Византия: История исчезнувшей империи Харрис Джонатан

На этом разговор подошел к концу. Несостоявшийся император уехал, и Василий больше никогда не видел его. Однако же совет, данный Склиром, запомнился василевсу. Почти с самого начала между величественной столицей Византии и ее провинциями существовало некое противоречие. Политическая доктрина, согласно которой тот, кто не обладал Константинополем, не мог быть императором, заставляла правителей оставаться в столице и препоручать защиту границ кому-то другому. А это, в свою очередь, угрожало тем, что популярный и победоносный полководец придет в столицу со своим войском, чтобы свергнуть государя или сделать его своей марионеткой, как и поступили Роман I, Никифор II и Иоанн I. Чтобы разрешить эту дилемму, Василий II выработал собственный уникальный стиль управления. С одной стороны, он решил взять на себя командование армиями, став первым императором-полководцем из Македонской династии со времен своего прапрадеда Василия I, и таким образом побить военачальников Малой Азии в их собственной игре. Он даже перенял их воинственный облик и презрительное отношение ко двору в Константинополе и его церемониям. Давая аудиенции, он надевал простое пурпурное одеяние и избегал украшений, в отличие от своих предшественников, носивших шелка и множество драгоценностей. Интеллектуалы, вроде Фотия, не были желанными гостями при его дворе, и он настаивал на том, чтобы все прошения и приказы были написаны простым и доходчивым языком. Но это была только одна сторона медали. С другой стороны, он жестко настаивал на своей легитимности в качестве порфирородного, точно так же яростно, как его предки. Именно это вкупе с захватом военного руководства обосновывало и поддерживало решительные действия императора против военной аристократии, ее власти и привилегий.

Что касается командования византийской армией, то после поражения 986 года Василий оказался неожиданно успешным полководцем, хотя вел свои кампании совсем не так, как военная аристократия, и преследовал иные цели. На границе с Сирией он прекратил нападения на арабские города и нисколько не стремился воевать против неверных, что было так важно для Никифора II и Иоанна I. Вместо этого Василий довольствовался тем, что отстаивал уже достигнутые позиции и, в частности, боролся с угрозой, исходившей от режима египетской династии Фатимидов, которые стремились вытеснить византийцев из Северной Сирии. В 995 году во время военного похода на Балканы Василий получил известие о том, что Фатимиды осаждают старую столицу Хамданидов, город Алеппо. Вместе с 17 000 воинов Василий стремительно двинулся на Восток и прибыл в Антиохию на несколько недель раньше, чем могли ожидать его враги. После целого ряда сражений в 1001 году фатимидский халиф аль-Хаким согласился на перемирие, и широкие боевые действия прекратились. Экспансия на Востоке во время правления Василия происходила за счет христиан, а не мусульман и во многом достигалась не завоеваниями, а путем договоров. Соседние армянские государства становились все более раздробленными из-за внутренних междоусобиц и турецких набегов на востоке, и их правители все чаще обращали свои взоры на византийского императора, ожидая от него помощи и защиты. Одним из таких правителей был Давид, царь Тао-Кларджети, государства, расположенного на берегу Черного моря между Арменией и Грузией. Он помог Василию II подавить восстание Варды Склира, а в 990 году, не имея наследника, составил завещание, согласно которому его земли должны были отойти византийскому императору. Когда в 1000 году он умер, Василий II сделал Тао-Кларджети византийской фемой Ивирия. Другие правители последовали примеру Давида, иногда обменивая свои армянские земли на поместья в Малой Азии и византийские придворные титулы. К концу правления Василия границы империи простирались далеко на восток, как никогда раньше, – за озеро Ван.

Если на Востоке Василий вел только оборонительные войны, то на Западе он пошел на все, чтобы вернуть территории, утраченные Византией в 976 году после восстания в Болгарии. Но и здесь его тактика отличалась от той, что придерживались два его предшественника. В то время как Иоанн Цимисхий завоевал Болгарию в ходе молниеносной кампании всего за несколько месяцев, Василий решал эту задачу много лет, ведя непримиримую войну на истощение противника. Каждый год, когда ситуация на Востоке позволяла это, он вел свое войско вглубь болгарской территории, сжигая и грабя все на своем пути. Потомки приписали ему победу над болгарским войском и ослепление всех 15 000 взятых в плен, кроме тех немногих, кому оставили один глаз, чтобы они могли отвести своих незрячих товарищей домой. История эта почти наверняка миф: ослепление 15 000 человек лишило бы Болгарию значительной части трудоспособного населения, но современники тех событий никак об этом не упоминают. Но даже если и так, миф свидетельствует о той мрачной решимости, с которой Василий подчинял себе Болгарию. Затяжное противостояние подошло к концу летом 1018 года, когда болгарские полководцы сложили оружие и земли к югу от Дуная вновь перешли под власть Византии.

Василий доказал, что может сравниться с военной аристократией на поле боя, даже если действовал другими методами, но этого было недостаточно. Угроза, которую знать Малой Азии представляла для династии в Константинополе, должна была быть нейтрализована навсегда. Император подождал, пока его позиции достаточно укрепятся, и приступил к выполнению тех рекомендаций, который дал ему Склир. Летом 995 года, когда Василий шел обратно в Константинополь через Малую Азию после кампании в Сирии, к нему прибыла делегация из маленькой деревни. Пришедшие жаловались на неких Филокалов, которые благодаря своему богатству скупили все земли в деревне и окрестностях, превратив их в свое поместье. По приказу Василия все земли были тут же конфискованы и возвращены жителям села, а большой загородный дом Филокалов снесен до основания. Император и его свита двинулись дальше и в Кесарии были радушно приняты в доме Евстафия Малеина, одного из богатейших людей Малой Азии. Василий принял приглашение хозяина, но он хорошо помнил, что именно в этом доме девять лет назад был провозглашен императором Варда Фока. И в конце своего пребывания император предложил Малеину отправиться вместе с ним в столицу, притом облек свою просьбу в такую форму, что отказаться было невозможно. А по прибытии в Константинополь Малеин был заключен под домашний арест и так, в заточении, но во вполне комфортных условиях, оставался до самой смерти. После нее все его имущество было конфисковано.

Однако Василий повел борьбу не с отдельными людьми, а с целым классом. Вернувшись в Константинополь, зимой император издал новый закон, получивший зловещее название «Новый закон благочестивого императора Василия Младшего, направленный против тех богатых людей, которые накопили свое богатство за счет бедных». Введенный с 1 января 996 года, он расширил прежнюю политику строгих ограничений на приобретение крестьянской земли. Согласно ему, все земельные участки, незаконно приобретенные начиная с 922 года, теперь подлежали возвращению прежним владельцам. А дополнительно введенный закон от 1004 года изменил способ сбора основного налога, уплачиваемого крестьянами, – аллиленгия. Прежде любая недоимка со стороны одного человека должна была восполняться за счет других членов сельской общины, но теперь налог обязан был выплатить кто-либо из крупных землевладельцев этого района. Цель закона была достаточно ясна: он наносил финансовый удар по крупным землевладельцам и в то же время гарантировал императору сбор налога. Кроме того, переложив бремя выплаты недостачи с крестьянства, он снижал риск того, что обедневшие крестьяне попадут в зависимость от могущественного патрона.

Столь агрессивная политика в отношении самых влиятельных фигур империи не могла не вызвать протест. Делегация духовенства и монахов во главе с патриархом Константинополя умоляли императора смягчиться, но безрезультатно. Бунт случился не сразу, но, когда он начался, его возглавила семья Фоки. Потерпев поражение в борьбе за престол в 989 году, она, однако, сохранила богатство и влияние. Василий не скрывал своей неприязни к Фокам и в своем законе от 996 года назвал их в числе самых злостных стяжателей богатства и земель. В 1021 году, в то время как Василий находился с военным походом в Армении, Никифор Фока, сын злосчастного Варды Фоки, объединился с другим крупным феодалом из Малой Азии, Никифором Ксифием, и провозгласил себя императором. Этот Фока обладал характерной для всей семьи непривлекательной внешностью и носил прозвище Кривошеий, но его имени было достаточно, чтобы привлечь широкую поддержку по всей Малой Азии. Однако его борьба за власть продлилась недолго: он был убит в лагере, когда поссорился со своим сообщником Ксифием. Без Варды мятеж сошел на нет, а Василий получил возможность конфисковать имущество у всех, кто в нем участвовал.

Каким бы краткосрочным и неудачным ни было это восстание, оно показывает, что даже к концу своей жизни Василий II сталкивался с серьезными вызовами со стороны малоазиатской знати и никогда не чувствовал себя в полной безопасности в этой части империи. Его политической опорой был Константинополь, где он как представитель Македонской династии мог рассчитывать на поддержку населения. Не то чтобы он искал популярности. Нет, Василий II никогда не опускался до разбрасывания щедрых пожертвований, с помощью чего императоры до и после него приобретали любовь толпы, и все добытое в походах и в результате конфискаций оседало в подвалах Большого дворца. Он не пытался культивировать образ добродетельного христианского правителя и, видимо, предпочитал, чтобы его не столько любили, сколько боялись. Не старался Василий и снискать расположение чиновников Большого дворца. Он не слушал их советов и жестоко карал любого, кого подозревал в нелояльности. О Василии говорили, что он лично обезглавил одного из своих чиновников, а китонита – охранника императорских покоев, который пытался отравить его, скормил дворцовым львам. Василий II был багрянородным, и этого казалось достаточно, чтобы поступать так, как он считал нужным.

Но не только успехи на военном поприще и поддержка народа позволили Василию править безраздельно. Было кое-что, на что он охотно тратил деньги, и именно это стало, пожалуй, главной его опорой. Еще в 989 году Василий призвал на помощь русов в борьбе против Варды Фоки и после прибегал к услугам иностранных наемников. Они нужны были ему на тот случай, если кто-то из его военачальников поднимет мятеж и привлечет армию на свою сторону. Предпочтение он отдавал армянам и русам – христианам из стран, входивших в орбиту византийского культурного влияния. Именно они составляли значительную часть его армии. В этом смысле Василий действовал точно так же, как до него поступали Константин I, Юстиниан I и Константин V, которые обращали себе на пользу обширные человеческие ресурсы территорий, граничащих с империей.

Вскоре после назначения нового патриарха Константинопольского, декабрьским вечером 1025 года Василий II скончался. Он правил так долго, что уже почти не осталось в живых тех, кто помнил времена, когда не он сидел на престоле. Похоронили Василия, по его собственному распоряжению, не в храме Святых апостолов в Константинополе, где покоилось большинство его предшественников, а в деревне Эбдомон за городскими стенами, где расположены были небольшой дворец и церковь в честь Святого Иоанна Богослова. Как будто и в смерти Василий хотел быть подальше не только от феодалов из провинций, но и от чиновников Большого дворца. Эпитафия, которую Василий II написал сам, гласила, что он «всю жизнь неусыпно оберегал детей Нового Рима». И это не было пустым бахвальством. Однако наследие, которое он оставил, оказалось противоречивым: на одной чаше весов – полная казна и расширившиеся границы империи, на другой – враждебная, озлобленная провинциальная аристократия.

* * *

Наследовал Василию II его брат Константин VIII. Теоретически он стал императором после смерти своего отца еще в 963 году, совместно с Василием, но был полностью отстранен от правления сначала Никифором Фокой и Иоанном Цимисхием, а позже братом, который не желал делиться властью. Василий предоставил Константину возможность предаваться охоте, купанию в банях и его любимому увлечению – чревоугодничеству, но не отвел ему никакой политической роли и назначил лишь небольшой почетный караул. Тот факт, что теперь, на 70-м году жизни, Константин стал правителем империи, было большим упущением со стороны Василия II. Всю жизнь он стремился к тому, чтобы Македонская династия правила из Константинополя без вмешательства военных феодалов Малой Азии, но так никогда и не женился и не произвел на свет наследника, который мог бы занять его место. У Константина, в отличие от него, была жена, женщина по имени Елена Алипина, и у них родилось трое детей, все девочки. Совершенно очевидно, что нужно было найти им подходящие партии, чтобы династия продолжилась. Одна из них, Зоя, была помолвлена с немецким императором Оттоном III, но, отправившись на собственную свадьбу, по прибытии в Италию она узнала, что жених умер, и сразу отплыла обратно в Константинополь. Больше ничего в этом отношении предпринято не было, и к 1025 году все три женщины были не замужем и уже в летах. При этом старшая, Евдокия, ушла в монастырь и приняла постриг.

Однако то, что Василий не постарался выдать племянниц замуж, вполне объяснимо. Если бы они сочетались браком с кем-то из византийцев, это должны были быть люди богатые и с положением, а как раз таких император опасался.

Но к осени 1028 года вопрос обеспечения преемственности встал как никогда остро. Константин VIII заболел. Тревожась о будущем, он сделал то, чего Василий всегда избегал, – спросил совета своих придворных. Нужно было подобрать кого-то на роль преемника – как Маврикия в 582 году. При этом царедворцы должны были подыскать кандидата, который не станет жертвовать их интересами и интересами Македонской династии в пользу армии и отдаленных провинций. Конечно же, они не хотели видеть в этой роли успешного полководца, который при поддержке армии мог создать им большие проблемы. Потому, обсудив кандидатуру Константина Далассина, опытного воина, владевшего к тому же большим поместьем в феме Армениакон, придворные решили, что он похож на Никифора Фоку, и отвергли его. В конце концов остановились на более безопасной кандидатуре Романа Аргира, дальнего родственника Македонян, занимавшего должность эпарха Константинополя. На престол его возвели поспешно и не слишком ловко. Он был вызван во дворец, гдеему сообщили, что он должен развестись с женой и жениться на младшей дочери императора Константина, Феодоре. Честолюбивый Аргир с радостью согласился, его жену благополучно отправили в монастырь, патриарха принудили дать благословение на этот брак, но тут Феодора наотрез отказалась идти под венец. Пришлось срочно убеждать среднюю дочь, Зою, занять ее место. Константин VIII умер через три дня после свадьбы, и Аргир был провозглашен императором как Роман III (правил в 1028–1034 гг.).

