они стали полностью независимыми от халифа эмирами, и к 920-м годам главной силой, противостоящей византийцам на Востоке, оказались Хамданиды, чей независимый эмират находился сначала в Мосуле, а затем в Алеппо. Хамданиды были богаты и воинственны, но они не могли бросить на борьбу с византийцами такие ресурсы, какими располагал в зените своего могущества халифат.
В то время как правители Византии были заняты противостоянием с Симеоном, царем Болгарии, в Малой Азии находились воители, которые пользовались возможностями, открывшимися на Востоке. Человеком, возглавившим контрнаступление, был Иоанн Куркуас, семья которого владела землями вокруг Докеи в феме Армениакон. В 919 году он помог Роману Лакапину захватить власть в Константинополе, и наградой ему стало назначение на относительно новый пост доместика восточных схол – главнокомандующего армии на восточной границе. Одновременно с этим постом появился и новый вид войск, более востребованный в изменившихся условиях. По мере того как Византия переходила на восточной границе от обороны к наступлению, прежние войска фем все больше морально устаревали. Они были созданы для того, чтобы отражать нападения арабов на земли Малой Азии, не перенося боевые действия на территорию противника за Таврские горы. Их солдаты были одновременно земледельцами, что обеспечивало им пропитание. Вместо этих войск стала расширяться регулярная армия, тагмата, основанная Константином V. Этим солдатам платили жалованье из имперской казны, а не наделяли земельными участками, и улучшение их экономического положения вызвало приток желающих записаться в войско. Среди вербовавшихся в этот элитный полк оказывалось все больше чужеземцев, рожденных за пределами Византийской империи. Особенно много было русов, но встречались даже и арабы. Анема, сын эмира Крита, входил в число императорских стражников и погиб, сражаясь за императора в Болгарии в 971 году. Появление на службе наемников не было признаком слабости или упадка, но следствием экономического возрождения, позволившего византийцам покупать лучших солдат, а также их исключительной способности интегрировать чужаков и обращать их воинственность себе на пользу. Роль тагматы также менялась. Раньше ее полки – тагмы – базировались вокруг Константинополя, во многом на тот случай, если взбунтуются стратиги фем, но теперь они переместились на восточные окраины, где от них было больше пользы. Командовал ими доместик схол, так что Куркуас полностью контролировал императорскую армию на востоке и потому был влиятельнее, чем стратиги фем.
В течение 920-х годов Куркуас регулярно совершал набеги на приграничные арабские города, но его главной целью была Мелитена, которая много лет служила арабам надежным убежищем на западе Таврских гор во время их рейдов в Малую Азию. В мае 934 года Куркуас вторгся на земли Мелитены, захватил их и осадил город, и в конце концов губернатор сдался и открыл ворота. Куркуас вручил город и его окрестности императору Роману, который принял их как владение империи, а не разделил земли между воинами, как делалось в прошлом. Так было выгоднее для сбора налогов, позволявших платить элитным войскам. Сделав Мелитену неопасной, Куркуас смог повести свои войска за пределы Византии в Сирию. В 943 году он окружил город Эдесса, находившийся далеко на арабской территории. Понимая, что помощи в ближайшем будущем ждать неоткуда, жители были готовы к переговорам. В обмен на свою безопасность они предложили отдать драгоценный Мандилион, древний плат, на котором сохранился отпечаток лица Христа. Куркуас был рад согласиться и, сняв осаду, ушел в Таврские горы. Реликвию торжественно привезли в Константинополь в августе 944 года и поместили в храме Богородицы Фарской. Для византийцев обладание Мандилионом оказалось значимее, чем взятие Мелитены. Куркуас стал героем, и о нем и его победах даже был написан труд в восьми томах. Но нашлись и те, кто взирал на успехи Куркуаса с тревогой. Пока на востоке империи добывались победы, в Большом Константинопольском дворце события развивались своим чередом.
* * *
К началу Х века, каким бы кровавым и компрометирующим ни было их воцарение, Македоняне считались признанной правящей династией. Она сумела пережить и царствование малолетнего Константина VII, и сомнения по поводу законности наследования им императорского титула, и разгромное поражение от хана Симеона при Ахелое в 917 году. Уже три поколения сменилось со времен Василия I, захватившего власть в 867 году, и все императоры династии целенаправленно проводили политику престолонаследия. Схемы вроде тех, что привели Маврикия к власти через брак в 582 году, были хороши, но оставляли много места для случайностей. Куда безопаснее было назначать преемника задолго до смерти императора. Чтобы не возникало сомнений, кто может претендовать на это, со времен Константина V в Большом Константинопольском дворце имелся специальный зал с окнами, выходившими на Босфор. Его стены были облицованы порфиром – редким мрамором, который добывался в одном-единственном месте в Египте. Мрамор был пурпурного цвета (со времен Римской империи – цвет императорской власти) и усеян белыми крапинками. В этом зале рожали императрицы. Поэтому сын императора назывался «багрянородным», или «порфирородным», то есть «рожденным в Порфире», и со временем народ Константинополя уверовал в то, что истинный император – тот, кто появился на свет именно в этом зале. Константин VII, хотя и родился в четвертом браке императора, был все-таки багрянородным, и потому, когда амбициозный друнгарий флота Роман Лакапин совершил в 919 году переворот, он не мог попросту избавиться от него, как Фока от Маврикия или Ираклий от Фоки. Вместо этого Роман вынужден был поступить более осторожно: он выдал замуж за Константина свою дочь и тем самым связал свою семью с законной династией. А полтора года спустя провозгласил себя кесарем, что было на ступень ниже, чем император. Только в декабре 920 года Роман был коронован как император в соборе Святой Софии, но даже тогда он не сменил Константина Багрянородного, а правил совместно с ним. Несомненно, Роман рассчитывал, что это не продлится вечно. В свое время его династия, Лакапины, должна была сменить Македонян, и он готовился к этому дню, короновав также своего сына Христофора. Но пока что на золотых монетах оба императора изображались рядом, стоящие бок о бок и держащие крест. Правда, Роман следил за тем, чтобы его изображение было крупнее, чем Константиново.
Но, опытный политик, Роман все-таки просчитался. Его династии не суждено было сменить Македонян. Все рухнуло в конце 944 года. Сыновья Романа, устав ждать, свергли своего отца и заточили его в монастырь. Точно так же они хотели поступить с Константином VII, а затем стать правящими императорами, но, когда весть об этом разнеслась по городским улицам, приверженные Македонской династии жители Константинополя решили вмешаться в происходящее. Разъяренная толпа собралась у Медных ворот Большого дворца, требуя, чтобы ей показали императора Константина, живого и здорового. Только когда Константин появился с непокрытой головой, чтобы его можно было узнать, люди разошлись. Планы братьев Лакапинов сорвались, и им оставалось лишь беспомощно дожидаться, когда Константин при поддержке своих сторонников схватит их и отправит в изгнание. После этого с 945-го до самой своей смерти в 959 году Константин Багрянородный правил единолично, и Македонская династия продолжилась. Именно Константин произнес политическую эпитафию Роману I: он оказался успешным воином и дипломатом, сумевшим дать отпор царю Симеону, но в других отношениях был «простым неграмотным человеком, не принадлежащим к тем, кто с детства воспитывался в царских покоях».
* * *
Сохранение Македонской династии обеспечило продолжение того курса, которого в предыдущем столетии придерживались Фотий, Варда и их окружение. Его сторонники, как правило, имели классическое образование, вероятно полученное в Магнаврской школе, но при этом ни в коей мере не были далекими от мира учеными мужами. Их подход к защите империи был, напротив, исключительно практичным. Стоящая на пути миграций народов Византия не могла обеспечивать свою безопасность одной лишь военной силой. Вместо этого она должна была управлять своими врагами, сталкивая одного с другим и включая их, когда возможно, в духовную и религиозную орбиты империи. Война считалась неприятной необходимостью, на которую решались лишь в крайнем случае. Этот подход был приведен в систему и изложен в целом ряде практических руководств, составлявшихся при византийском дворе во времена правления Льва VI и Константина VII. Так, трактат «Тактика»[7] Льва VI олицетворяет глубокое недоверие к полномасштабным военным действиям и предлагает более мудрые альтернативы:
«Полезно наносить противнику ущерб путем обмана, набегов, голода, вредить ему в течение долгого времени частыми нападениями и другими действиями. Никогда не давайте вовлечь вас в решающую битву. Мы видим, что чаще всего успех достигается везением, а не храбростью… Многократных побед над врагами можно добиться и без войны, с помощью денег. Если у них есть другие враги… предложение денег должно побудить их начать войну против ваших противников».
Еще более четко эти альтернативы были описаны Константином VII в трактате «Об управлении империей»[8], дипломатическом руководстве, которое он оставил своему сыну, Роману. В нем рассказывается о народах, живших на границах империи, и даются советы относительно того, как лучше держать их в узде. В случае с русами и болгарами лучшей стратегией была ежегодная плата печенегам за то, чтобы в случае необходимости они нападали на болгар, переправляясь через Дунай, или перекрывали Днепр, по которому русы попадали в Черное море. Если же сами печенеги вдруг пошли бы на Византию, надо было обращаться к их соседям узам. И тех же узов, а также аланов можно было в случае чего использовать против традиционных союзников Византии хазар. Но этими дипломатическими маневрами дело не ограничивалось. Для Константина VII и его окружения очень важно было поощрять и укреплять дружественные отношения с соседними народами, и для этого не было способа лучше, чем оказывать им пышный прием в Константинополе. Посланников испанского халифа из рода Омейядов Абд ар-Рахмана III, который был не в ладах со своим соперником Аббасидом в Багдаде, принимали в 946 году в Магнаврском дворце, который специально по этому случаю убрали шелками. Впечатляющий прием был оказан в 957 году Ольге, вдове Киевского князя Игоря, которая подумывала об обращении в христианство: княгиню встречали под звуки органной музыки, а ее сопровождавших одарили серебряными монетами. Константин VII Багрянородный любовно описал эти случаи в руководстве по имперскому церемониалу. Такая щедрость играла свою роль и в военных кампаниях. Константин советовал всегда возить в армейском обозе дорогие шелка, которые могут быть преподнесены в качестве даров по окончании военных действий при заключении мирного договора.
Этот практичный, далекий от героического подход образованной столичной элиты уже доказал свою состоятельность, приведя к развитию славянской письменности и ритуала церковной службы, обращению в христианство болгар и сербов и расширению византийского культурного влияния далеко за пределы границ империи. Но в то же время он способствовал созданию картины мира, в центре которой был Константинополь. Эта концепция разрабатывалась и проводилась в жизнь небольшой группой людей, одинаково хорошо образованных и обитавших в Большом дворце. Для них Константинополь был единственным центром власти, образования и культуры в империи, и они часто относились со свойственным таким людям высокомерием к тем, кто родился за его стенами. Члены этого круга, которые оказывались заброшенными в отдаленные районы империи, оплакивали свою судьбу и с нетерпением ждали дня, когда смогут вернуться в столичный «большой свет». Священник, назначенный епископом небольшого города Синода в Малой Азии, горько жаловался в письме к императору Василию II на условия, в которых он оказался, в том числе на отсутствие хорошего вина:
«У нас не растут оливковые деревья; никто не выращивает их в феме Анатолик. Наш край не знает виноделия, поскольку расположен на значительной высоте. Для топки мы вместо дерева используем специально приготовленный навоз, вещь самую мерзкую и дурнопахнущую; и все необходимое для людей, для здоровых ли или занемогших, мы привозим из фемы Фракиссия, из Атталейи или из самого Константинополя».
Такое мировоззрение и эрудированный прагматизм Константина Багрянородного ярко контрастируют с агрессивной идеологией приграничных военных кланов, выраженной в «Дигенисе Акрите». Очевидная разница видна даже в грамматике и лексике: в то время как Константин Багрянородный пользовался архаичным и высокопарным языком Магнаврской высшей школы, эпическая поэма была написана на разговорном греческом. Иными словами, к середине Х века между столицей и провинциями начал возникать разрыв. Провинциальные наместники крайне недоверчиво относились к Константинополю и императорскому двору с его тщательно разработанным церемониалом и строгой иерархией. Всего этого, как один сановник советовал сыну, следовало избегать, как чумы. Гораздо лучше оставаться в своей провинции:
«Если у тебя есть своя земля, укрепленное место или поместье, где ты являешься владельцем и правителем, не позволяй себе соблазниться золотом, почестями или великими обещаниями императоров … В глазах императора и всех прочих ты будешь оставаться значимой персоной, заслуженной, уважаемой и благородной до тех пор, пока ты, твои дети и дети твоих детей будут оставаться на своей земле и при своей власти».
В свою очередь императоры из Македонской династии и их советники в Константинополе мало доверяли малоазиатским военачальникам, несмотря на все их победы, одерживаемые на границе. Как Юстиниан опасался Велизария, а Лев III и Константин V – стратигов фем, так в начале 900-х годов императоры воспринимали успешных полководцев вроде Андроника Дуки и Иоанна Куркуаса как потенциальных узурпаторов. Имея огромные богатства в виде имений в Малой Азии и командуя большими армиями, готовыми последовать за ними всюду, они могли бы свергнуть Македонян, стоило им только захотеть. И подобные подозрения были вполне обоснованными, потому что не так уж давно наместник провинции предпринимал такую попытку.
Вскоре после того, как в 913 году семилетний Константин VII взошел на престол, Константин Дука, сын Андроника, повел свои войска в столицу. Ночью сторонники, находившиеся внутри, помогли ему войти в город, и группа людей с факелами двинулась в сторону ипподрома, по дороге провозглашая Дуку императором. Но когда они дошли до ворот стадиона, те оказались заперты: жители Константинополя, верные Македонской династии, преградили узурпатору путь. Конюший Дуки, уверенный, что легко разгонит этот сброд, повел отряд вперед, чтобы освободить ворота, но не успел открыть их, как оттуда вылетело копье и поразило его. Тогда Дука решил прорваться в Большой дворец через Медные ворота. Но и там его встретило отчаянное сопротивление со стороны дворцовой стражи. Дука пустил лошадь в галоп перед своими солдатами, чтобы вдохновить их на бой, но забыл, что находится не на равнинах Анатолии: его лошадь поскользнулась на плитах мостовой и сбросила его на землю. Дука потерял сознание, и тут подоспел кто-то из его противников и отрубил ему голову. Скользкая мостовая спасла династию, но Дука подобрался к императору слишком близко. И это было только вопросом времени, когда кто-то еще решит предпринять новую попытку.
Однако в 919 году власть захватил не представитель известного военного клана: Роман Лакапин хоть и дослужился до звания друнгария флота, но был сыном армянского крестьянина. Придя к власти, он не только сохранил Македонскую династию, но и стал чем-то вроде «браконьера, превратившегося в егеря». Не будучи ни военным аристократом, как Дука, ни представителем высокообразованной столичной элиты, он мог беспристрастно взглянуть на отношения между столицей и провинциями и в результате сделал собственные выводы. Поначалу он прославлял и продвигал Иоанна Куркуаса за его победы на Востоке, но в конце концов стал относиться к нему с подозрением. Через несколько месяцев после триумфального возвращения из Эдессы в 944 году Куркуас был внезапно разжалован из доместиков. Но не только клан Куркуасов беспокоил Романа. Он заметил, что многие из могущественных семей Малой Азии обзаводились очень обширными поместьями отчасти за счет того, что скупали землю у местных крестьян. Чем больше земли они приобретали, тем более могущественными становились, и Роман принял меры, чтобы остановить их. В 922 году он ввел закон, призванный помешать тому, чтобы земли крестьян-бедняков попадали в чужие руки. Согласно этому закону, если крестьянин желал продать свою землю, преимущественное право на покупку имели его родственники и соседи. Только если они не хотели или не могли приобрести ее, это мог сделать кто-то еще. Закон этот работал плохо. В 927–928 годах выдалась суровая зима, был голод, и многие аристократы задешево скупили землю отчаявшихся крестьян, так как никто другой был не в состоянии заплатить за нее. Роман ответил на это новым законом, принятым в 934 году и постановившим, что земли, купленные менее чем за половину справедливой цены, должны быть возвращены первоначальному владельцу безо всякой компенсации. Если же они были куплены более чем за половину своей стоимости, земельный участок должен был быть возвращен, но стоимость покупки отдавалась в течение пяти лет. Та же озабоченность, вероятно, стояла за решением Романа, принятым после того, как Куркуас завоевал в 934 году Мелитену: город и прилегающая территория должны были стать собственностью империи. Роман не желал, чтобы все это прибрали к рукам местные чиновные землевладельцы.