Это бракосочетание положило начало почти 30-летнему периоду, когда несколько императоров поочередно правили благодаря браку с племянницей Василия II. Сама Зоя политикой не интересовалась. В то время как ее очередной муж вершил дела империи, она занимала себя тем, что создавала новые экзотические благовония. Для этого в ее спальне стояла жаровня, и императрица была настолько одержима своим увлечением, что нимало не смущалась удушающей жарой, царившей в покоях в летние месяцы. До наших дней дошло очень немного портретов византийцев, и один из них – Зоин. Она изображена на мозаике в соборе Святой Софии. Портрет выглядит весьма лестным для женщины, которой на момент его создания было за 60, но его реалистичность подтверждается описанием, оставленным тем, кто хорошо ее знал, – царедворцем Михаилом Пселлом:

«У нее были большие, широко расставленные глаза с густыми бровями. Нос с маленькой горбинкой. Волосы золотистые, а тело ослепительной белизны. Кто не знал ее лет, подумал бы, что перед ним совсем молоденькая девушка».

Когда в 1034 году Роман утонул в собственной ванне при загадочных обстоятельствах, Зоя сразу же вышла замуж снова – на этот раз сделав выбор сама – за одного из командиров дворцовой стражи, человека на несколько десятков лет моложе ее, с которым она, возможно, состояла в связи еще до смерти Романа. Новый император правил как Михаил IV в 1034–1041 годах, пока не умер от эпилепсии, от которой страдал всю жизнь. Затем последовал короткий период, когда племянник покойного императора, принятый Зоей как сын, правил под именем Михаила V (1041–1042 гг.). Но стоило ему попытаться отставить свою приемную мать в сторону и утвердиться в качестве самостоятельного императора, как его правление резко закончилось. Преданность жителей Константинополя Македонской династии ничуть не поубавилась, и на улицах столицы вспыхнули беспорядки. Михаил V был вынужден бежать из дворца, а Зоя с триумфом вернулась туда. Через несколько месяцев совместного с сестрой Феодорой правления, летом 1042 года, Зоя вышла замуж в третий и последний раз – за Константина Мономаха, который стал Константином IX (правил в 1042–1055 гг.).

Хотя за период с 1028 по 1055 год сменилось четыре императора, преемственность власти обеспечивалась чиновниками Большого дворца. Если Василий II после падения Василия Лакапина в 985 году предпочитал править единолично, не прислушиваясь ни к чьим советам, то в эти несколько десятилетий после его смерти все пошло по-старому, и за троном обязательно стояла какая-то влиятельная фигура. Сначала это был евнух, пришедший с малоазиатского побережья Черного моря и известный под именем Иоанна Орфанотрофа, поскольку занимал должность смотрителя сиротского приюта в Константинополе. Он служил в Большом дворце при Василии II, и преемники великого императора сочли, что Иоанн слишком полезен, чтобы обходиться без него. Ему можно было спокойно передать все повседневные административные дела, поскольку он отличался исключительным усердием и вниманием к мелочам. В любой момент Иоанн мог оказаться там, где его меньше всего ожидали, прискакав верхом из Большого дворца. И горе нерадивому чиновнику, который пренебрег своими обязанностями, если евнух решил проверить счета. К тому же он умел во время шумных пирушек оставаться настороже и вслушиваться в каждое слово, произнесенное его подчиненными. А на следующий день напоминать им, похмельным и смущенным, об их неблаговидных высказываниях и поступках. При этом на нем самом бурно проведенная ночь никак не сказывалась. Звезда Иоанна поднялась еще выше, когда в 1034 году его брат, дворцовый стражник Михаил, женился на Зое и стал императором Михаилом IV. Когда же болезнь Михаила стала усиливаться, управление империей фактически перешло в руки Иоанна. Но в конце концов и Орфанотроф соскользнул с намыленного столба византийской политики: юный и недолго правивший Михаил V отстранил его от должности и сослал в монастырь. Когда же в 1042 году императором стал Константин IX, Иоанна ослепили: это был жестокий, но эффективный способ лишить его шанса возвыситься вновь. Вскоре после этого некогда могущественный евнух умер.

А во дворце появился новый могущественный серый кардинал. Михаил Пселл не был евнухом, он проложил себе путь к дворцовой карьере хорошо подвешенным языком. Как утверждал Пселл, во время первого его разговора с Константином IX император был «охвачен странным чувством удовольствия» и испытал сильное желание обнять молодого человека. Маловероятно, что это влечение было любовным, поскольку у императора имелись многочисленные наложницы, но так или иначе Константин решил, что Пселл может быть ему очень полезен. Он сделал его своим главным советником. Пселл вел официальную переписку, писал публичные выступления, обосновывая политику Константина, – в общем, ему, по его же словам, «была доверена самая почетная обязанность». Столь значимую роль он играл до 1075 года и имел на политику почти столько же влияния, сколько и император. Пселл оставил отчет о своей жизни и работе в виде воспоминаний, которые, хотя и пристрастны, дают очень точное представление о жизни в Большом дворце.

В этот период правления часто сменяющихся императоров и могущественных царедворцев положение дел вновь стало таким, как при Константине VII, и политика формировалась людьми, для которых в центре всего стоял Константинополь, были ли они аристократами, как Роман III и Константин IX, или людьми скромного происхождения, как Михаил IV и Михаил Пселл. Они питали глубокое недоверие к открытой войне как политическому инструменту и очень скоро отказались от агрессивной экспансии прошлых десятилетий. Военные действия за пределами границ империи теперь велись редко. В 1030 году, когда эмир Алеппо отказался подчиняться Византии, Роман III отправился в Сирию, но его поход не увенчался успехом. Арабы напали на византийское войско и рассеяли его, и Роман вынужден был спешно отступить обратно в Антиохию. В 1030-е была также предпринята попытка захватить Сицилию, а в 1045 году Византия включила в свой состав армянский город Ани, который был завещан императору его правителем. После этого, однако, режим взял власть на консолидацию. Войны, как правило, были оборонительными, как в 1041 году, когда византийцы подавили восстание в Болгарии, и в 1043 году, когда русы напали на Константинополь с моря и были отбиты. Вместо того чтобы воевать, с потенциальными врагами предпочитали договариваться. С 1001 года Византия не воевала с сильным мусульманским государством, с которым соседствовала на востоке, – египетским халифатом Фатимидов, а в 1027 году перемирие было закреплено формальным договором. В 1045 году был также заключен мир с русами. Сын князя Ярослава, Всеволод, женился на дочери Константина IX от предыдущего брака, и нападения на Константинополь из Киева прекратились.

Параллельно с сокращением военных действий шла реорганизация провинций, чтобы столица могла более эффективно контролировать наместников фем. Первоначально стратиг ведал и гражданскими, и военными делами, но в течение Х века его роль постепенно свелась к решению лишь военных вопросов. Гражданские дела, в том числе судебные иски, были передоверены местным судьям. В 1040-е годы в Константинополе было создано своего рода министерство юстиции, чтобы контролировать деятельность этих местных судей. Переосмысливалось и военное значение фем. Созданные, чтобы отражать набеги арабов вглубь Малой Азии, войска фем стали в значительной степени ненужными, так как эти нападения прекратились, а основу византийской армии составляла теперь наемная тагмата. В середине своего правления Константин IX решил распустить армию фемы Ивирия в Армении и потребовать от ее 50 000 солдат-крестьян вместо военной службы платить денежные налоги, которые обеспечили хорошее пополнение казны.

Одним словом, правящие круги Константинополя вернулись к старым византийским методам обеспечения безопасности, не связанным с военными действиями, в частности к разумному использованию денег. Богатые дипломатические дары вновь вошли в обращение. Иностранные гости, посещавшие Константинополь, получали подарки в виде золота, серебра и шелковых одежд и предложение стать союзниками императора. Свойственные Василию II бережливость и нелюбовь к эффектным церемониям были забыты. И Роман III, и Константин IX строили в Константинополе новые крупные монастыри, расходуя на их украшение деньги из казны. Но это была не просто расточительность. И Роман, и Константин повышали таким образом престиж империи, используя тактику, которая так хорошо сработала, когда удалось обратить в христианство русов. И она продолжала работать. В 1045 году вождь печенегов Кеген посетил Константинополь и принял крещение. Ему даровали титул патриция и три крепости вдоль Дунайской границы. Вместе с ним туда отправился монах, чтобы окрестить в реке 20 000 подданных Кегена. И точно так же, как Василий II, новые властители охотно брали на службу наемников, которых можно было держать под своим командованием, хотя теперь среди них было все больше западных европейцев, особенно норманнов, а не русских и армян.

Эти политика была не только не нова, но и вполне разумна, но малоазиатская военная аристократия, которая с 989 года оказалась в значительной степени отстранена от принятия решений, по-прежнему встречала ее в штыки. В ее глазах грандиозные строительные проекты в Константинополе были чистой воды расточительностью, а мирные договоры с иностранными державами – не более чем трусостью. Кроме того, эти люди прекрасно понимали, что реформа управления провинциями преследовала, помимо повышения эффективности, и другие цели. С тех пор как местные судьи стали более подконтрольны Константинополю, чиновники Большого дворца могли быть уверены, что тех не прибрали к рукам стратиги. Возмущала аристократов и вербовка иностранных наемников. Один из них предупреждал императора:

«Если иностранцы не имели царского происхождения в своей стране, не одаряйте их большими почестями и не доверяйте им высоких постов. Ведь поступая так, вы не поможете себе и не доставите удовольствия своим военачальникам, которые имеют римское происхождение».

Словом, все, кто правил Византией в тени покойного Василия II, разделяли его глубокое недоверие к военачальникам и хорошо понимали, как опасно может быть появление нового Фоки, который решит бросить им вызов. Именно поэтому Константин VIII окончательно расправился с этой семьей: внук Варды Фоки был арестован по ложному обвинению и ослеплен. Однако преемники Василия II понимали и другое: не менее опасно было полностью отворачиваться от военных феодалов. Поэтому они пошли на некоторые уступки. Взойдя на престол в 1028 году, Роман III отменил принятый Василием II в 1004 году закон об аллиленгии, который делал богатых собственников земли ответственными за недобор налоговых поступлений в их округе. Едва ли это был радикальный шаг, так как и Василий II, и Константин VIII думали над тем же, но Роман хотел таким образом продемонстрировать свои намерения. Кроме того, он освободил людей, которые были заключены в тюрьму за неуплату аллиленгия, и вернул из ссылки Никифора Ксифия, который участвовал в восстании 1021–1022 годов. Однако в долгосрочной перспективе разрыв между провинциями и Константинополем преодолеть не удалось. Последовали новые заговоры и наказания. В 1029 году стратиг Фракиссийской фемы Константин Диоген был арестован за измену и покончил жизнь самоубийством, бросившись с башни. К 1040-м годам напряженность достигла опасной отметки.

* * *

Вспышка произошла, когда власть в Константинополе обошлась с одним из самых успешных полководцев империи примерно так же, как Василий II поступил с Филокалом и Малеином в 995 году. Георгий Маниак по рождению не принадлежал к военной аристократии, но вошел в ее ряды, тем более что выглядел он как настоящий полководец. Как и Варда Фока, он был огромного роста, с громовым голосом, хорошо слышным даже в разгар битвы. Прославился Маниак в 1030 году после того, как арабы разгромили войско под командованием Романа III и заставили его удирать назад в Антиохию. Бывший в то время стратигом фемы Телух, Маниак напал на арабское войско, возвращавшееся домой с победой, и захватил 280 верблюдов, навьюченных трофеями. В следующем году он взял Эдессу, а в 1038 году его отправили в Южную Италию, чтобы он вернул из-под власти арабов Сицилию. На следующий год ему удалось отвоевать большую часть восточного побережья острова, включая город Сиракузы.

Известия об этих успехах вызвали в Константинополе неоднозначную реакцию. Маниак вернул империи утраченные территории, но Иоанн Орфанотроф едва ли забыл, что за завоеванием Никифором Фокой Крита последовали его поход на Константинополь и захват престола. И когда ему пришло письмо от родственника, который служил в войске Маниака, предупреждавшее, что генерал задумал захватить престол, Иоанн не стал долго раздумывать. Он отстранил Маниака от командования и распорядился доставить его в Константинополь и бросить в темницу. Но Маниаку повезло. После того, как семья Иоанна Орфанотрофа утратила власть в результате беспорядков 1042 года, императрица Зоя освободила полководца и отправила обратно в Италию командовать войсками. Однако семена недоверия и раздора были посеяны, и, когда Маниак узнал, что его владения в Малой Азии были безнаказанно разграблены одним из соседей, имевшим связи при дворе, он замыслил мятеж. Константин IX, новый император, узнал о заговоре и отправил чиновника по имени Пард вновь отстранить Маниака от командования. Но тот опоздал. К тому времени, когда Пард прибыл, Маниак уже был провозглашен императором, и его солдаты, фанатично преданные своему командиру, набросились на Парда, как только он въехал в лагерь, и убили его. Теперь пути назад не было. Маниак пошел с армией к морю, пересек Адриатику и двинулся на Константинополь.

Казалось, ничто не помешает Маниаку достичь своей цели, как это сделал в 963 году Никифор Фока. Но этого не произошло, и виной тому стала случайность, такая же, как внезапная гибель Варды Фоки в 989 году. В феврале 1043 года шедшая на восток армия Маниака встретилась с войском, посланным из Константинополя, чтобы остановить ее. У императорской армии было мало надежды на успех, ведь одно только имя Маниака вселяло в солдат ужас, и после короткой стычки они начали спешно отступать. Маниак преследовал противника, когда его внезапно поразила стрела, попавшая ему в правый бок. Он упал с лошади и испустил дух, прежде чем кто-либо успел прийти ему на помощь. Без Маниака мятеж тут же прекратился. А Константину IX за время его правления повезло столь же крупно еще один раз. В 1047 году другие военные мятежники достигли стен Константинополя, и, когда император стоял на крепостной стене, оценивая оборону города, стрела просвистела у самой его головы. Но и эта попытка захватить престол также выдохлась, когда мятежникам стало ясно, что никто из находящихся в городе не впустит их за стену. До поры до времени военной аристократии пришлось сойти со сцены.

* * *

Вернуться к власти преемникам Никифора Фоки помогли два обстоятельства. Первым стали новые угрозы безопасности на границах. Отчасти это также было наследием правления Василия II. Присоединив Болгарию, он лишил империю государства, отделявшего ее от печенегов на Дунае. В прошлом печенеги были полезными союзниками в борьбе против болгар и русов, но теперь на пути их набегов лежали византийские земли. Набеги начались в 1027 году, а в 1040-е стали настолько частыми, что Константин IX и его советники вынуждены были прибегнуть к старому испытанному методу: они разрешили печенегам селиться на территории империи, в бывшей Болгарии, в обмен на военную службу. К несчастью, печенегам не понравились предоставленные земли, и в 1048 году они двинулись на юг, через Балканские горы, на территорию, которую византийцы вовсе не собирались отдавать им. Противостояние затянулось на несколько лет, причем все это время византийская армия преследовала печенегов на Балканах, но безрезультатно. Поняв, что победить в этой войне не удастся, в 1053 году Константин заключил с печенегами 30-летний мир на крайне невыгодных условиях и разрешил им селиться к югу от Балканских гор.

Обострение ситуации на Балканах сопровождалось угрозами в других местах от врагов, с которыми византийцы прежде не сталкивались. На юге Италии отбытие Георгия Маниака в 1043 году открыло путь викингам. Родичи тех викингов, которые позже захватили Англию, они прибыли в Южную Италию в 1018 году, чтобы воевать в качестве наемников византийских мятежников. Но вскоре рассорились со своими нанимателями и начали захватывать территории для себя. В другой части империи, в недавно присоединенной Армении, такая же опасность исходила от турок-сельджуков. Как и печенеги, сельджуки были кочевым народом из азиатских степей, который мигрировал в Северо-Восточную Персию. Они приняли ислам и к середине XI века стали главной силой в мусульманском мире. В 1040 году под предводительством Тогрул-бека сельджуки одержали победу в битве при Данданакане, после чего к ним отошла значительная часть Средней Азии и Персии. Этот регион граничил с Византией как раз в Армении, и во времена правления Константина IX турки начали совершать набеги на византийскую территорию через эту границу.

В этой новой ситуации, когда экспансия внезапно сменилась оборонительной тактикой, феодалы из провинций больше не выглядели потенциальными бунтарями и стали, скорее, героями, отвечающими на вызовы, в то время как правительство в Константинополе демонстрировало свою неэффективность. В 1048 году, разорив армянский город Арзни, сельджуки напали на византийскую армию, которая спешила на помощь горожанам. Ее командующий, грузинский князь Липарит, отправленный Константином IX на борьбу с турками, был окружен и попал в плен. На правом фланге, однако, византийцы оказались гораздо успешнее. Катакалон Кекавмен, губернатор города Ани и ветеран сицилийской кампании Георгия Маниака, разгромил сельджуков и преследовал их до наступления темноты. Похожий случай произошел несколько лет спустя, когда печенеги устроили засаду на отступающую византийскую колонну в Балканских горах. В то время как большинство византийских войск были рассеяны и стали для противника легкой добычей, один офицер, Никифор Вотаниат, сохранил свое подразделение. Целых 11 дней его солдаты отбивали атаки печенегов, как утверждалось, без пищи и сна, пока наконец не добрались до Адрианополя и не вошли в город.

Пока храбрые воины, такие как Катакалон и Вотаниат, проявляли доблесть на поле боя, режим в Константинополе окончательно лишился своей легитимности. Второе обстоятельство заключалось в том, что Македонская династия угасала. Зоя умерла в 1050 году, и, когда пять лет спустя скончался ее муж Константин IX, возник вопрос, кто станет преемником. Многие придворные считали, что на престол нужно возвести высокопоставленного чиновника, но остальные все еще сохраняли приверженность Македонской династии. Последняя племянница Василия II, Феодора, была жива, и многим казалось естественным, что она должна воспользоваться своим законным правом и взойти на престол. В результате еще полтора года старая императорская династия наслаждалась последними днями во власти, пока, наконец, Феодора не умерла от болезни пищеварительного тракта. А несколько дней спустя евнухи и чиновники Большого дворца объявили, что новым императором станет придворный из семьи Вринга, человек в уже весьма преклонных летах, получивший при восшествии на престол имя Михаила VI (правил в 1056–1057 гг.). Царедворцы без стеснения возвели на престол человека из своей среды, и этот выбор едва ли мог показаться другим бесспорным.

* * *

Кризис наступил на Страстной неделе следующего, 1057-го, года. Это было время, когда император традиционно раздавал ежегодные награды своим чиновникам и советникам. Он сидел за длинным столом в одном из залов Большого дворца, а должностных лиц вызывали в порядке убывания ранга. Им выплачивали золотые монеты, да так, что некоторые из высших чиновников брали с собой слуг, чтобы те помогли унести тяжелые мешки. А поскольку в списке гражданских должностных лиц было несколько сотен имен, церемония длилась несколько дней. Новый император Михаил VI не стал отступать от заведенного обычая, но на этот раз, как все заметили, выплаты были даже более щедрыми, чем обычно. В конце концов, своим восшествием на престол Михаил был обязан исключительно придворным, и он не хотел показаться неблагодарным.

Затем наступил черед военных получить свое вознаграждение. Ряд видных военачальников прибыли в столицу в надежде, что им воздадут должное. Одним из них был Катакалон Кекавмен, отразивший нападение сельджуков в 1048 году. Иоанн и Константин Дука представляли одну из самых старых и заслуженных династий полководцев, и кроме них там был и Исаак Комнин, который владел землями вокруг города Кастамон в Малой Азии. Михаил Пселл присутствовал при том, как они вошли в зал для награждений. Он стоял позади императора и позже описал все, что произошло дальше. Щедрость, проявленная по отношению к дворцовым чиновникам, на военных не распространилась. Они не только не получили ни чинов, ни денег, но были обвинены императором в том, что не справляются с отражением набегов сельджуков и печенегов и используют свое положение для личного продвижения.

Ошеломленные и оскорбленные, генералы покинули зал. Разыскав главного советника Михаила VI, Льва Параспондила, они потребовали от него повлиять на императора, но и тут не встретили понимания. Выйдя из дворца, они отправились через Августеон к собору Святой Софии, обсуждая, что им теперь следует предпринять. Так составился заговор, и единственный пункт, по которому возникли разногласия, касался того, кто должен возглавить бунт. Очевидным кандидатом на пост императора казался Катакалон, но он отказался. В конце концов сошлись на кандидатуре Исаака Комнина и без дальнейших проволочек покинули город. Около месяца спустя в Гунарии, в его владениях в Малой Азии, Исаак был провозглашен императором.

Так Михаил VI ускорил то, чего больше всего боялись правящие круги в Константинополе, и если он надеялся, что Исаак Комнин внезапно и очень кстати умрет, как это произошло с Вардой Фокой и Георгием Маниаком, то его ждало разочарование. Комнин и его войско двинулись на запад в Никею, обратили в бегство высланную им навстречу армию императора и вошли в Никомедию. Михаил VI попытался договориться с Комнином, отправив к нему посланников во главе с Пселлом и предложив Комнину стать наследником престола. Мятежник уже готов был согласиться, но ему не пришлось этого делать. В Константинополе на улицах собрались толпы народа, бунт против Михаила VI возглавил сам патриарх. Поняв, что даже его собственные советники уже не поддерживают его, Михаил отрекся от престола. Два дня спустя Исаак Комнин торжественно въехал в Константинополь, бурно приветствуемый толпами на улицах. Теперь, когда никого из Македонян не осталось, жители Константинополя готовы были увидеть на престоле полководца из провинции.

Закрепив за собой столицу, Исаак стал действовать мудро, чтобы избежать нападок, которые обрушивались на Никифора Фоку. Он быстро расплатился со своими солдатами, чтобы у них не возникло соблазна грабить дома горожан, и отправил их обратно в Малую Азию. Не стал он преследовать и сторонников прежнего режима, которые так долго и упорно старались отстранить военачальников от власти. Пселл, который ожидал, что его арестуют, был принят новым императором очень дружелюбно и получил очередной титул. Но никто не сомневался в том, что перемены неизбежны. И первым о них возвестил новый выпуск золотых монет. Вопреки прежней практике, император приказал выбить себя стоящим с обнаженным мечом в руке: новый властитель собирался действовать решительно.

* * *

Как многие из тех, кто очень долго находился в оппозиции власти, император Исаак и его сторонники недооценивали, насколько трудно будет поменять политику прежнего режима. Первоочередная задача была очевидна: восстановление обороноспособности империи, слабость которой показали последние набеги сельджуков, норманнов и печенегов. На это требовались деньги, а казна была истощена. В считаные недели после восшествия на престол Исаак принял жесткую программу сокращения расходов, в числе прочего отменив все то, на что тратились его предшественники: награды и пенсии, назначенные Михаилом VI, богатые подношения церкви, крупные строительные проекты. Больше всех пострадали от этого курса на экономию придворные и служащие дворца, но даже Михаил Пселл, входивший в их число, не мог не признать, что сокращать расходы необходимо. Проблема заключалась лишь в том, что Исаак действовал слишком быстро и потому быстро восстановил против себя своими реформами и духовенство, и жителей Константинополя, как в свое время и Никифор Фока. Но если Фоку, по крайней мере, обожали его солдаты, то Исаак в своем стремлении к справедливости сократил выплаты и военным, чем вызвал и их недовольство.

Если бы Исааку удалось в этот период одержать впечатляющую победу, все было бы хорошо, но в первые месяцы после его воцарения на престоле дела шли все хуже и хуже. Весной 1059 года сельджуки осадили город Мелитену, который прежде уже был яблоком раздора в приграничных войнах с арабами. Большинство мирного населения покинуло город загодя, но те, кто остались, через несколько недель, когда Мелитена все-таки пала, были преданы мечу. Византийская армия преследовала противника, ушедшего с добычей, но не только не остановила его, а позволила благополучно вернуться на свою территорию. Разве это обещал обнаженный меч Исаака?! Несколько месяцев спустя Комнин попытался вернуть свой авторитет, когда печенеги, перейдя Дунай, вторглись в Болгарию. Он сам повел на них войско, подобно Василию II, но, к сожалению, едва император появился на горизонте, нарушители границ тут же скрылись. Возвращаясь в Константинополь, византийская армия попала под проливной дождь. Река разлилась, и при попытке переправиться через нее многие утонули. Уже в столице удрученный и подавленный Исаак свалился в лихорадке, и казалось, что надежды на выздоровление нет. Его смерть вызвала бы борьбу за престол между всеми видными военачальниками империи. Чтобы избежать этого, придворные уговорили Исаака отречься от престола в пользу другого заговорщика 1057 года, Константина Дуки.

Взойдя на престол как Константин Х (правил в 1059–1067 гг.), Дука предпочел действовать не так прямолинейно, как Исаак. Хотя он и был отпрыском одной из старейших военных фамилий, но вовсе не производил впечатления императора-солдафона. Желая добиться популярности при дворе, он не только восстановил многие из наград и пенсий, отмененных Исааком, но и назначил новые. Объявив, что придает огромное значение отправлению правосудия, он тратил много времени на слушания по гражданским делам. Что же касалось положения на границах, Константин избегал конфронтации и ни разу не повел свое войско в поход. Вместо этого он прибегал к дипломатии и в 1063 году продлил мирный договор с Фатимидами, отлично зная, что власть в Каире опасалась сельджуков не меньше, чем он. Но бедствия продолжались. В 1060 году сельджуки в течение восьми дней грабили город Севастию, а четыре года спустя сельджукский султан Алп-Арслан вторгся в византийскую Армению и разорил город Ани, который византийцы получили во владение всего за 20 лет до того. При этом Константин сознательно держал армию на мели. Севастия пала так легко, потому что в ней не было гарнизона. Поначалу турки не решались напасть на нее, поскольку издалека купола церквей напоминали войсковые шатры, но, когда им стало ясно, что город совершенно беззащитен, они попросту беспрепятственно вошли в него.

Дело в том, что, несмотря на свое военное прошлое, став императором, Константин Х стал видеть все в ином свете. Он прекрасно сознавал, что теперь, когда общепризнанной законной династии не стало, ничто не мешало любому успешному полководцу совершить государственный переворот и свергнуть его, как он в свое время сверг Михаила VI. И на этот раз жертвами станут Константин и его семья. Поэтому он, сознательно или бессознательно, следовал совету, который Варда Склир дал когда-то Василию II: «Не давай слишком много военным». Но в конечном счете противоречия существовали не между мирными жителями и военными, а между потребностями столичного центра и отдаленных и недавно присоединенных провинций. Эти противоречия неминуемо должны были привести к катастрофе.