Константин VII не любил своего тестя, но после свержения Лакапина продолжил его политику. Он ужесточил законодательство Романа серией собственных законов, опечаленный тем, что «мы получили известие о нищете и бедности людей в феме Анатолик и о том, что их угнетают сильные мира сего…» Вероятно, именно Константин отменил то, что на протяжении веков было одной из основ системы фем, – слияние гражданской и военной власти. Отныне стратиг только командовал армией, а гражданские дела отдали в другие руки. Поскольку члены могущественных семей монополизировали должность стратига, это был способ подрезать им крылья. Ирония заключалась в том, что и Роман I, и Константин VII, принимавшие столь жесткие меры, в то же время зависели от тех самых семей, которых опасались, так как те защищали границы империи и этим помогали им удерживаться на престоле. Поэтому в конечном итоге военные кланы не только не подавлялись, но один из них занял господствующее положение.
* * *
Свергнув в январе 945 года сыновей Романа Лакапина, Константин VII не стал полагаться исключительно на поддержку жителей Константинополя, но предусмотрительно окружил себя выдающимися военными. Одним из них был некий Варда Фока, происходивший, как и Дука и Куркуас, из богатой малоазиатской семьи, которая веками защищала границу от арабов. Варда был из тех людей, которых полезно иметь рядом в кризисной ситуации. Он отличился во время нападения русов на Константинополь в 941 году, когда дружина противника высадилась на берег, чтобы запастись провизией, и конники под командованием Варды истребили их всех до одного. И именно Варда был среди тех воинов, которые ради Константина VII нанесли решающий удар – арестовали братьев Лакапинов, когда те обедали в Большом дворце. Разумеется, став единоличным правителем, Константин наградил тех, кто поддержал его. Варда Фока стал доместиком схол, а его сыновья Никифор, Лев и Константин – стратигами Анатолика, Каппадокии и Киликии. В результате этих назначений семья Варды полностью контролировала войска Византии на Востоке.
В качестве доместика Варда Фока не добился больших успехов, хуже того: его пребывание на этом посту было отмечено поражением, которое он потерпел у Германикии в 954 году. В ходе случайного столкновения с отрядом, которым командовал эмир Алеппо из династии Хамданидов Саиф ад-Даула, Варда не сумел справиться со своими солдатами, и большинство из них бежали. Сам Варда попал бы в плен, но телохранители окружили его и скрылись вместе с ним. В этом бою он получил глубокую рану на лбу, и шрам остался на всю его долгую жизнь. Сын Варды, Константин, стратиг Киликии, тоже был там, но не успел бежать и через несколько лет умер в плену в Алеппо. После этого поражения репутация Варды так и не восстановилась. Кто-то сострил, что он был прекрасным командиром, когда служил под командованием кого-то другого. Однако удачу семье Варды вернули два других его сына, Никифор и Лев, оба талантливые военные. Спустя два года после отцовского поражения Лев перехватил армию Саифа ад-Даулы, возвращавшуюся из набега: кто-то сообщил ему, каким путем пойдут арабы. Встретив их в узком месте, он уничтожил основные силы противника. Его брат Никифор, который сменил отца на посту доместика схол, тоже удачно вел войны с Хамданидами на Востоке, но по-настоящему прославился на Западе, где под его командованием был добыта величайшая победа Византии того века.
С тех самых пор, как в 820-е годы арабские корсары вторглись на Крит и оккупировали его, византийцы стремились вернуть себе этот остров. Не только потому, что он был богат и плодороден, но и потому, что, благодаря своему географическому положению, Крит как нельзя лучше подходил для того, чтобы совершать с него морские набеги на византийские берега и острова в Эгейском море, в чем арабы имели полное преимущество. Предпринималось несколько попыток отбить Крит, но все они закончились провалом. Военачальникам не удавалось решить сложную задачу – переправить достаточно большую армию вместе с лошадьми по морю и безопасно высадить ее на берег, готовую к бою. После смерти Константина VII в 959 году его сын и преемник Роман II (правил в 959–963 гг.) решил, что нужно предпринять еще одну попытку, и поставил эту задачу перед доместиком Никифором Фокой.
Весной 960 года Никифор собрал свою армию в Фигелах к югу от Эфеса. Настрой был хорошим, поскольку солдаты любили своего командующего: считалось, что он заботится о людях. Во время военных кампаний Никифор разделял с ними все тяготы и невзгоды. Однажды, отдав приказ о строительстве укреплений на холме, он сам потащил первый тяжелый строительный блок вверх по склону и велел всем солдатам сделать то же самое. Неудивительно, что войска обожали его и прозвали «Белая смерть сарацин». Вряд ли Никифор был харизматичной личностью: низкорослый, сутулый, с густыми черными бровями и крючковатым носом. Один из его врагов отозвался о нем как о человеке, «с которым вы не захотели бы встретиться в темноте». Не была основана его популярность и на грубых шутках с солдатами. Наоборот, даже в обществе, где вера занимала важнейшее место в жизни каждого, Никифор выделялся своим благочестием. Он мог молиться всю ночь, стоя, и всегда спал на полу в ночь перед причастием. Призвание солдата доместик считал недостойным и страстно желал стать монахом. Больше того, он собирался принять постриг, как только кампания на Крите успешно завершится. В то время как шла подготовка к вторжению, Никифор совершил плавание через Эгейское море к полуострову Афон в Северной Греции, где испросил духовного совета у нелюдимого отшельника Афанасия.
Но, несмотря на весь свой религиозный пыл, Никифор Фока не пренебрегал воинским долгом. Он тщательно продумывал тактику и стратегию – даже написал книгу на эту тему. Все свои знания и опыт Никифор применил при подготовке к экспедиции на Крит. Когда все было готово, войско погрузилось на корабли. Такая большая флотилия не могла подойти к острову скрытно, и арабы ждали на берегу, готовясь напасть, когда захватчики окажутся в наиболее уязвимом положении – при высадке на берег. Никифор, однако, подготовился к этому. Он оснастил суда трапами, так что близко к берегу и пехота, и кавалерия смогли сойти с кораблей в полной боевой готовности. Арабы были столь поражены увиденным, что отошли, и наступление начали византийцы, заставив в конце концов арабов укрыться за стенами их столицы, города Хандак. За зиму 960–961 годов армия Никифора сумела занять большую часть острова и начала осаду Хандака.
Когда весть об этом достигла Большого дворца, реакция там была неоднозначной. Естественно, началось ликование, поскольку происходящее означало, что Крит, скорее всего, будет возвращен Византии, но в то же время поползли слухи, будто прославленный полководец намеревается воспользоваться своей победой, чтобы захватить престол. Главный министр императора, евнух Иосиф Вринга, который ведал всеми делами государства, особенно встревожился и стал убеждать Романа II отозвать своего опасного подданного. К счастью, Роман не внял совету Вринги, и в марте 961 года осаждающие войска ворвались в стены крепости. Крит был возвращен Византии.