* * *

В декабре 1067 года Михаил Пселл был приглашен на беседу с императрицей. Константин Х умер в мае, и с той поры империей правил регентский совет, который состоял из вдовы Константина, Евдокии, его брата Иоанна Дуки и Пселла и опекал сына покойного императора, Михаила VII, который был еще мальчиком. «Тебе и невдомек, – сказала императрица Евдокия, – в каком упадке и расстройстве находятся государственные дела. Войны вспыхивают одна за другой». Этого Пселл не мог отрицать: недавно сельджуки напали на Кесарию, город, расположенный не на территории Армении, а в глубине Малой Азии, далеко от границы. Тем не менее, опасаясь, что решение, которое предложит императрица, окажется не самым приятным, он сказал, что все это следует хорошо обдумать. В ответ на его слова императрица усмехнулась и объявила, что решение уже найдено: она намерена снова выйти замуж. Ее выбор пал на Романа Диогена, каппадокийского аристократа и сына Константина Диогена, покончившего с собой в 1029 году, когда его обвинили в измене. Послужной список Романа был безупречен, а во времена прежнего императора, будучи губернатором фракийского города Сердика, он нанес несколько поражений печенегам. Таким образом, Евдокия надеялась вручить власть в руки сильного правителя-полководца – каким явно не были ни Исаак I, ни Константин Х, – чтобы он царствовал совместно с законным императором Михаилом VII, как Никифор II Фока с Василием II и Константином VIII. Брак заключили в первый день 1068 года, и Диоген был провозглашен императором Романом IV (правил в 1068–1071 гг.).

Новый император произвел кардинальную смену курса. Заключение договоров и подношение богатых даров были в очередной раз сняты с повестки дня, и им на смену пришли военные действия. Как прежде Ираклий, Роман принял решение первым делом расправиться со своими врагами на Востоке и собрался нанести удар по туркам-сельджукам. Заняв престол, он собрал большую армию и отправился с ней на восток Малой Азии. Одного только его присутствия оказалось достаточно, чтобы никаких сельджукских набегов в том году не случилось, но он не смог расправиться с противником, который даже не показывался на тех территориях, где находился император со своей армией. В следующем году Роман пошел по стопам Иоанна Цимисхия и вторгся в Сирию, вероятно чтобы показать, что Византия по-прежнему участвует в соперничестве за эмират Алеппо наряду с сельджуками и Фатимидами. Впрочем, это не помешало туркам вторгнуться на территорию Византии и разграбить Иконион.

На этом этапе Роман почувствовал некоторое разочарование, поскольку полная победа над врагами ускользала от него. Он прекрасно понимал, что от этой победы зависела не только безопасность границ, но и его собственное политическое выживание, поскольку в Константинополе у него было много врагов. Договариваясь о браке с Романом, Евдокия намеренно оставила своего деверя, Иоанна Дуку, и Михаила Пселла в неведении, прекрасно понимая, что они увидят в возвышении Диогена угрозу наследным правам юного Михаила VII и собственному положению при дворе. Пселл был личным другом Константина X и помог его восшествию на престол, так что его политическое будущее было неразрывно связано с могущественной фамилией Дук. Соответственно Пселл и его союзники, семья Дук, только и ждали подходящего момента, чтобы свергнуть Романа. Именно поэтому весной 1071 года император вновь отправился на восток Малой Азии, надеясь добиться полной военной победы, как это было в 971 году в Болгарии.

Поначалу кампании сопутствовал успех. Роман отбил у противника армянский город Манцикерт. Когда его разведчики сообщили о присутствии турецкой армии под предводительством самого султана Алп-Арслана, Роман решил, что у него достаточно войска, чтобы отвергнуть мирные предложения врага, и приказал идти на турецкую армию. Поначалу византийцы, казалось, одерживали верх. Сельджуки дрогнули под их натиском и рассеялись. Император преследовал врагов, пока не стало темнеть, и в итоге вместе со своим телохранителем оказался отрезан от византийской армии. После ожесточенного боя, в ходе которого его конь был убит под ним, а Роман несколько часов отбивался от противников мечом, император был взят в плен. Опустилась ночь, и битва при Манцикерте, произошедшая 26 августа 1071 года, закончилась. Она вошла в историю как катастрофа, но на самом деле таковой не была. Не была она и слишком уж кровопролитной, и жертв с обеих сторон оказалось сравнительно немного, так что ее нельзя сравнивать с тяжелейшими поражениями, которые византийцы потерпели от болгар в 811 и 917 годах. Большинство византийских солдат просто бежали с поля боя: один из офицеров Романа, Андроник Дука, сын озлобленного на соперника Иоанна Дуки, призвал их покинуть императора еще до того, как тот был захвачен врагами. Естественно, сторонники Романа расценили этот поступок как предательство, но его также можно рассматривать как разумный шаг, позволивший избежать более серьезных потерь. Пленение императора оказалось, конечно, тяжким ударом, но всего через восемь дней султан отпустил его и разрешил вернуться к своей армии: Алп-Арслан был гораздо больше заинтересован в возвращении в Сирию, чтобы продолжить войну против Фатимидов. Таким образом, предполагаемая катастрофа оказалась лишь злосчастной и досадной неудачей.

К катастрофе привели события, последовавшие за этой битвой, а ее источником стал конфликт между столицей и провинциями. В конце августа в Константинополь стали прибывать гонцы, принося противоречивые известия о поражении, о том, что Роман мертв, а по другим сведениям – попал в плен. В этих обстоятельствах Пселл и семья Дук, которые никогда не желали видеть на императорском престоле Романа, заявили, что теперь править должен Михаил VII, уже достигший подходящего возраста. Варяжская гвардия собралась вокруг молодого человека и начала стучать по своим щитам, провозглашая его единственным правителем. Но через несколько дней в столицу прибыли новые гонцы с известиями о том, что Роман жив и даже уже не в плену – он воссоединился со своим войском и идет на запад. Конечно, семья Дук могла принять это и дать Михаилу VII вновь вернуться к подчиненному положению, но они не пожелали сделать это, и по всем провинциям был немедленно разослан приказ более не признавать Романа императором. В последовавшем за этим противостоянии Роман IV, несмотря на весь свой опыт и авторитет, быстро потерпел поражение. В мае 1072 года его войско было разбито Андроником Дукой у города Адана. Вместо того чтобы продолжать безнадежную борьбу, пытаясь удержать город, Роман сдался, когда ему пообещали личную безопасность. Но Дука обещания не сдержал, и свергнутого императора ослепили, причем это было проделано настолько зверски, что через несколько месяцев Роман умер.

Это была безоговорочная победа Михаила VII и его сторонников, означавшая, что теперь он находится в полной безопасности как единственный император, правящий в Константинополе. В прошлом этого было бы достаточно, но десятилетия отчуждения между столицей и провинциями не прошли даром. Многие из тех, кто был предан Роману IV, отказались признавать суверенитет Михаила VII и создали свои независимые владения в Малой Азии. Французский наемник Руссель де Байоль, служивший в войске Романа во время сражения при Манцикерте, поднял мятеж и увел 400 отрядов, которыми он командовал, чтобы стать независимым правителем в феме Армениакон со столицей в городе Амасья. Местные жители, отчаявшись получить защиту от далекого Константинополя, стали платить налоги ему, и таким образом у них появилась сила, способная защитить их от турецких набегов. Филарет, армянин, который также был с Романом IV при Манцикерте, захватил под свою власть Эдессу и большую часть Киликии. В 1077 году Никифор Вотаниат, командир, который спас своих людей от засады печенегов в 1047 году, был провозглашен императором и начал поход на Константинополь. Позже в том же году другой генерал, Никифор Вриенний, объявил себя императором в Адрианополе.

Эти внутренние потрясения привели к тому, что защита границ начала ослабевать и турецкие набеги в Армению и Малую Азию возобновились. Совершал их не сам сельджукский султан, а его подданные, жившие вдоль границы, над которыми он был совсем или почти не властен. Обнаружив, что никто не оказывает им сопротивления, сельджуки перестали возвращаться в свои земли после набегов, а начали оседать на территории Византии, особенно на Анатолийском плато. Одна такая группа под предводительством полководца Данишменда-гази захватила город Севастию и взяла под свой контроль территорию вокруг него. Другая группа под командованием Сулеймана ибн Кутулмыша, двоюродного брата Алп-Арслана, дошла до запада Малой Азии, где Никифор Вотаниат сделал их своими наемниками, чтобы они помогли ему захватить престол. Взяв Никею, Вотаниат отдал ее в управление Сулейману, позволив туркам утвердиться там. К 1080 году император в Константинополе утратил контроль почти над всей Малой Азией, за исключением нескольких маленьких прибрежных анклавов.

Неизбежным результатом столь стремительной потери территорий стали взаимные обвинения и оскорбления. Сторонники Романа винили семью Дук в том, что она предательски свергла императора-воина. Пселл и семья Дук обвиняли Романа в опрометчивости и поражениях на поле боя. Некоторые заглядывали еще дальше в прошлое и вспоминали, как третий муж Зои Константин IX распустил войско фемы Ивирия и потратил деньги на строительство нового великолепного монастыря в Константинополе. Несомненно, все эти люди сыграли свою роль в приближении катастрофы, но процесс начался задолго до них. В конечном счете, каким бы великим воителем он ни был, именно Василий II положил начало отчуждению Малой Азии от столицы, уничтожая тот класс, который обеспечивал ее защиту, и восстановив его против центра политической власти, который много брал у провинций, но мало что давал взамен. В свое время Византия еще продемонстрирует свою почти легендарную способность останавливаться на краю пропасти и возрождаться, но непростые отношения между Константинополем и отдаленными от центра территориями сохранятся до самого конца ее существования.

Глава 8

Враг внутри

От правления Мануила, возлюбленного Богом, латиняне обрели большую пользу, что стало заслуженной наградой за их преданность и доблесть.
Вильгельм Тирский (ок. 1130–1186 гг.)

Спустя век после поражения при Манцикерте Византийская империя не только оставалась на картах, но и процветала. Западные провинции, когда-то с трудом восстанавливавшиеся после нашествий славян и болгар, теперь благоденствовали. Города, такие как Афины, Фивы и Коринф, стали ремесленными и торговыми центрами и быстро развивались. Порты – Фессалоники и Диррахий – переживали торговый бум. Кроме того, империя вернула себе большую часть территории в Малой Азии, которая была утрачена в последние десятилетия XI века. Никея, Смирна и Аморион вновь оказались под властью Византии, как и большая часть малоазиатского побережья, самая плодородная и развитая часть региона. Но больше всех благоденствовал Константинополь, где торговля процветала как никогда прежде, принося широкий поток налогов, сборов и таможенных пошлин в императорскую казну. Бухта Золотой Рог был заполнена торговыми судами, и бросающееся в глаза богатство города вызывало удивление приезжих. Византия вновь проявила свою удивительную способность оправляться от любых бедствий.

После потрясений и почти что анархии 1070-х политическая стабильность была восстановлена. На престоле утвердилась новая императорская династия, Комнины, та самая семья военных феодалов из Малой Азии, которая привела к короткому правлению своего представителя Исаака I. На Пасху 1081 года племянник Исаака захватил Константинополь и правил там до 1118 года как Алексей I. Никакой легитимности он не имел, так как не заключал брака с представительницей семьи Дук. Он просто вошел в Константинополь, опередив остальных желающих занять престол, а после откупился от них титулами и землями. Однако ему так и не удалось полностью избавиться от клейма узурпатора, и его царствование было отмечено постоянными заговорами и попытками переворотов. Но к тому времени, когда он умер, его семья уже была принята в качестве императорской династии. Переход власти к первому с 959 года порфирородному наследнику – его взрослому уже сыну Иоанну II (правил в 1118–1143 гг.) – прошел почти гладко. Когда же во время военного похода в Сирию в 1143 году Иоанн умер, преемником стал его сын Мануил, хотя тут не обошлось без небольшого нарушения: Мануил I (правил в 1143–1180 гг.) был младшим сыном, и, чтобы короноваться, ему пришлось на время заключить под стражу своего старшего брата. Однако же в сравнении с потрясениями конца XI века, период с 1118 по 1180 год был мирным и ознаменовался гармонией внутри империи, а жители Константинополя стали считать Комнинов такой же законной династией, какой они долго считали Македонян. Когда в 1169 году у Мануила родился сын, это вызвало ликование, поскольку означало, что те дни, когда кто-то из военачальников мог войти в Константинополь со своим войском и захватить власть, уже не вернутся. Кроме того, как и Василий II, Комнин сам водил свою армию в военные походы, так что едва ли кто-то из его подданных мог получить столь мощную поддержку войска.

Новые властители оставили свой след в городском пейзаже Константинополя в виде новых сооружений рядом с собором Святой Софии, колонной Юстиниана и храмом Святых апостолов. В центре столицы появились новая церковь и монастырь. К 1136 году Иоанн II и его жена Ирина построили монастырь в честь Христа Пантократора, которому предстояло стать местом упокоения императоров династии Комнинов. Сами Иоанн и Ирина были погребены в часовне Михаила Архангела рядом с главной церковью. Ктиторы не поскупились на мраморные полы для храма и многочисленные мозаики, но монастырь Пантократора был возведен не только для того, чтобы польстить самолюбию императора. Как и многие церковные сооружения в Византии, он играл важную общественную роль благодаря монастырской больнице, где бедные жители Константинополя могли лечиться бесплатно. Со свойственным ему вниманием к деталям, Иоанн II разработал устав монастыря, в котором было точно прописано, какого рода лечение должно было предоставляться. В больнице лечили переломы, воспаления глаз и болезни желудка, и часть мест там должна была быть отведена для женщин, которых лечили врачи-женщины. Такой же комплекс, получивший название Орфанотрофейон, отец Иоанна Алексей построил на восточной окраине города. Там поселили и кормили за счет государства тысячи калек и устроили школу для детей-сирот.

Появилась и новая резиденция императоров. Из Большого дворца Комнины переехали во Влахерны. Расположенный у северной части городской стены с видом на Золотой Рог, этот дворец был гораздо более комфортен для проживания, и оттуда было проще добираться до охотничьих угодий в сельской местности во Фракии, где императоры могли предаваться своему любимому занятию. Мануил I с размахом перестроил дворцовый комплекс, добавив к нему грандиозный тронный зал и длинные портики, на стенах которых были выложены мозаики, изображающие его многочисленные победы.

Однако изменился не только городской пейзаж, но и этнический состав населения столицы. Константинополь всегда был многонациональным городом, его улицы заполняли арабские купцы, русские паломники и печенежские наемники. Но теперь одна группа чужеземцев стала особенно выделяться на фоне других. Это были люди, которых византийцы неопределенно называли латинянами, – христиане из Западной Европы, со всех уголков континента, от Скандинавии, Нормандии, Англии и Фландрии на севере до итальянских городов-государств на юге. Больше всего их было на полоске земли вдоль бухты Золотой Рог, в торговом квартале Константинополя. Здесь располагались дома, причалы и склады венецианских, генуэзских и пизанских купцов. Но и в других местах латинян встречалось достаточно. Во Влахернском дворце они теперь составляли большинство личной императорской гвардии, которая прежде состояла по преимуществу из русов. А когда император отправлялся в военные походы, латиняне составляли значительную часть его войска, особенно выходцы из Нормандии и других территорий современной Франции. Во многом их присутствие оказалось очень полезно, и им в значительной степени принадлежит заслуга выживания и восстановления империи после трудных 1070-х годов. Но в конечном счете эти западные христиане превратились в своего рода внутреннего врага и принесли Византии бедствия куда худшие, чем те, что она претерпела в прошлом.

* * *

Однако не только Комнины были ответственны за то, что латиняне стали играть в Византии видную роль. Этот процесс начался за несколько десятилетий до них. После того как Василий II стал опираться на русов в своем противостоянии с военной аристократией, его преемники оценили военные умения людей с Запада и стали активно вербовать их в качестве наемников. Именно наемники помогли Константину IX Мономаху усмирить военный мятеж в 1047 году, а к 1070-м латинские солдаты составляли уже значительную часть византийского войска. Поэтому Алексей Комнин, будучи военачальником, командовал множеством латинян, и, отправившись в начале 1081 года завоевывать престол, именно их он повел на Константинополь. Как всегда бывало в таких случаях, продвижение Алексея остановили неприступные городские стены, и, пока войско стояло под ними лагерем, обдумывались различные варианты проникновения в город. Наиболее очевидным был подкуп, но Алексей знал, что два участка стены охранялись элитным полком Бессмертных, состоявшим из византийцев, и варяжской гвардией. И те и другие были известны своей верностью императору, и подкупить их было невозможно. Однако же еще один участок был доверен подразделению наемников-латинян, которые могли соблазниться на большой куш. Именно к ним и отправился под покровом ночи один из воинов-латинян Алексея, чтобы переговорить с их командиром, который ради этого высунулся из-за зубчатой стены. Именно этот человек 1 апреля 1081 года открыл ворота одной из башен, через которые Алексей и его войско вошли в город. Оказавшись там, и латинские, и византийские солдаты совершенно вышли из повиновения и весь день грабили церкви и дома горожан. В результате первые 40 дней своего правления новый император принужден был провести, исполняя строгую епитимью, наложенную Церковью, чтобы искупить эти безобразия, и носил под императорскими одеждами власяницу, а также спал на полу головой на камнях, а не на мягкой подушке.

Но, несмотря на столь неблагоприятное начало, факт оставался фактом: Алексей пришел к власти отчасти благодаря помощи латинян. Неудивительно, что в годы его правления они стали играть в Константинополе еще более заметную роль. Английский монах, посетивший византийскую столицу около 1090 года, был удивлен, когда один из дворцовых стражников вдруг обратился к нему на его родном языке. Латиняне не только охраняли Алексея, но и были среди его ближайших советников. В договоре, подписанном им в 1107 году, шесть из восьми других подписавшихся представителей императорского двора имели латинские имена, такие как Готфрид Майлийский. И император не ошибался, доверяя им, ведь во многом благодаря поддержке латинян Алексею удалось остаться у власти и переломить ту отчаянную ситуацию, в которой империя оказалась в начале его правления.

К 1081 году Византия едва не утратила контроль над всей Малой Азией. В южной ее части Киликия, как и большинство других регионов, оказалась под властью армян, а запад, в частности Никея, управлялся различными группами турок. Империи еще принадлежали некоторые изолированные форпосты, такие как Антиохия, но и она пала под натиском турецких войск в 1084 году. На Балканах непокоренные печенеги продолжали нападать на византийские города и деревни, а весь юг Италии отошел к норманнам. И без того сложная ситуация обострилась летом 1081 года, когда норманнский правитель Южной Италии Роберт Гвискар, переправившись через Адриатику, вторгся на Балканы, осадил портовый город Диррахий и тем самым почти открыл себе путь на восток, в сторону Константинополя.

В такой ситуации прибегать, как обычно, к помощи латинских наемников было рискованно. Значительную их часть составляли норманны, которые могли предать византийского императора, если бросить их против Гвискара. Поэтому Алексей набрал несколько тысяч воинов-турок из Малой Азии и переправил их в Европу вместе с теми латинянами, о которых он точно знал, что они недолюбливают норманнов. Такими были, в частности, англосаксы, бежавшие из Англии после норманнского завоевания в 1066 году. Все они участвовали в сражении византийской армии с Гвискаром при Диррахии в октябре 1081 года. Но если английские наемники рассчитывали взять реванш за поражение в битве при Гастингсе, то их ждало жестокое разочарование. Византийская армия была разбита, и хотя Алексея не взяли в плен, как Романа Диогена при Манцикерте, но ему пришлось с позором бежать, а его преследовали норманнские всадники. Многим его английским воинам повезло куда меньше. Они укрылись в церкви, но норманны не проявили уважения к святыне и сожгли ее вместе со всеми находившимися внутри.

Скрывшись за стенами Константинополя, император начал искать помощи других латинских союзников, в частности германского императора Генриха IV, который, насколько Алексей знал, враждовал с итальянскими норманнами. Посланники византийского императора предложили Генриху IV 144 000 золотых номисм за то, чтобы тот вторгся на земли Гвискара в Италии. Генрих деньги взял, но союзником оказался ненадежным. Он не снаряжал поход в Италию до самого 1084 года, но и тогда его целью оказался Рим, а не норманны. Однако эта угроза заставила Роберта Гвискара пересечь Адриатику в обратном направлении. Воевать с Алексеем он оставил своего сына Боэмунда.

Более значимую роль в борьбе с норманнским вторжением сыграл другой западный союзник. Расположенная в верхней части Адриатики морская республика Венеция могла легко использовать свой флот, чтобы помешать переправке людей и грузов в расположение норманнов на Балканах. Кроме того, в ее интересах было прийти на помощь византийцам, поскольку в планы венецианцев не входило, чтобы оба побережья Адриатики находились под властью одного государства. Нападения венецианцев на норманнский флот, везущий припасы и подкрепление, несомненно сдерживали вторжение, которое перед лицом упорного сопротивления постепенно ослабевало. В 1085 году норманны отступили.

С помощью латинян удалось расправиться и со старым врагом, печенегами, которые все еще не были покорены и бесчинствовали на Балканах. В суровую зиму 1090–1091 годов они дошли до предместий Константинополя и на протяжении многих недель никто не осмеливался выходить за пределы городских стен в занесенные снегом поля. С наступлением весны Алексей выступил против печенегов. В составе его войска были 500 рыцарей, которых направил к нему граф Фландрский, другие латинские наемники, прибывшие из Рима, а также представители еще одного степного племени, половцы. 29 апреля в битве при Левунионе во Фракии эта смешанная армия нанесла сокрушительное поражение печенегам, уничтожив все их войско численностью в несколько тысяч. На следующий день после боя победителям пришлось спешно покинуть это место из-за зловония, исходившего от такого количества трупов. Освобожденные жители Константинополя, ликуя, пели на улицах: «Всего один день, и печенеги никогда не увидят месяц май!» С учетом того, что помощь латинян сыграла решающую роль в восхождении Алексея на престол и одержанных им победах над норманнами и печенегами, неудивительно, что он продолжал привлекать все больше наемников и союзников с Запада. В отличие от своих предшественников, которые довольствовались союзами с теми, кто сам стремился к ним, Алексей решил закинуть сети дальше и отправил своих посланников в далекие края Западной Европы, к королю Англии, графу Фландрии и даже к Папе Римскому. Это было как никогда актуально, поскольку теперь, когда с Запада империи ничего не грозило, Алексей и его советники решили вернуть византийские территории на Востоке и изгнать турок с земель, которые те заняли после Манцикерта. При этом Алексей, похоже, несколько изменил традиционный способ вербовки союзников и наемников. Как всегда, им сулили много золота, но добавились и новые стимулы. Упор делался на том, что византийцы и латиняне были христианами, а турки в Малой Азии – нет. Таким образом, для христианского императора борьба против «неверных» становилась праведным делом, за которым должно было последовать не только материальное, но и духовное вознаграждение. Возможно даже, посланники Алексея упоминали Иерусалим, который, хотя и лежал далеко за пределами Византии, прочно занимал воображение латинян, как место на земле, расположенное ближе всего к небесам. Конечно, это лишь предположение, поскольку записей того, что говорили византийские посланники, нет. Но если они делали это по поручению императора, то Алексей отчасти несет ответственность за то, что произошло дальше.

* * *

Весной 1096 года до Константинополя долетела весть о том, что несколько крупных армий латинян идут на Восток, чтобы соединиться в Константинополе, прежде чем переправиться через Босфор и отправиться на битву с турками, цель которой – освободить Иерусалим. Даже если император Алексей соблазнял западных европейцев духовными наградами и перспективой паломничества на Святую землю, едва ли он рассчитывал на столь масштабную ответную реакцию. И он не мог знать того, что его посольство к Папе Урбану II весной 1095 года возымело неожиданные последствия. Понтифик принял просьбу византийских посланников о помощи в борьбе против турок в Малой Азии близко к сердцу и следующей осенью, во время своего пребывания во Франции, произнес зажигательную проповедь перед огромным собранием рыцарей и дворян. Призывая их отправиться на Восток, чтобы помочь Византии, а затем захватить Иерусалим, он пообещал, что каждому, кто примет участие в этом походе, будут отпущены все его грехи, и что те, кто погибнет, будут допущены сразу в рай без необходимости искупить свои проступки в чистилище. Это обещание привело к тому, что очень многие откликнулись на призыв Папы, и положило начало так называемому Первому крестовому походу.

У Алексея и его советников в Константинополе приближение этих огромных армий вызвало некоторую тревогу и недоумение. С одной стороны, они шли якобы для того, чтобы помочь империи в борьбе против ее врагов, но с другой – были подозрительно похожи на многих других захватчиков, на протяжении веков вторгавшихся в пределы Византии. Ведь в рядах крестоносцев можно было встретить людей, которые в прошлом сражались против империи, таких как Боэмунд Тарентский, сын Роберта Гвискара. Кроме того, размеры приближающейся армии грозили огромными проблемами материального характера и заставляли опасаться, что крестоносцы будут грабить города и села на своем пути, чтобы обеспечить себя провизией. Поэтому император прибег к проверенной тактике, с помощью которой византийцы всегда направляли агрессию одного потенциального врага на другого. Когда войска добрались до Константинополя, Алексей пригласил их командующих во Влахернский дворец, где, как обычно, осыпал подарками и лестью, но в то же время принял меры к тому, чтобы обеспечить Византии преимущество в предстоящем наступлении. Он настоял на том, чтобы крестоносцы поклялись вернуть ему все завоеванные ими города, которые раньше принадлежали Византии. Но когда они попросили его сопровождать их в Иерусалим, он вежливо отказался. Несомненно, император считал это безрассудным предприятием, которое, скорее всего, закончится поражением. Все, что он мог сделать, – это извлечь максимум пользы из него, пока не разразится катастрофа.

И Алексей сделал это, после того как войска были снабжены всем необходимым и переправлены на азиатскую сторону Босфора. Когда весной 1097 года крестоносцы осадили Никею, Алексей устроил переговоры с турецкими защитниками и убедил их сдать город ему. Когда крестоносцы двинулись дальше на восток и нанесли поражение турецкой армии при Дорилее, Алексей воспользовался этим, чтобы отправить свою армию на юг и вернуть Смирну и побережье Эгейского моря. За несколько лет часть самых плодородных и процветающих регионов Малой Азии удалось вернуть под власть Византии. К тому времени армия крестоносцев уже давно вышла за пределы византийской территории, захватив в 1098 году Антиохию и, наконец, летом 1099 года сам Иерусалим. Создание княжества Антиохийского и Иерусалимского королевства означало, что теперь у Византии были на Востоке христианские соседи, занявшие земли, прежде принадлежавшие мусульманам. Таким образом, на первый взгляд энергия и воинственность латинян вновь принесли Византии большую пользу.