Оставив на завоеванном острове гарнизон и уверившись в том, что Крит надежно защищен, Никифор с частью флота вернулся в Константинополь. Он с триумфом въехал в столицу, и полученные трофеи, от доспехов и щитов до золотых монет и ковров, были выставлены на всеобщее обозрение на ипподроме. Часть завоеванных богатств должна была пойти на создание новой обители на Афоне, известной как Великая Лавра, а ее настоятелем должен был стать отшельник Афанасий. Возможно, Никифор даже хотел присоединиться к братии, но ему не дали мирной передышки: Роман II почти сразу же отправил его на восточную границу. Саиф ад-Даула воспользовался тем, что большая часть византийской армии находилась на Крите, и совершил набег в Малую Азию. Брат Никифора Лев перехватил его войско и изгнал прочь, но теперь Никифору предстояло свершить окончательное возмездие. В результате вторжения в Сирию столица Хамданидов Алеппо была взята и разграблена, а затем византийцы вернулись в свои земли.
Энергичность и эффективность братьев резко контрастировала с положением дел в столице. В то время как отец Романа II в основном сидел за книгами в библиотеке, сам молодой император предпочитал хорошо проводить время в кругу друзей. Его главный министр, Вринга, только поощрял Романа в этом, так как предпочитал, чтобы император ни во что не вмешивался и он мог бы сам решать все государственные вопросы. Это оказалось ошибкой, обошедшейся очень дорого. В 963 году во время Великого поста Роман отправился на охоту в пригороды Константинополя, а когда вернулся, почувствовал себя очень плохо. Через несколько дней он умер, став жертвой внезапного недуга. Смерть молодого императора была совершенно неожиданной. Патриарх Константинопольский Полиевкт сразу же вмешался и заявил, что теперь законными императорами являются сыновья Романа, но Василий II был еще мальчиком, а Константин VIII и вовсе младенцем. Империя снова оказалась в том же положении, что и в 913 году. Вдова покойного императора Феофано стала регентом вместе с патриархом и Врингой, но все понимали, что в такой ситуации кто-то из военачальников почти наверняка попытается захватить власть, как это сделал в 919 году Роман Лакапин. Императрица сильно недолюбливала Врингу, не доверяла ему и явно размышляла над тем, что, если случится военный переворот, ей надо бы оказаться на стороне победителя.
Как представляется, именно Феофано направила послание Никифору Фоке, умоляя его приехать в Константинополь. Не прошло и месяца после смерти Романа, как генерал прибыл, привезя с собой добычу из Алеппо, которую демонстративно внес в государственную казну. В следующие несколько недель ничего не происходило. Императрица продолжала быть регентом при своих сыновьях, а Вринга управлял империей. И хотя он опасался Никифора Фоки, тот спокойно жил в своем доме в Константинополе. Однажды вечером в начале лета, когда Вринга собирался ужинать, в дверь его дома постучали и слуга объявил, что к нему прибыл с визитом сам прославленный генерал в сопровождении всего лишь одного охранника. Вринга был так поражен, что не придумал ничего лучше, как пригласить Фоку в боковую комнату для приватного разговора. Там Фока показал евнуху власяницу, которую носил под туникой, и заверил его, что у него нет ни малейшего желания быть императором – только монахом. Вринга, похоже, поверил Фоке и даже попросил у него прощения за то, что думал о нем плохо. Несколько дней спустя генерал покинул столицу, чтобы присоединиться к своей армии.
Вполне возможно, Никифор Фока был искренен в своих заверениях, но тут Вринга совершил ошибку. Раскаявшись в легковерии, с которым он принял заверения опасного соперника, Вринга отправил тайные послания некоторым из его подчиненных, в том числе племяннику Фоки Иоанну Цимисхию, обещая им награду, если они арестуют своего командира. Он не учел того, что его противника в войске любили: Цимисхий и другие просто показали полученные письма Никифору. И он был вынужден согласиться на то, чтобы войска провозгласили его императором. Это произошло в Кесарии 2 июля 963 года. После этого Никифор Фока выступил в поход на Константинополь. Весть о его приближении вызвала переполох. Отец узурпатора вместе с другими родственниками скрылся в соборе Святой Софии, в то время как Лев, переодевшись ремесленником, бежал из города, выбравшись через городскую канализацию, и поспешил навстречу брату. Никифор, однако, отправил впереди себя епископа с посланиями к патриарху и горожанам, обещая, что, если они примут его как императора, он будет защищать права молодых представителей Македонской династии. Не только императрица, но и многие при дворе сочли, что лучший выход – признать Никифора императором. Среди дворцовых евнухов был незаконнорожденный сын покойного Романа I Василий Лакапин, которого в детстве кастрировали, чтобы он не мог претендовать на престол. Один из администраторов Большого дворца, он давно уже соперничал с Врингой. Лакапин вооружил 3000 своих слуг и напал на дома Вринги и его сторонников, и теперь для всесильного министра настал черед прятаться в храме. 16 августа на корабле прибыл Никифор и вступил в город через Золотые ворота, сопровождаемый криками: «Встречайте Божьим соизволением императора Никифора!» В то время как его сторонники захватили Врингу и отправили его в изгнание, сам полководец прибыл в собор Святой Софии для венчания на царство как Никифор II (правил в 963–969 гг.). Месяц спустя он узаконил свое положение, женившись на Феофано, и таким образом стал отчимом двоих ее сыновей. Как и при Романе I Лакапине, Никифор II и Василий II изображались на монетах вместе, но бесспорным правителем империи был тот, кто старше.
* * *
Теперь, когда одна из ведущих семей военной аристократии правила империей, осторожная тактика Фотия и Константина Багрянородного была снята с повестки дня. Безжалостная война на Востоке возобновилась. В 965 году был захвачен Тарс. Кипр, несколько веков находившийся в совместном управлении арабов и византийцев, теперь был возвращен под единоличную власть Византии. Хамданидский эмир Алеппо был вынужден признать над собой власть императора, а в 969 году к Византии вернулся и великий город Антиохия, который три столетия назад отошел к арабам. Эти кампании проводились в атмосфере религиозного подъема, что напоминало войну с Персией во времена Ираклия.
Никифор II потребовал даже, чтобы патриарх объявлял воинов, погибших в боях против арабов, мучениками за веру, но своего не добился. Череда побед закрепила почти легендарный статус Никифора в армии, и жители Малой Азии, похоже, тоже были о нем высокого мнения. Во время его правления в церкви в Каппадокии была написана фреска, изображавшая его вместе с Феофано, отцом и братом. Фреску украшала надпись: «Да хранит всегда Господь наших благочестивых правителей». Ни юный Василий II, ни его брат Константин VIII упомянуты не были.
Показательно, однако, что в Константинополе Никифора почитали гораздо меньше, чем в провинциях, особенно после первых бурных дней его воцарения на престоле в 963 году. Образованным придворным конфронтационная политика нового императора казалась опасной, а его манеры – грубыми. Их раздражало отсутствие у него дипломатической тонкости, ибо он обладал даром едких острот, которые свободно обрушивал на послов зарубежных стран, чем-либо ему не угодивших. Посланнику Болгарии пришлось выслушать, как о его царе пренебрежительно отозвались как о «вожде, покрытом шкурами и грызущем сырую кожу». Епископу, который прибыл в Константинополь по поручению германского императора, было сказано, что войска его хозяина не умеют воевать, потому что «им мешает их обжорство, их бог – чрево». Епископ пожаловался, что в его предыдущий визит, когда Византией правил Константин Багрянородный, с ним так не обращались. Тогда он ушел с многочисленными дарами. Царедворцам пришлось объяснять:
«Император Константин – мягкий человек, он всегда жил во дворце и превращал другие народы в дружественные таким способом. А Никифор… предан военному делу и бежит от дворца, как от заразы… С ним трудно ладить, он не подарками привлекает в дружбу, а подчиняет себе страхом и железом».
Император имел, однако, одного убежденного сторонника среди придворных в лице Василия Лакапина, сменившего свергнутого Врингу на должности «паракимомена», главы правительства. Лакапин и его окружение, несомненно, разделяли отношение константинопольцев к Македонской династии, но они понимали значение военных побед Никифора и осознавали, что его несомненным достоинством было отсутствие наследника. Его единственный сын умер несколько лет назад, когда был случайно поражен копьем во время воинских упражнений. Теперь же императору было под 60, и казалось маловероятным, что в браке с Феофано у него может родиться ребенок, – он едва ли мог попытаться сменить Македонскую династию своей собственной. Так что сложившееся на тот момент положение дел устраивало все стороны.
Однако же за пределами дворца и на улицах Константинополя императора-воина люто ненавидели за то, что он ставил нужды своего войска выше нужд всех остальных подданных. Когда в 963 году он вошел в Константинополь, чтобы стать императором, многие солдаты воспользовались этой возможностью, чтобы ограбить дома горожан, и богатых и бедных. Новый император даже не пытался пресечь это или наказать грабителей, мимоходом заметив: «Неудивительно, что при таком множестве людей некоторые своевольничают». Чтобы снабжать свои все возрастающие в численности войска и платить им, Никифор реквизировал продовольствие, когда в этом возникала нужда, и ввел новые налоги. Он даже прибег к манипуляциям при чеканке золотых монет. Несколько веков эталонной византийской золотой монетой была номисма весом 4,55 грамма. Теперь же в обращение ввели новую, более легкую монету, тетартерон. Никифор постановил, чтобы подати вносились номисмами, а сама казна рассчитывалась тетартеронами. Так он получал чистую прибыль в золоте на каждой операции.
Непостоянные жители Константинополя вскоре проявили свои чувства. В один из приездов императора в столицу, когда он ехал верхом по улицам, толпа осмеяла его и забросала грязью и камнями. Две женщины, мать и дочь, забрались на крышу своего дома и стали бросать в Никифора камни. Никифор, однако, продолжал, несмотря ни на что, ехать, не глядя ни налево, ни направо, и с наступлением темноты беспорядки улеглись. Но оскорбление не осталось безнаказанным. Кто-то запомнил дом, в котором жили две женщины. На следующий день их схватили, вывезли за город и сожгли. При всей своей невозмутимости Никифор был обеспокоен. Он приказал возвести вокруг Большого дворца мощные стены, возможно памятуя о том, как народный протест помог свергнуть Лакапина в 945 году. Но отделенный от народа стеной, Никифор все же сохранял дружелюбие и мог принять шутку. Однажды к нему подошел седой старик, который хотел завербоваться в стратиоты – солдаты. Никифор сказал ему, что он слишком стар, чтобы служить. «Нет, сейчас я стал значительно сильнее, чем прежде, когда был юношей! – возразил старик. – Раньше купленный на номисму хлеб я возил, нагрузив его на осла, а в твое царствование хлеб на две номисмы я, не ощущая тяжести, могу носить на плечах». Это был намек на ведущую к инфляции политику Никифора, но, к его чести, император оценил остроту.
По иронии судьбы в конце концов Никифор пал жертвой не константинопольской толпы, а представителей его собственного класса. Военачальники в Малой Азии ожидали, что, взойдя на престол, новый император отменит законы, мешающие им приобретать земельную собственность. Никифор благоволил к ним, но законы оставил. Ведь теперь, когда он благополучно воцарился на престоле, не в его интересах было поощрять обогащение потенциальных соперников. И когда созрел заговор, во главе его оказался бывший верный помощник Никифора, его племянник Иоанн Цимисхий, который сопровождал императора во многих его походах и был потомком прославленного Иоанна Куркуаса. Как и его дядя, Цимисхий был маленького роста, но имел репутацию человека храброго до опрометчивости: несколько раз он в одиночку вступал в бой со множеством противников. Осенью 969 года Цимисхий получил сообщение, призывающее его в Константинополь. Оно было от Никифора, но послал его император по наущению своей жены, которая убедила мужа в том, что недавно овдовевшему Цимисхию необходимо найти подходящую жену. Приехав, Цимисхий обнаружил, что Феофано имела на уме нечто иное. Она стала просить его избавить ее от грубого и чрезмерно набожного мужа и занять его место в качестве императора. Цимисхий охотно согласился, поскольку у него в душе таились свои обиды, и таким образом заговор был составлен.
Якобы тайный план вскоре стал широко известен в дворцовых кругах, и кто-то даже пытался предупредить Никифора. Однажды вечером он нашел в своей спальне записку, в которой потенциальным его убийцей называли Цимисхия. Несколько дней спустя в церкви священник передал ему загадочное послание, в котором говорилось: «Приготовься, о император, ибо немалая опасность готовится…» Но почему-то он не отреагировал на эти предупреждения. Декабрьской ночью Цимисхий и его сообщники приплыли на лодке в гавань Большого дворца, и через окно их подняли на веревках наверх сообщники, находившиеся во дворце. К этому времени Василий Лакапин уже знал о заговоре, но, почуяв, откуда ветер дует, лег в кровать и сказался больным. Даже сам Никифор почувствовал, что что-то затевается, и послал записку своему брату Льву с просьбой прибыть во дворец с группой вооруженных людей. Но Лев был занят: он играл в кости с друзьями, и ему везло. Засунув записку под диванную подушку, он продолжил игру. Таким образом, заговорщики беспрепятственно добрались до спальни Никифора и обнаружили дверь незапертой. Войдя, они, однако же, увидели, что кровать пуста. Обескураженные, они решили, что их заговор раскрыт, и вышли, но тут один из слуг Феофано сообщил им, что все в порядке: Никифор должен быть в комнате, просто у него есть привычка спать на полу. Так он готовился к монашеской жизни, о которой по-прежнему мечтал. Снова ворвавшись всей толпой в спальню, заговорщики нашли спящего императора, причем на кровати, в дальнем ее углу. Они разбудили его яростными пинками, и один из них обрушил меч на его незащищенную голову. Никифор все-таки успел позвать на помощь, так что они отрубили ему голову и держали ее в окне, чтобы те, кто спешил на помощь, могли видеть, что они опоздали. По приказу Цимисхия лишь через сутки тело положили в деревянный ящик, отвезли в храм Святых апостолов и погребли в пустом саркофаге. Только гораздо позже кто-то, хорошо знавший о роли в заговоре Феофано, написал на могиле эпитафию Никифору, который «победил всех, кроме собственной жены».
* * *
Тем временем в Большом дворце еще до наступления рассвета Василий Лакапин чудесным образом исцелился от болезни и предстал перед новым правителем, который наградил его тем, что оставил на прежней должности. Все члены семьи Варды были схвачены, спешно посажены на корабли и отправлены на разные острова Эгейского моря. Лев Фока был сослан на Лесбос, где, без сомнения, потом горько сожалел о том, что так долго играл в кости. А Цимисхий и его сторонники отправились в собор Святой Софии, уверенные в том, что его вступление на престол должно быть подтверждено официальной церемонией. Но они не взяли в расчет престарелого патриарха Полиевкта, который преградил им путь и заявил, что человек, который только что убил своего родственника, не может войти в храм, не говоря уже о том, чтобы венчаться на царство. Началось обсуждение условий. Иоанн возразил, что он не был убийцей, ибо сам не наносил ударов, умертвивших его дядю. Не был он и организатором заговора – во главе его стояла императрица Феофано. Он признал, что должен понести наказание за свое участие в преступлении, и пообещал, что раздаст все, чем владел как частное лицо, бедным. Полиевкт уступил и согласился короновать его, но не дал дозволения на вступление в брак с Феофано. Прежняя союзница Иоанна стала теперь препятствием на пути к власти, и потому ее, как и родственников Никифора, сослали на дальний остров. Но Феофана не ушла тихо. Ее пришлось силой тащить из собора Святой Софии, где она укрылась, и в драке императрица исхитрилась ударить по голове Василия Лакапина. Тех двоих, что убили Никифора, также сослали, что, конечно, было слабым вознаграждением за верность Цимисхию. Иоанн I (правил в 969–976 гг.) был коронован императором на Рождество и принял на себя роль своего предшественника в качестве защитника двоих малолетних законных императоров – Василия и Константина.