Но по иронии судьбы именно в этот момент триумфа в Константинополе стали возникать сомнения по поводу того, насколько полезны были латиняне на самом деле. Хотя Первый крестовый поход позволил византийцам вернуть завоеванные турками области Малой Азии, его предводители не сдержали клятву отдать византийцам все города, которые когда-то принадлежали империи. Почти год крестоносцы провели у стен Антиохии, прежде чем им удалось выбить оттуда турецкий гарнизон, и за это время многие из них погибли от голода. Император Алексей выдвинулся со своей армией из Константинополя им на помощь, но повернул назад, когда получил известие, что к Антиохии приближается огромное турецкое войско. Из-за этого, когда в июне 1098 года город был взят, предводители похода не стали отдавать его в руки императора. Когда они двинулись дальше на Иерусалим, Боэмунд Тарентский провозгласил себя князем Антиохии и оставил там своих людей. Это княжество просуществует до 1268 года. Поначалу Алексей возмутился и отправил морем свои войска, чтобы не дать Боэмунду захватить земли вокруг города, но вытеснить латинян из Антиохии не удалось. Так христианские союзники отняли у него один из самых важных византийских городов, в результате чего некоторые люди в Константинополе стали задаваться вопросом, насколько хорошо проявил себя Алексей в Первом крестовом походе.

Похожие сомнения вызывал и другой латинский союзник, привлеченный Алексеем, – венецианцы. Их флот, безусловно, помог нанести поражение норманнам в 1080-х годах, но не слишком ли высокую цену заплатил за это император? Помимо золота, шелков и титулов, венецианцы получили нечто гораздо более ценное с точки зрения их заинтересованности в морской торговле между Константинополем и Западом. Отныне их купцам было разрешено ввозить любые товары во все уголки Византийской империи без уплаты стандартной 10-процентной таможенной пошлины. Также они получили во владение участок берега бухты Золотой Рог в Константинополе, длиной примерно в 1,5 километра, с тремя пристанями. На этом куске суши венецианцы построили собственный торговый квартал. Он стал своего рода латинским анклавом, жители которого не подчинялись византийским властям. Неудивительно, что эти уступки вызывали недовольство подданных Алексея, ведь их, в отличие от венецианцев, от уплаты налога никто не освобождал. «Неумеренное обогащение, – жаловался один из византийцев, – быстро сделало их чванливыми».

Но если бы дело было только в таможенных пошлинах и принадлежности Антиохии, едва ли отношения с западноевропейцами стали предметом острых разногласий. Существовало еще кое-что, что усугубляло проблему. Хотя и византийцы, и латиняне были христианами, у всех у них усиливалось впечатление, что другая сторона впала в ересь. В 1054 году Константинополь посетили три папских легата. Они приняли участие в дискуссии с патриархом. Главным в споре был вопрос верховенства. Патриарх сопротивлялся все более жестким притязаниям Папы на власть над всей Церковью, в том числе Константинопольской. Кроме того, были разногласия по вопросам богослужения, в частности по тому, служить ли литургию на пресном или квашеном хлебе. И наконец, самым серьезным был спор по поводу формулировки Никейского символа веры. Западная (Римская) церковь добавила к нему в догмате о Троице слово «Филиокве» («и Сына»), что означало, что Святой Дух исходит не только от Бога-Отца, но «от Отца и Сына». Византийцы считали это дополнение незаконным и даже еретическим. Когда договоренность не была достигнута, три папских легата вошли в собор Святой Софии и положили на алтарь отлучительную грамоту, предающую анафеме патриарха.

События 1054 года, конечно, не означали полного разрыва между византийской и западной церквями, но Первый крестовый поход обострил и подчеркнул разногласия. Когда Боэмунд захватил Антиохию, одним из первых его действий было изгнание греческого патриарха и замена его латинским, и то же самое произошло в Иерусалиме, где новые хозяева выбрали себе латинского патриарха. Алексей, в свою очередь, назначил собственных патриархов обоих городов, но проживали они в Константинополе. Имея в наличии две эти параллельно существующие иерархии, восточная и западная церкви фактически пребывали в состоянии раскола. В средневековом мире, где религия занимала главное место в повседневной жизни, этот раскол затрагивал не только епископов, но все общество в целом и имел важные политические последствия. Когда в 1107 году Боэмунд пошел походом на Византию в отместку за попытки Алексея отбить Антиохию, он заявил Папе, что это вполне оправданно, так как византийцы – раскольники. Таким образом он создал опасный прецедент для будущей агрессии со стороны западноевропейцев и еще больше встревожил тех, кто сомневался в полезности латинян.

Эти сомнения разделял сын и преемник Алексея Иоанн II. Он считал, что в отношениях с латинянами политически оправданно будет проявлять твердость. Взойдя на престол, Иоанн отказался продлевать налоговую льготу, предоставленную его отцом венецианцам, и дважды, в 1137 и 1142 годах водил свою армию на Восток по следам Никифора Фоки, чтобы вернуть Антиохию и подтвердить свой сюзеренитет над армянскими княжествами в Киликии. Во всех этих начинаниях он потерпел неудачу. Венецианцы не собирались терять полученные когда-то привилегии. Когда он отправился в Иерусалимское королевство на помощь крестоносцам, венецианский флот атаковал византийские порты и острова в Эгейском море. Последствия были столь разрушительны, что Иоанну пришлось отступить и возобновить договор на тех же условиях, что предоставил его отец. В Антиохии наследники Боэмунда теоретически признали власть Иоанна над собою, когда он стоял в непосредственной близости от города с мощной армией, но под разными предлогами тянули с принесением клятвы верности до тех пор, пока он не ушел наконец и не получил на охоте смертельное ранение. Кроме того, при решении вопроса с Антиохией Иоанн столкнулся с тем, что вопросы религии могут быть чрезвычайно опасны. Когда Папа узнал, что Иоанн удалил латинских епископов из городов вокруг Антиохии и заменил их греческими, он издал гневную энциклику, призывающую всех латинян в византийской армии немедленно покинуть ее под угрозой вечного проклятия.

Перспектива массового дезертирства латинян из войска не могла не встревожить императора, поскольку, несмотря на жесткую позицию по Венеции и Антиохии, он зависел от выходцев с Запада ничуть не меньше, чем его отец, Алексей. Как и в случае с его отцом, они сыграли определенную роль в его восшествии на престол: именно варяжская гвардия приняла в качестве законного преемника Иоанна, а не его сестру Анну и ее мужа Никифора Вриенния, благодаря чему ему удалось проникнуть во дворец и захватить власть. Иоанн был удачливым полководцем, но немалую роль в одержанных им победах сыграли латинские войска. В 1128 году он нанес поражение венграм с помощью итальянской кавалерии, а в 1122 году в битве с печенегами исход дела решила его варяжская гвардия, вооруженная тяжелыми топорами. Более того, понимал это Иоанн или нет, ему и его империи было выгодно присутствие венецианцев. В короткий срок, помимо международной торговли, которой они занимались в столице, венецианцы стали доминировать и во внутренней морской торговле империи, доставляя провизию, масло и вино с Пелопоннеса и из Фессалии в Константинополь, и превратились в очень важное звено в цепи снабжения столицы продовольствием. Так что проблема латинян осталась. Они были полезны, но опасны, и, хотя Византия веками успешно поглощала одну за другой волны захватчиков и обращала их энергию на благо империи, на этот раз все было иначе.

* * *

Такова была ситуация к 1143 году, когда на престол взошел третий представитель династии Комнинов – Мануил I. Новый император не был похож ни на отца, ни на деда. Алексей I и Иоанн II производили впечатление правителей, исполненных чувства долга и умелых, но лишенных воображения. В ответ на усиление роли латинян они прибегали к старой проверенной тактике подношения обильных даров и внушения «варварам» благоговения перед византийской пышностью и великолепием. Не таков был Мануил, отличавшийся пытливым умом и немалым личным обаянием. В отличие от своих предшественников, он не воспринимал западноевропейцев только лишь как источник выгоды, но искренне любил их и восхищался их культурой. О нем рассказывали, что он написал королю Англии Генриху II послание с просьбой предоставить информацию о его королевстве и народе. Он любил принимать участие в рыцарских турнирах по западноевропейскому образцу, и, вероятно под его влиянием на какое-то время у византийской знати стали популярны бриджи и широкополые шляпы. Опираясь на латинских наемников в своей армии, он также привлекал западных интеллектуалов ко двору в качестве секретарей и советников по западным делам. Кроме того, он был очень недоволен конфликтом византийской и западной церквей и делал все, что мог, чтобы инициировать диалог и преодолеть раскол. Таким образом, он заслужил репутацию «друга латинян» и в самой Византии, и на Западе.

Будучи расположенным к латинянам и хорошо понимая их, Мануил повел новую политику в отношении западных соседей. Он осознавал, что для того, чтобы успешно взаимодействовать с христианской Западной Европой, прежние методы, когда-то действенные, теперь не годились. У латинян было свое христианское мировоззрение, в котором Папа и защита Иерусалима стояли гораздо выше, чем Константинополь и византийский император, и бессмысленно было пытаться внушить им, что Византия есть царство Божье на земле. Вместо этого Мануил старался действовать так, чтобы его поступки выглядели в глазах западноевропейцев вполне приемлемо. Он не менее решительно, чем его отец, делал все для того, чтобы сохранить Антиохию византийской, но предпочитал не вызывать при этом гнев и раздражение Папы. Только дождавшись, когда князь Антиохийский дал ему повод, напав на византийский остров Кипр, он повел свою армию в Сирию. Это было в 1159 году. И поскольку мнение Запада было против него, князь вынужден был капитулировать и признать над собой власть Мануила, а также восстановить в правах византийского патриарха. Кроме того, Мануил снискал всеобщее одобрение, профинансировав восстановление церкви Рождества Христова в Вифлееме. Он вел себя так, что в какой-то момент Папа сам предложил короновать его как императора Запада.

Но прозападническую позицию Мануила нельзя переоценивать. Он любил не всех латинян и доверял также не всем. Когда в 1147 году во время Второго крестового похода французские и немецкие войска проходили через Константинополь на своем пути в Святую землю, Мануил, похоже, разделял опасения, что они могут попытаться захватить византийскую столицу. Кроме того, он всей душой ненавидел венецианцев. Антипатия к ним возникла после случая, произошедшего в 1149 году, когда византийцы и венецианцы совместно пытались отбить у норманнов из Южной Италии остров Корфу. Осада крепости главного города затянулась на несколько месяцев, и войска заскучали. Однажды на рыночной площади завязалась драка между византийцами и венецианцами. Венецианцы вынуждены были отступить и бежали на свои корабли, но отомстили тем, что взяли на буксир императорскую галеру. Под палубой они обнаружили пурпурные мантии и корону, надели их на африканца и начали глумиться, провозглашая его императором. Все это происходило на глазах стоявших на берегу византийцев и самого Мануила, и он воспринял это не только как смертельное оскорбление императорскому сану, но и как высмеивание его смуглого цвета лица. Инцидент был улажен, но после него Мануил стал охотно прислушиваться к тем, кто говорил, что пришло время лишить венецианцев их торговых привилегий. В 1171 году он внезапно приказал арестовать венецианских купцов по всей империи, а их имущество конфисковать. До конца его правления они были почти полностью исключены из константинопольской торговли, но после смерти Мануила его преемники не только вернули венецианцев, но и компенсировали им потери. Ведь венецианцы, как и другие латиняне, были слишком полезны.

Западничество Мануила основывалось на том, что он был открыт всем, кто, по его мнению, был дружественен империи и мог принести ей пользу. Хорошим тому примером могли служить турки-сельджуки. После Первого крестового похода они сделали столицей своего султаната в Малой Азии город Иконион. И Иоанн II, и Мануил I воевали против них и отодвинули обратно свою восточную границу, но это были не Крестовые походы. Случались долгие периоды, когда император и султан не враждовали и турецких наемников в византийской армии воевало не меньше, чем латинян. А когда в 1161 году сельджукский султан Кылыч-Арслан II прибыл в Константинополь, его ожидал великолепный прием. Он пробыл там 80 дней и даже принял участие в религиозной процессии в соборе Святой Софии. С султаном и его свитой обращались так же, как с русскими посланниками в Х веке, которым тогда настолько понравился оказанный им прием, что они посоветовали князю Владимиру принять византийское христианство. Действительно, позже Мануил предложил, чтобы церемония крещения ради мусульманских новообращенных была изменена таким образом, чтобы не отрекаться от «бога Магомета»[9]. Словом, Мануил был императором, твердо верившим в старую традицию вовлечения всех иноземцев в орбиту византийской культуры и политической мысли.

Однако голосов, критикующих его отношение к чужеземцам, раздавалось все больше. Во время пребывания Кылыч-Арслана в 1161 году недовольные говорили, что неверующий не должен принимать участие в христианских обрядах. Подземные толчки, которые сотрясли Константинополь во время этого визита, были восприняты как проявление Божьего гнева. Раздражение вызывало и привилегированное положение, которое занимали некоторые латиняне, и то, что Мануил якобы предпочитал брать на службу именно их, а не византийцев. Один царедворец, пытавшийся устроить на хорошую должность при дворе своего дядю, жаловался на засилье «говорящих на варварском языке». Но благоволение к иностранцам было лишь одним из обвинений, которые высказывали в адрес Мануила его подданные. Царедворец и историк Никита Хониат писал, что многие «осыпали его насмешками за то, что он, по самолюбию, питает несбыточные желания, простирает взоры на края земли». Внешняя политика Мануила была, безусловно, честолюбива: он лелеял мечту покорить Южную Италию и Египет и стать императором не только Востока, но и Запада. Однако ничто из этого так и не сбылось, а в 1176 году Мануил потерпел серьезное поражение от сельджуков, когда в новой войне с ними его армия была разбита в битве при Мириокефалоне. Кроме того, недовольство населения вызывали высокие налоги, бесчестность откупщиков и то, как тратились средства из казны – на подарки иностранным правителям, чтобы убедить их стать союзниками империи.