Что касается жителей Константинополя, то они приняли переворот, так как недолюбливали Никифора. Иоанн узаконил свое положение, женившись на Феодоре, дочери Константина Багрянородного и тете его подопечных. Этот шаг снискал ему популярность среди жителей Константинополя, так как означал сохранение власти Македонской династии. Роскошное празднество было устроено на ипподроме, и таким образом Иоанн оказался весьма популярен в столице. На улицах распевали скабрезные песни об опальной Феофано и ее «любовях», а в целом жизнь продолжалась, как обычно. Оппозиция Иоанну возникла в провинции. Семья Варды была встревожена свержением и гибелью родственника и вынашивала планы по восстановлению своей власти. В лето после переворота еще один Варда Фока – сын Льва и племянник злополучного Никифора II – сумел сбежать из ссылки в Амасии в феме Армениакон и добраться до владений своей семьи в Кесарии, где войска провозгласили его императором. Не имея возможности оставить Константинополь, Иоанн должен был возложить задачу подавления бунта на кого-то другого. Его покойная жена была из семьи Склир, другого мощного военного клана, и теперь Иоанн поручил ее брату Варде Склиру командовать восточной армией. Вскоре Склир окружил войско Фоки в крепости, заставил бунтовщика сдаться, а затем отправил в более надежную ссылку на остров Хиос.
* * *
Семья Фоки была полностью отстранена от власти, но политику новый император и его союзники Склиры проводили прежнюю. Военная аристократия оставалась на коне, и захватнические войны продолжились. Неожиданная цепь событий привела, однако, к тому, что первые кампании Иоанна как императора велись не только в Малой Азии и Сирии, но и в Болгарии. По договору, заключенному с царем Симеоном в 924 году, византийцы согласились признать его титул и ежегодно производить выплаты золотыми монетами, рассчитывая на то, что, в свою очередь, болгары будут препятствовать набегам тюркских степных народов на византийскую территорию. Сын Симеона Петр уклонился от соблюдения своей части договора, и в 966 году Никифор II прекратил выплаты. Когда вследствие этого началась война, Никифор привел войска к границе и захватил несколько болгарских крепостей, но, памятуя об участи, постигшей его предшественника и тезку в 811 году, не захотел идти дальше. К тому же его внимания требовали военные действия на Востоке против арабов. Вместо этого Никифор решил отступить, прибегнув к тактике, от которой военная аристократия отказывалась, предпочитая прямое военное противостояние. Он решил заплатить кому-нибудь еще, кто мог бы поставить болгар на место. Посланник с 680 килограммами золота был отправлен в Киев к русскому князю Святославу.
Святослав был сыном Игоря и Ольги и отцом Владимира, который позже обратит Русь в христианство, хотя сам Святослав до конца своих дней оставался язычником. Он был грозным воином, недавно разгромил старых союзников Византии, хазар, и летом 968 года по просьбе Никифора повел свою дружину в Болгарию. Вторжение было настолько разрушительным, что царь Петр поспешил помириться с византийцами и даже отрекся от престола в пользу своего сына Бориса II. Но уже на следующий год то, что казалось триумфом византийской хитрости и дипломатии, стало оборачиваться совсем другой стороной. Во время своего набега Святослав обратил внимание, насколько богаты и плодородны земли между Дунаем и Балканскими горами и как слабо сопротивляются болгары. На следующее лето он снова вторгся в Болгарию, теперь уже по собственной инициативе и с гораздо большими силами. Войско русов, не встречая сопротивления, переправилось через Дунай и двинулось на старую столицу Симеона город Преслав. Болгары укрылись за городскими стенами, а затем совершили небезуспешную вылазку против нападавших. Русы, однако, ответили полномасштабным штурмом города, в результате которого им удалось сломить оборону и ворваться внутрь. С падением Преслава сопротивление болгар было сломлено. Царь Борис попал в плен к Святославу, и русы быстро захватили всю страну. Лишь Филиппополь держался дольше других, но когда он все-таки пал, мстительный Святослав посадил множество его защитников на кол. За какие-то несколько месяцев византийцы получили вместо слабого и неопасного христианского соседа сильного и языческого.
Этот исход, видимо, убедил Иоанна Цимисхия в том, что ни дипломатия, ни другие подобные средства тут не помогут, и он начал готовиться к полномасштабной войне, как против Симеона в 917-м. Всю зиму 970–971 годов он делал запасы оружия и продовольствия в Адрианополе и готовил флот, который мог бы поддерживать армию в Черном море и на Дунае. В апреле он собрал 5000 лучших воинов и перешел с ними Балканские горы, в то время как основная часть армии под командованием Василия Лакапина последовала за ними. Передовой отряд двигался так быстро, что русы были захвачены врасплох, и о походе императора они узнали, только когда он был уже почти у стен Преслава. Около 8000 русских находились за городскими стенами, участвуя в учениях, и, когда подошла византийская армия, они бесславно бежали за укрепления. Вскоре после этого прибыла основная часть византийской армии и начался штурм Преслава. Тринадцатого апреля византийцы ворвались в город, но многие русы не захотели смириться с поражением и забаррикадировались внутри укрепленного дворца царя Симеона. Император Иоанн решил, что самым простым решением будет выкурить их оттуда. Византийцы выпустили горящие стрелы, те влетели в окна, и по всему зданию вспыхнули пожары. Некоторые русы выбежали, остальные погибли в огне. Но пожары опустошили великолепную столицу Симеона, уничтожив Золотую церковь и прекрасные здания, которые, как он надеялся, могли соперничать красотой с константинопольскими. Пасху Цимисхий встречал среди руин.
Когда город пал, Святослава в Преславе не было, и теперь он шел туда с основными силами, надеясь отбить болгарскую столицу. Серия военных столкновений произошла у города Доростола, и византийцы в конечном счете вышли победителями. К тому времени погибли уже тысячи русов, и Святослав вынужден был признать, что ему надо выпутываться из болгарской кампании. Он отправил к императору Иоанну посланника с сообщением, что готов отказаться от Доростола и покинуть Болгарию. Стремясь завершить дело, Иоанн принял условия. Эта возможность была также использована, чтобы возобновить старый торговый договор, позволявший русам привозить свои товары в Константинополь. А затем русы пустились в долгий обратный путь. Но большинство их так и не достигли Киева: они попали в засаду, устроенную на Днепре печенегами. Среди убитых оказался и князь Святослав.
Одержав безоговорочную победу и захватив всю Болгарию, Иоанн должен был решить, что с нею делать. В ходе кампании он выступал с публичными заявлениями, согласно которым конфликт у него был с русами и он пришел избавить от них болгар. Когда Преслав пал, византийцы освободили Бориса II и его семью. Император отнесся к ним благосклонно и отпустил также всех других болгар, взятых в плен в ходе кампании. Вскоре, однако, стало ясно, что он не собирается возвращать Болгарию ее бывшим правителям. Земли между Балканскими горами и Дунаем были в прошлом византийскими и должны были стать таковыми снова. Было объявлено, что Преслав отныне будет известен как Иоаннополис, «город Иоанна», в честь императора, и там будет править византийский наместник. Несчастный Борис должен был сопровождать императора в Константинополь и принять участие в триумфальном шествии от Золотых ворот к собору Святой Софии. Там он был публично лишен царской короны и регалий, которые затем поместили на алтарь Святой Софии. Бывший царь остался жить в Константинополе и получил титул, позволявший ему принимать участие в церемониях и процессиях.