Тем не менее, когда в сентябре 1180 года после долгого, 38-летнего правления Мануил умер, его подданные искренне скорбели по нему. Он был похоронен в приделе построенного его отцом монастыря Пантократора, и в его память в той же церкви поместили драгоценную реликвию, плиту красного мрамора, на которой лежало тело Христа после распятия. Ее по приказу Мануила привезли из Эфеса в Константинополь в 1169 году, и, когда корабль пришвартовался в гавани Большого дворца, император сам отнес плиту на спине в храм Богородицы Фарской, где хранилась императорская коллекция драгоценных реликвий. То, что ее перенесли в монастырь Пантократора, было беспрецедентным выражением почтения к усопшему императору. Это почтение со временем только усилилось, когда современники, такие как Хониат, оглянулись назад и пришли к выводу, что «ладья царства, лишившись мудрого кормчего, едва не потонула».

* * *

После смерти Мануила политическая нестабильность и сепаратизм провинций, обузданные в десятилетия правления династии Комнинов, вернулись, чтобы вновь преследовать Византию. Сыну и наследнику Мануила, Алексею II, было всего 11 лет. Регентский совет возглавила его мать, императрица Мария. Будучи багрянородным, юный Алексей, без сомнения, надеялся, что это защитит его от любых попыток военного переворота, подобного тому, что совершил его прадед в 1081 году. К сожалению, принадлежность к правящей династии не спасла его от собственного родственника, Андроника Комнина.

Двоюродный брат Мануила I, Андроник провел годы с 1143-го по 1180-й в постоянных попытках поднять бунт и последующих реабилитациях. Его заговоры и интриги привели Андроника в тюрьму, и девять лет он провел в подвалах Большого дворца, пока ему не удалось бежать, передав восковой слепок ключей своим сторонникам на воле. Последующие годы он провел в изгнании, но за несколько месяцев до своей смерти в 1180 году император Мануил простил его и разрешил вернуться. Но и тогда Андроник не был желанным гостем в столице и спокойно жил в своем замке на Черноморском побережье Малой Азии. В конце концов, он был уже немолод, и можно было ожидать, что остаток своих дней он предпочтет провести спокойно. Однако, узнав, что регентша в Константинополе крайне непопулярна, Андроник не сумел устоять перед соблазном. Он собрал армию, в которую вошли в основном местные новобранцы, и двинулся на столицу. Как и его предок Исаак Комнин в 1057 году, дойдя до Константинополя, Андроник обнаружил, что народное восстание уже проложило ему путь, и в апреле 1182 года ворота города распахнулись перед его войском.

До этого момента переворот Андроника следовал стандартной схеме, но после появилось отличие. Поначалу, как и узурпаторы Х века, Андроник правил совместно с законным преемником Алексеем II, но через год или около того, уверившись, что он надежно закрепился в общественном сознании как император, захватчик тайно избавился от своего юного подопечного и его матери. Оба были задушены, а труп Алексея помещен в свинцовый гроб, который затем бросили в Босфор, чтобы скрыть улики. Нескольких других членов семьи Комнинов постигла та же участь. С тех пор как в 602 году Фока убил Маврикия и его семью, ни один узурпатор не избавлялся столь безжалостно от всех связанных с его предшественником. Прошло не так много времени, и население Константинополя поняло, что с молодым багрянородным императором что-то случилось, но это не вызвало бурных протестов, вероятно потому, что Андроник сам был членом императорской семьи, а также потому, что, придя к власти, он объявил одной из своих целей обуздание ненавистных сборщиков налогов. И конечно, никто не стал открыто протестовать, когда он взошел на престол как Андроник I (правил в 1183–1185 гг.).

Однако кое-кого обмануть было не так просто. На Западе захват престола Андроником восприняли с большой тревогой, и виной тому было событие, произошедшее, когда узурпатор прибыл в Константинополь в 1182 году. Войдя в город, его солдаты вместе с толпой константинопольцев ринулись в итальянский квартал, расположенный на берегу бухты Золотой Рог. В это время в городе было мало венецианцев – Мануил I выслал их в 1171 году, но других итальянских купцов, в частности генуэзских и пизанских, ненавидели за их торговые привилегии ничуть не меньше. Многие из них поняли, что сейчас произойдет, и побежали к своим кораблям, но те, кто не мог бежать, остались. Толпа ворвалась в Латинскую богадельню, ее обитатели были убиты прямо в своих постелях. На улицах расправлялись с беременными женщинами и детьми. Среди погибших был священник из Рима, который находился в Константинополе по делам церкви. Маловероятно, что эту кровавую расправу приказал устроить Андроник: она ничего не дала ему, и он не был как-то особенно настроен против латинян. Как и все его предшественники, Андроник использовал латинских наемников и заключал торговые договоры с итальянцами. И это он вновь пришел к соглашению с венецианцами, изгнанными при Мануиле, что позволило им вернуться в город с прежними привилегиями. Но даже если эта вспышка насилия в 1182 году не была санкционирована сверху, образ Византии на христианском Западе померк и уже никогда не стал прежним.

Однако это было лишь первое из многих бедствий, случившихся за время короткого правления Андроника. Еще худшим злом стала вновь возникшая напряженность в отношениях императора и провинциальной аристократии. Утрата Малой Азии и экономическое и военное возрождение при Комнинах на время положили конец мятежам недовольных полководцев, но теперь они возобновились. Едва Андроник закрепился в Константинополе, как выяснилось, что большинство городов Малой Азии, находящихся под управлением семьи Ватац, отказываются признавать его власть. Весной 1184 года восстание было жестоко подавлено, но Андроник стал параноидально подозрительным: ему казалось, что любой знатный человек, обладающий богатством и землями, что-то против него замышляет. Пойдя гораздо дальше, чем Василий II, Андроник распорядился, чтобы его огромный портрет был помещен на наружной стене церкви в центре Константинополя. На нем император был в крестьянском одеянии и держал в руках серп, и это должно было показать, что он выступает на стороне бедных против сильных мира сего. А перед своими сыновьями Андроник хвастался, что избавит их от гигантов, так что после его ухода под их правлением останутся только пигмеи. Добиваясь этого, он устроил царство террора. Даже ближайшие сторонники императора не были в безопасности. В мае 1184 года по его приказу двух сановников, которые помогли ему прийти к власти, побивали камнями, пока те не потеряли сознание, а затем посадили на кол. Их преступление заключалось в том, что они поручились за друга, подозревавшегося в измене, который потом сбежал из города. Неудивительно, что многие знатные люди, жившие в Константинополе, не стали дожидаться, пока стража Андроника придет за ними, а скрылись за границей, отправившись к норманнскому правителю Сицилии или ко двору султана Салах ад-Дина, основателя династии Айюбидов, который, свергнув Фатимидов, правил теперь Сирией и Египтом.

За пределами Константинополя репрессивное правление Андроника привело к еще более серьезным последствиям, дав толчок росту сепаратизма провинций. В 1184 году один из родственников Андроника, Исаак Комнин, бывший губернатор Киликии, отправился с войском из Малой Азии на Кипр. Там он представил поддельное письмо императора о назначении его на пост губернатора острова. А став правителем, раскрыл свои намерения, провозгласив себя императором. Конечной целью Исаака было дойти до самого Константинополя, но его мятеж привел лишь к отделению Кипра от остальной Византии. Он правил самостоятельно вплоть до 1191 года, когда остров был захвачен королем Англии, Ричардом Львиное Сердце, направлявшимся в Крестовый поход на Святую землю. После этого остров так и не вернулся под власть Византийской империи.

Правление Андроника оборвалось в сентябре 1185 года. Причиной послужило то, что его подручные явились в дом богатого сановника, Исаака Ангела, чтобы арестовать его за измену. Зная, что это означает верную смерть, Ангел вскочил на коня и, убив одного из стражников, вырвался на улицу и галопом поскакал к собору Святой Софии. Укрывшись там, он провозгласил себя императором, и жители Константинополя, которые безмолвно позволили Андронику убить Алексея II, теперь выступили в поддержку Исаака. Видя, как оборачивается дело, Андроник попытался бежать из города, но был схвачен и доставлен обратно. Конец его был ужасен: обезумевшая толпа растерзала низложенного императора на ипподроме.

Воцарение нового императора в лице Исаака II Ангела (правил в 1185–1195 гг.) и новой династии не положило конец сепаратизму и нестабильности. Исаак сидел на престоле меньше года, когда началось восстание в Болгарии. Оно возникло не из-за роста националистических настроений и стремления поквитаться за поражение 1018 года, а из-за недовольства местных дворян их положением в имперской иерархии и высокими налогами. Больше того, поначалу восстание возглавили не болгары, а валахи. Ранее, в 1186 году, когда Исаак II находился в Кипселе во Фракии, к нему явились два брата-валаха, Петр и Асень. Они сделали императору предложение, привычное для византийских правителей: братья готовы были служить со своими воинами в византийской армии за вознаграждение, в данном случае за земли в районе Балканских гор. Когда их просьба была отклонена, валахи разгневались. Началась горячая перепалка, и один из родственников императора ударил Асеня в лицо. Братья уехали, поклявшись отомстить, и вскоре, сыграв на недовольстве валахов введением нового налога, потребовавшегося, чтобы оплатить свадьбу императора, собрали войско и повели его на Преслав. Византийская армия отбросила их за Дунай, но там Петр и Асень заключили союз с тюркскими половцами. В следующем году они вернулись и разгромили византийцев, заставив их покинуть территорию между Дунаем и Балканскими горами. И поскольку теперь Асень и его войско контролировали земли, которые были сердцем старого Булгарского ханства, он провозгласил себя царем Болгарии. В 1202 году византийцам пришлось смириться с неизбежным и признать независимость болгар.

Но потеря Болгарии стала лишь частью более широкого явления. По всей империи местные военачальники объявляли себя правителями в своих округах, начинали сами собирать налоги и не повиновались центральной власти. В Македонии валахский наемник по имени Добромир Хриз, который воевал на стороне византийцев против Петра и Асеня, захватил крепость Струмица и подчинил себе окрестные земли. В Филадельфии в Малой Азии Феодор Мангафас провозгласил себя императором и начал чеканить серебряные монеты со своим изображением. В Греции Лев Сгур захватил Аргос и Коринф. В этих мятежах не было ничего неожиданного и нового. Они возникли на почве давнишнего недовольства многих провинций далекой столицей, которая лишь настойчиво требовала налоговых поступлений и не могла предоставить защиту. Непривычным был лишь масштаб мятежей.

Сепаратизм наместников провинций сопровождался нестабильностью в центре. В 1187 году правление Исаака II оказалось под угрозой, когда один из лучших полководцев империи, Алексей Врана, поднял бунт и осадил Константинополь. В тот раз Исаак удержался у власти, но в 1195 году был свергнут собственным братом, который стал править как Алексей III Ангел (1195–1203 гг.). В свое царствование Алексей также столкнулся с частыми заговорами и мятежами. Один из самых серьезных произошел в 1200 году, когда Иоанн Аксух Комнин, правнук императора Иоанна II, ворвался с группой своих сторонников в Большой дворец и уселся на императорский трон. Прибежавшие стражники Алексея разгромили мятежников, Иоанн Комнин был пойман, и ему отрубили голову.

* * *

Неудивительно, что в круговерти бесконечных заговоров и борьбы с ними, происходившей в 1180-е и 1190-е годы, императоры династии Ангелов считали, что существует лишь одна сила, на которую они всегда могут рассчитывать, – латиняне: западноевропейцы помогли спасти империю после потери Малой Азии и, несомненно, сделают это снова. Подобно Мануилу I, и Исаак и Алексей Ангелы держали латинян в качестве секретарей и послов, особенно в западных державах, но превыше всего ценились военные навыки чужеземцев. Когда в 1187 году грозный полководец Алексей Врана осадил Константинополь, чтобы захватить престол, инстинктивной реакцией Исаака II было укрыться за городскими стенами в надежде, что восстание само собой сойдет на нет. Так случилось, что незадолго до того в Константинополь прибыл Конрад Монферратский, отпрыск итальянского княжеского дома, чтобы взять замуж сестру Исаака, Феодору. Войдя в залу, где император обедал, Конрад заставил Исаака покраснеть от смущения, когда громко заявил, что его будущий шурин должен бы заниматься военными приготовлениями, а не едой. По настоянию Конрада, войско Исаака вышло за стены, чтобы атаковать армию Враны. Конрад, одетый в яркие красные одежды и без шлема, с открытым лицом, сам командовал основными силами, где были собраны лучшие подразделения латинян. Он возглавил кавалерийскую атаку против Враны, сокрушил соперников и сошелся лицом к лицу с предводителем бунтовщиков. Конрад сбил Врану с коня. Ошеломленный Врана просил его о пощаде и получил от Конрада заверение, что ничего плохого с ним не случится – кроме того, что ему отрубят голову! Так и случилось: прилюдно, на Августеоне, генералу отрубили сначала ногу, а потом голову.

Вновь и вновь византийские императоры спасались при аналогичных обстоятельствах. Когда народ Константинополя стал протестовать против выбранного Исааком II патриарха, варяжская гвардия сопроводила нового главу церкви в собор Святой Софии и тем спасла положение. В 1200 году стражники-латиняне Алексея III взяли штурмом дворец и подавили мятеж Иоанна Аксуха Комнина. Однако теперь такая зависимость от латинян стала опаснее, чем когда-либо. И проблема заключалась не только в том, что раскол между церквями так и не удалось преодолеть и это позволяло оправдывать агрессивные действия против Византии, но и в том, что имидж империи на Западе был в последние десятилетия XII века изрядно подпорчен. Расправа над итальянскими купцами в Константинополе во время переворота Андроника в 1182 году убедила западноевропейцев в том, что византийцы тайно лелеют глубокую ненависть к латинянам. Когда в 1187 году Салах ад-Дин захватил Иерусалим, ответственность за это была возложена, причем совершенно незаслуженно, на византийцев, которых обвинили в подстрекательстве и помощи мусульманам. Византийцев стали воспринимать в лучшем случае как не особо ревностных сторонников освобождения Гроба Господня, а в худшем – как злонамеренных и двуличных лицемеров, постоянно замышляющих предательство крестоносцев. Вследствие этого предводители движения крестоносцев пришли к мысли, что нужно заставить империю тратить свои богатства на отвоевание Иерусалима. Именно эти представления сделали столь опасным для византийцев использование крупных военных сил латинян.

* * *

На западноевропейцев опирались не только византийские императоры, которым нужно было удерживать власть, но и те, кто стремился свергнуть их: когда в 1181 году принцесса Мария Комнина, дочь Мануила I, подняла мятеж против регентов юного Алексея II, она тут же набрала себе сторонников среди итальянцев. Поэтому, когда в 1201 году созрел новый заговор против Алексея III Ангела, вполне естественно, что его участники стали искать военной поддержки на Западе. В центре заговора был низложенный Исаак II, которого в 1195 году ослепили и отправили в порт на побережье Босфора, к северу от Константинополя. Его заключение было вполне спокойным и комфортным. Экс-император мог принимать посетителей, и многие из них были латинянами. Через них он сумел переправить письма дочери, которая была замужем за немецким герцогом Филиппом Швабским, и организовать побег сына Алексея из Византии в октябре 1201 года на пизанском корабле, который доставил его в Италию. Когда 18 месяцев спустя, в 1203 году, молодой Алексей вернулся, его сопровождали венецианский флот и грозное войско латинян.

Это было войско Четвертого крестового похода, предводители которого согласились отложить поход в Египет только потому, что Алексей пообещал им огромную сумму денег и обеспечение предстоящей кампании. Он также пообещал поддерживать армию в Иерусалиме и защищать его после того, как он будет отбит, и положить конец расколу между церквями. Сделка крестоносцев устроила. Хотя им предстояло потерять какое-то время на восстановление в Константинополе законного императора Исаака II, но зато они достигали этим своей цели: ведь теперь византийцы должны были наконец сыграть подобающую их положению роль в освобождении и защите Святой земли.

Как всегда во время осад Константинополя, за прибытием латинского войска последовала пауза: стоявшие за стенами города должны были найти кого-то среди находившихся внутри, кого можно было бы убедить открыть ворота. Молодой Алексей Ангел даже подплыл на корабле к морским стенам, чтобы обратиться к горожанам и призвать их отречься от его дяди Алексея III. Но жители Константинополя проигнорировали его призывы. И тогда в июле латиняне прорвали цепь, закрывавшую вход в Золотой Рог, и венецианский флот вошел в гавань. Начался штурм стен, защищавших город со стороны моря. Этого оказалось достаточно для Алексея III, который отчаялся удержать свой трон: под покровом ночи он бежал из города. Исаак II был восстановлен на престоле и правил вместе с сыном, который стал Алексеем IV. Снова, как и в 1081 году, помощь латинян привела к низложению одного императора и возведению на престол другого.

Однако почти сразу стало ясно, насколько опасны могут быть латиняне. За их услуги всегда надо было платить. С утратой столь многих территорий после 1180 года налоговые поступления в имперскую казну сократились, и, казалось, неисчерпаемый источник золота, приманившего так много великих воинов на службу Византии, оскудел. Еще в 1187 году, когда Конрад Монферратский спас Исаака II от Алексея Враны, его латинским войскам отплатили тем, что отдали им на разграбление поселения за пределами городских стен. Тогда итальянский маркграф был обижен скромностью вознаграждения, предложенного ему Исааком, и покинул Константинополь. Те же трудности возникли и сейчас. Алексей IV обнаружил, что запасов византийской казны хватает на то, чтобы заплатить крестоносцам и венецианцам лишь часть того, что он сгоряча наобещал. Он собрал для них все, что мог, даже конфисковал драгоценную церковную утварь, но этого было мало.

На этом этапе крестоносцы могли бы довольствоваться уже полученным и покинуть город. В конце концов, никаких дел в византийской столице у них не было, и, более того, Папа запретил им идти на Константинополь. Но их запасы были на исходе, и уже наступила зима, когда переход в открытом море мог быть опасен. Поэтому они ждали и вопреки всему надеялись на то, что Алексей IV предоставит им все, что обещал. Их надежды истаяли в январе 1204 года, когда Алексей IV и Исаак II был свергнуты в результате дворцового переворота, организованного царедворцем по имени Алексей Мурзуфл. Новый император, Алексей V, сразу же приостановил все платежи флоту и армии латинян и приготовился защищать Константинополь.

Возможно, византийцы надеялись, что нападения не последует. В конце концов, крестоносцы и венецианцы по-прежнему были связаны клятвой бороться с неверными и освободить Гроб Господень. Действительно, многие в армии крестоносцев чувствовали, что обратить свое оружие против христианского города означало бы предать эту клятву. Однако их сомнения были развеяны священниками, сопровождавшими армию. Они заверили воинов в том, что, поскольку византийцы были раскольниками, действовавшими против Крестового похода, напасть на них было вполне праведным делом. Венецианский флот уже стоял в Золотом Роге, и его кораблям оставалось лишь подплыть к стенам и атаковать наиболее уязвимый их участок.

Когда в апреле 1204 года начался захват Константинополя, византийцы все еще демонстрировали странную двойственность, которая всегда отличала их отношение к латинянам. Многие из них называли западноевропейцев варварами и раскольниками, но сопротивление оказывали довольно-таки вялое. Вероятно, защитники города по-прежнему воспринимали происходящее как продолжение борьбы между двумя претендентами на престол, а не как нападение иностранных захватчиков и потому не видели причин биться не на жизнь, а на смерть. Серьезный отпор крестоносцам у морских стен дали, как всегда, лишь латиняне, находившиеся на службе у Византии: английские и датские наемники. А византийские войска таяли, едва крестоносцы начинали одерживать верх. Один солдат из Пикардии пробивался через задние ворота, разрубленные топорами, и, когда он замахнулся мечом на защитников, все они разбежались. Когда же победоносные крестоносцы ворвались на улицы города, некоторые приветствовали их криками: «Святой император маркграф!». Эти горожане явно думали, что предводитель Крестового похода Бонифаций, маркграф Монферратский и брат Конрада, станет новым византийским императором. Многие продолжали верить в это даже тогда, когда крестоносцы начали грабить город, не щадя и церкви. В конце концов, это было ожидаемо. Войско Никифора Фоки сделало то же самое в 963 году, а латинские наемники Алексея I – в 1081-м. Без сомнения, многие надеялись, что, когда пыль осядет, все вернется на свои места.

Они ошибались, но только в последующие дни смогли осознать всю чудовищность этой ошибки. Византийцы потеряли столицу, свой важнейший оплот, который в прошлом позволял им выстоять против персов, аваров и арабов. Они утратили Константинополь, потому что на него напали не неверные, но те, кто, как выразился один из византийцев, «несли Крест Христа на своих плечах», люди, которых они считали неотъемлемой частью своего мира. Христиане-латиняне нанесли византийцам сокрушительный удар, хотя прежде тем всегда удавалось отражать такие удары.

Глава 9

Новый Константин

Константинополь, этот акрополь вселенной, царственная столица ромеев, бывшая под латинянами, сделалась, по Божию соизволению, снова под ромеями, – это дал им Бог чрез нас.[10]
Михаил VIII Палеолог

16 мая 1204 года в соборе Святой Софии состоялась торжественная коронация, а затем красочная процессия проследовала через Августеон в Большой дворец. За много веков Константинополь видел бессчетное количество подобных церемоний, но эта отличалась от прочих. Нового императора звали не Константином, не Львом и не Алексеем, а Балдуином. И прибыл он не из Малой Азии и не с Балкан, а из Нидерландов, где, прежде чем отправиться в Четвертый крестовый поход, был графом Фландрии и Эно. Он в полной мере воплощал собой все то, чего византийцы привыкли ожидать от латинян, и был человеком действия, а его семья имела долгую и славную традицию отправляться в Крестовые походы на Восток.

Были и другие различия. На царство Балдуина венчал не Константинопольский патриарх, а архиепископ Суассона, и к тому же новый правитель, разумеется, не был багрянородным. На императорский престол он восходил, потому что был избран советом французских графов и венецианцев, которые предпочли его другим предводителям Четвертого крестового похода. Но в некотором отношении церемония не так уж сильно отличалась от предыдущих коронаций императоров. Балдуин был одет так же, как и его предшественники, и на нем были такие же пурпурные сапоги. На шее у него висел большой рубин, который Мануил I надевал в особых случаях. И в мероприятии принимали участие не только латиняне, но и много грекоговорящих константинопольцев, которые охотно приветствовали нового императора.

Какое-то время казалось, что новая власть утвердится не только в столице, но и в византийских провинциях. Осенью Балдуин официально поделил территорию империи между своими подданными, примерно так же, как Вильгельм Завоеватель разделил Англию после ее захвата в 1066 году. Все получили земли в соответствии с рангом, а взамен должны были вместе со своими вассалами нести службу в императорской армии, когда потребуется. Бонифаций Монферратский стал правителем Фессалоник, Никея отошла графу Людовику де Блуа, а Филадельфия досталась Стефану дю Першу. Население этих мест поначалу приняло и даже приветствовало эти перемены. В августе, когда император Балдуин и его войско двинулись из Константинополя на запад, жители Фессалоник вышли им навстречу и сдали город безо всякого сопротивления. В Лопадионе в Малой Азии представитель нового императора был встречен процессией, которая несла кресты и Евангелие, приветствуя собратьев по вере. Тот самый сепаратизм провинций, который так долго был головной болью византийских императоров, теперь сыграл на руку латинским завоевателям. Ренье Тритский и его 120 воинов были восторженно встречены жителями города Филиппополя во Фракии, который достался герцогу от императора Балдуина. Местные жители надеялись, что латинский господин, в отличие от Алексея III Ангела и его предшественников, защитит их от болгар и валахов. Недовольные меньшинства также приветствовали новых хозяев. Когда Пьер де Браше и Пайен Орлеанский в конце 1204 года прибыли в Малую Азию, они нашли там союзников в лице общин армян, которые ненавидели правителей Константинополя. Таким образом, на конец 1204 года, по-видимому, существовала реальная возможность того, что Византия продолжит свое существование и даже будет процветать в новом обличье. Произошло лишь то, что слабая и бездейственная власть в Константинополе сменилась более энергичной и успешной в военном отношении. Судьба империи теперь была в руках тех, кто уже не раз за последние полтора века спасал ее.

Разумеется, не все приветствовали приход латинян к власти. Те, кто управлял империей прежде, теперь оказались изгнаны, обездолены, лишены друзей. Бежавший Алексей III Ангел был пойман Бонифацием Монферратским и отправлен как пленник в Италию. Недолго царствовавший Алексей V Мурзуфл, который в апреле 1204 года, прежде чем бежать во Фракию, в последний момент пытался организовать сопротивление латинянам, был схвачен и предан смертной казни: его сбросили с колонны Феодосия, самой высокой в Константинополе. Видя, что при новой власти места для них нет, многие царедворцы и советники, прежде служившие династии Ангелов, через несколько недель после захвата города начали покидать его. Но и в пути, продвигаясь по сельским дорогам, они не встречали сочувствия. Фракийские крестьяне не упускали случая понасмехаться над теми, кто когда-то издевался над ними и душил их налогами, а теперь сам терпел лишения.

Правда, прежняя элита недолго пребывала в замешательстве. Те византийцы, которые приветствовали латинян, вскоре обнаружили, что новая власть не менее алчна, чем прежняя, но не умеет принимать чужаков, поощрять их и обращать себе на службу. Первыми это открытие сделали жители Фракии и Македонии. Стоило Бонифацию Монферратскому стать правителем Фессалоник, и его доброжелательность испарилась. С населения взимались тяжкие поборы, лучшие дома отобрали и передали рыцарям маркграфа. Но даже и тогда некоторые из видных горожан надеялись найти себе место в новом мироустройстве. Они пришли к Бонифацию и попросили зачислить их в его войско. Тот с презрением отказал им. С такой же просьбой они обратились к императору Балдуину. Результат был тем же. Латиняне не нуждались в «изнеженных греках».

Кроме того, приспособиться к переменам большей части населения империи мешал затянувшийся раскол между византийской и католической церквями. Этот разрыв стал еще больше от того, как армия латинян повела себя в захваченном Константинополе в апреле 1204 года. Так называемые крестоносцы не просто разграбили церкви. Они ворвались в собор Святой Софии, вломились в алтарную часть и похитили священные сосуды – дискос и потир. Сняли золотое и серебряное покрытия с дверей и ограждений и привели в храм ослов, чтобы увезти на них награбленное. Уникальное собрание мощей из храма Богородицы Фарской в Большом дворце также было разграблено и в большинстве своем вывезено на Запад. Терновый венец оказался в Париже, а Мандилион из Эдессы исчез без следа. Это был не просто грабеж, это было святотатство. Константинопольский патриарх бежал из города, и латиняне заменили его своим патриархом, венецианцем Фомой (Томмазо) Морозини, и торжественно объявили, что расколу положен конец. Часть византийского духовенства еще