Иоанн же почти сразу переключил внимание на сирийскую границу, где события быстро развивались. В 969 году Фатимиды, правившие в Северной Африке, двинулись восточнее и захватили Египет, лишив Аббасидов одной из богатейших их территорий и основав собственный шиитский халифат в противовес Багдадскому. Позже в том же году их армии двинулись в Сирию и Палестину, грозя вплотную подойти к границам Византии. Полувеком ранее византийский император и его советники могли бы увидеть в такой ситуации безграничные возможности для того, чтобы добиться уступок, противопоставляя Аббасидов Фатимидам. Но Иоанн Цимисхий использовал ее, чтобы выступить в поход. Его дерзкий рейд начался весной 975 года. Зайдя глубоко на территорию Сирии, византийская армия сжигала и грабила города на своем пути. Так, Гелиополь был захвачен и разграблен после нескольких дней осады. Но Иоанн был готов и просто принимать дань от горожан. Вскоре он подошел к Дамаску, где уже много веков не видели византийскую армию, но не имели ни малейшего желания разделить судьбу Гелиополя. Жители города вышли встречать императора с дарами в виде денег, лошадей и мулов. В обмен на признание владычества Византии и выплату ежегодной дани Дамаск уцелел, а император двинулся дальше. Получив дань с Бейрута, Триполи и других городов, он устремился на юг, в Палестину, и за сентябрь дошел до города Кесария.
Дерзкое присоединение Болгарии и грабительские завоевательные походы Иоанна в Сирию и Палестину резко контрастировали с той политикой, которую византийцы проводили прежде. При этом он поддерживал ту же атмосферу праведной войны за веру, которая царила в войсках при Никифоре II. Когда в 971 году Иоанн с победой вернулся в Константинополь из Болгарии, во главе шествия на колеснице везли икону Пресвятой Богородицы «Одигитрия», а сам император ехал сзади верхом, таким образом скромно приписывая победу Божьей помощи. Вскоре после этого Иоанн распорядился вместо изображения императора чеканить на бронзовых монетах образ Христа. На Востоке военные кампании Иоанна сопровождались поиском священных предметов и реликвий. Так были обретены сандалии Христа и несколько волос Иоанна Крестителя. В Бейруте была найдена чудотворная икона распятия Христа: она якобы истекала когда-то настоящей кровью, после того как иудей проткнул ее копьем. А когда в 975 году армия подошла к Иерусалиму, Иоанн даже начал мечтать об освобождении Гроба Господня, который с 638 года находился в руках мусульман.
Но сколько бы побед ни одерживал император, он вынужден был постоянно следить за тем, что происходило в Константинополе, центре политической власти. Что могло прийти на ум Василию Лакапину теперь, когда молодой Василий II повзрослел и был готов вступить в свои права? Император обеспокоился, когда его войска проходили через плодородные сельскохозяйственные земли, недавно отвоеванные у арабов, и он узнал, что большинство из них уже стали собственностью Лакапина. Все деньги, потраченные на военные кампании, и все тяготы, которые пришлось перенести его воинам, нужны были лишь для того, чтобы сделать человека, который имел все возможности свергнуть императора, еще богаче и могущественнее. Именно такие соображения, вероятно, заставили Иоанна отказаться от мысли захватить Иерусалим (и он был возвращен лишь во время Первого крестового похода в 1099 г.). Вместо этого осенью 975 года Иоанн вернулся в Антиохию, а оттуда направился в Константинополь. Когда его армия достигла окрестностей города Пруса на западе Малой Азии, император на несколько дней остановился в доме видного сановника. Ему предложили чашу вина, и он неосторожно выпил его, чувствуя себя в доме своего верноподданного в безопасности. На следующий день император почувствовал недомогание: у него началось онемение в конечностях, причину которого врачи установить не смогли. Вместо того чтобы остаться на месте, Иоанн решил любой ценой добраться до столицы, и его телохранитель отправился вместе с ним в сторону Босфора. Было начало января, дули сильные ветры. Когда корабль Иоанна причалил у Большого дворца, императора сразу же перенесли в спальню. Он тревожно спрашивал, готова ли его могила. 10 января 976 года Иоанн умер, и многие считали, что он был отравлен по приказу Лакапина. Однако не менее вероятно и то, что император пал жертвой бича средневековых армий – дизентерии.
Неожиданная кончина Иоанна I создала ситуацию неопределенности, ибо никто не знал, кто будет править империей после его смерти. Возьмет ли власть в свои руки другой военачальник, который также будет действовать от имени законных императоров Василия и Константина? Или на его месте окажется Василий Лакапин и получит таким образом доступ к власти, путь к которой для него закрыла кастрация? Или же представители Македонской династии сами восстановят свои права, как произошло в 945 году? Но, пожалуй, самым животрепещущим вопросом был следующий: продолжит ли Византия агрессивные войны против соседних государств или вернется к прежней тактике защиты своих границ, которая так хорошо показала себя в прошлом?
Глава 7
Долгая тень
[Семья Варда] господствовала беспредельно, я полагаю, пока не появились мы.
Земельный закон Василия II (996 г.)
Среди трех групп, боровшихся за власть в 976 году, казалось бы, меньше всего шансов на победу было у Македонян. Прошло уже много лет с тех пор, как император из этой династии реально и эффективно управлял государством, и наблюдатели предполагали, что в скором времени она прекратит свое существование или будет вновь отодвинута в сторону. Но они ошиблись. Македонской династии предстояло решать судьбу Византии еще 80 лет. Она должна была добиться дальнейшего расширения империи и периода относительного мира и процветания, но также и углубить пропасть между Константинополем и провинциями. И это привело к очередному серьезному кризису, на которые так богата история Византии. Сохранение династии, расширение границ, мир, процветание, а также, в какой-то мере, и кризис – за всем этим стоял человек, который управлял империей в течение полувека и определял ее судьбу еще 50 лет после своей смерти. Имя этого угрюмого тирана – Василий II (правил в 976–1025 гг.), и также он известен как Булгароктон (Болгаробойца).
* * *
В 976 году наиболее вероятным сценарием развития событий, особенно в представлении военных в Малой Азии, был такой: место, освободившееся после смерти Иоанна Цимисхия, займет другой полководец или кто-то еще, кто возьмет на себя роль императора и защитника законных наследников, Василия II и его младшего брата Константина VIII. Самым очевидным кандидатом был Варда Склир, шурин покойного императора Иоанна. Он имел поистине выдающийся послужной список.
Особенно Склир отличился в бою против войск Святослава, когда лично разрубил до пояса одного из военачальников русского князя. И именно он не дал Варде Фоке Младшему захватить престол в 970 году. Должность доместика схол была разделена, Склир стал доместиком восточных схол и был достаточно могуществен, чтобы встать на место Цимисхия.
Но в Константинополе, где городское население было предано Македонянам, многие думали иначе. Они ненавидели Никифора II и приняли Иоанна I, только когда он женился на представительнице Македонской династии. Многие придворные были согласны с этими настроениями народа и считали, что пришло время положить конец доминированию военных. Но что особенно важно, так же считал и самый влиятельный человек при дворе, Василий Лакапин, двоюродный дед двух молодых императоров. Хотя именно он сыграл важную роль в том, что в 963 году Никифор Фока был призван в Константинополь, теперь Лакапин решил положить конец правлению полководцев. Действуя якобы от имени молодых императоров, он отстранил Склира от командования схолами и отправил его к восточной границе командовать несколькими пограничными полками. Правителями империи были провозглашены 18-летний Василий и его младший брат Константин, но фактически всей полнотой власти обладал Лакапин.
Однако сколь проницателен ни был этот человек, он недооценил поддержку, которую Склир имел в Малой Азии. Разгневанный бывший доместик отправился на Восток, и, как только он убедился в том, что все его близкие родственники благополучно покинули Константинополь, войско провозгласило его василевсом. Это произошло в крепости Харпут. Под его знамя стекались добровольцы. Склир изъял деньги у всех местных сборщиков налогов и таким образом обеспечил достаточно средств для финансирования своей кампании. Кроме того, у него были налажены связи с соседними арабскими эмирами, живущими по ту сторону границы, и они также дали ему людей в войско. Против него бросали армии, и у него ушел почти год на то, чтобы дойти до Константинополя, но, когда он добрался до Никеи и оказался менее чем в 200 километрах от столицы, Лакапин впал в отчаяние. Ему надо было или найти кого-то, кто сумеет остановить Склира, или ждать сокрушительного поражения. Но все, кто мог бы на равных сражаться со Склиром, были не менее опасны, чем сам узурпатор. Нужно было идти на риск, и Лакапин вспомнил о человеке, которого Склир поставил на колени в 970 году, о Варде Фоке, который до сих пор томился в изгнании на острове Хиос. Как и его прославленный дядя, Варда не отличался личным обаянием, был мрачен и суров нравом. Но при этом он был опытным воином и обладал внушительной физической силой. О нем говорили, что его боевой клич приводил в замешательство целую фалангу противника и что он мог одним ударом руки убить человека. На быстроходном судне его доставили с Хиоса во Фракию, он был назначен доместиком и отправлен за Дарданеллы, чтобы сражаться со Склиром.
В течение года два титана бились на равнинах Малой Азии, и Склир в большинстве случаев одерживал верх. Когда в марте 979 года обе стороны в очередной раз встретились на полпути между Анкарой и Кесарией, войско Склира очень скоро стало теснить полки Варды. Решив, что славная смерть лучше, чем позорное поражение, Варда пришпорил коня и поскакал навстречу самому Склиру. В состоявшемся поединке Склир сумел отрубить ухо коню Фоки, но сам получил от Варды мощный удар по голове. Приближенные Склира положили его на землю, чтобы он пришел в себя, но не смогли привязать его лошадь. Конь военачальника поскакал сквозь ряды солдат, без всадника и весь в крови. Увидев его, воины решили, что их командир убит, и побежали с поля боя. Когда Склир пришел в себя, стало ясно, что все проиграно, и он также бежал на арабскую территорию, добрался до Багдада, а там сдался на милость халифа. Так, почти случайно, Варда Фока спас Лакапина.
Теперь могущественный евнух безраздельно правил в Константинополе, а у восточных границ командовал доместик Варда Фока. В традициях своих предков он совершал регулярные набеги на арабскую территорию, вымогая деньги у незащищенных городов, обогащаясь сам и обогащая своих людей. Это хрупкое равновесие нарушилось только тогда, когда на сцену вышел новый и весьма неожиданный участник: молодой император Василий II. В юности и в возрасте за 20 он, как и его отец Роман II, жил легко и свободно, не интересуясь политикой, наслаждаясь всем тем, что могут дать безграничное богатство и власть, и предоставляя Лакапину управлять империей. И, как и Вринга в случае с Романом II, двоюродный дед Василий Лакапин всячески поощрял его в этом, стараясь держать молодого императора подальше от государственных дел. Однако же со времени разгрома Склира Василий II начал интересоваться происходящими событиями и требовать, чтобы его допустили до его законных обязанностей. В 980 году, когда из Багдада прибыли посланники, чтобы договориться о том, что делать с Вардой Склиром, Василий настоял на том, чтобы принять их лично, хотя Лакапин и вмешивался в их переговоры. Еще несколько лет Василий терпел эту опеку, но в 985 году настал день, когда он сообщил своему двоюродному деду, что тот отстранен, его обширные поместья конфискуются, а сам он отправляется в ссылку. Император постановил даже, что монастырь, основанный Лакапином, должен быть уничтожен, чтобы не осталось никаких следов его былого могущества. Так почти в одну ночь евнух потерял все, и его карьера закончилась.
Ход был смелый, но рискованный. Василий лишился самого опытного и надежного советника, и теперь ему предстояло доказать, что он может править империей самостоятельно. И у него появилась возможность сделать это, так как после смерти Иоанна Цимисхия болгары взбунтовались против их включения в состав империи. В то время как правящие силы Византии были заняты подавлением бунта Склира, правитель болгар Самуил сумел взять Преслав и к 985 году продвинулся на юг до самой Лариссы, центра Фессалии. Летом 986 года Василий II отправился с войском спасать ситуацию, но потерпел поражение, когда попал в классическую болгарскую засаду в одном из ущелий в Балканских горах. Византийцам пришлось пробиваться сквозь заслоны болгар, и они вынуждены были оставить почти все свое снаряжение.
А Варде Фоке только этого и было нужно. Империи, оказавшейся в руках глупого юнца, явно грозило уничтожение. Требовался зрелый и опытный человек, готовый взять власть в свои руки. И на следующее лето, уже второй раз в жизни, Фока был провозглашен в Кесарии императором. Его имя все еще много значило, и немало влиятельных семей поддержали узурпатора. Даже старый соперник Фоки Варда Склир решил вернуться из Багдада и примкнуть к восстанию, получив обещание, что, воцарившись в Константинополе, Фока сделает его доместиком. Тот с радостью встретил бывшего врага в Кесарии, но затем заточил в крепость. Для Фоки Склир был слишком опасен, чтобы оставлять его на свободе.
Шансы на выживание Василия II были теперь очень невысоки, ведь большая часть малоазиатской знати и их последователи выступили против него. Но Василий был византийцем. А что значат для византийца неравные шансы с несметным числом противников, когда он владеет Константинополем? Это значило, что в руках Василия были все ресурсы имперской казны, и он стал искать союзников. Именно тогда он обратился к Владимиру, сыну Святослава, который княжил в Киеве, и предложил ему щедрую плату и руку своей сестры Анны в обмен на военную помощь и соглашение об обращении Владимира в христианство. Ответом на предложение молодого василевса стали 6000 могучих варяжских наемников. С их помощью в 988 году в битве при Хрисополе Василий разбил войско, возглавляемое братом Варды, а следующей весной в Абидосе сошелся в бою с самим узурпатором. Как и тогда, когда был разбит Склир, дело решило не столько военное превосходство, сколько неожиданный поворот судьбы. Варда подумал, что проще и быстрее будет убить или захватить в плен своего соперника, и лично повел лучшие войска туда, где находились Василий и его брат Константин. Мятежник уже почти пробился к ним, но вдруг осадил коня и поскакал обратно. С трудом спешившись, он медленно лег на землю. Когда его люди подбежали к нему, Варда был уже мертв. Никто так и не узнал, что стало причиной его смерти. Некоторые говорили, что он был поражен каким-то метательным оружием: брат Василия Константин даже утверждал, что это было его рук дело. Также ходили слухи, что слугу Варды подкупили, и он отравил своего господина. А некоторые приписывали это вмешательству Богородицы, икону которой Василий прижимал к груди на протяжении всего сражения. Независимо от причины, лишившись своего предводителя, мятеж закончился с минимальными потерями с обеих сторон.
Василий торжественно прошел маршем со своей армией через всю Малую Азию и в ноябре 989 года достиг Антиохии. Брат Фоки Лев сдал город императору. Варда Склир также попал к нему в плен после того, как сбежал из заточения и попытался вновь заявить свои права на престол. В этом случае Василий проявил милосердие, поскольку Склир был уже в преклонных летах. Ему был дарован титул куропалата и дозволено с почетом удалиться в свои поместья в Малой Азии, а его сторонники были избавлены от преследования. Василий настоял также на том, чтобы они встретились, дабы обсудить соглашение, и в назначенный день Склир появился в лагере Василия. Они сидели и пили вино в шатре императора, и Василий сделал глоток из чаши Склира, прежде чем передать ее своему гостю: оба еще помнили о судьбе, постигшей Фоку. Молодой василевс обратился к старому полководцу с просьбой дать ему совет: как в будущем предотвратить раздоры, терзающие империю с 976 года? На это Склир откровенно ответил императору, что надо держать в узде людей знатного происхождения: «Искореняй чрезмерно возгордившихся наместников. Не давай слишком много военным. Истощи их несправедливыми поборами, чтобы они были заняты своими собственными делами».
Читать бесплатно другие книги:
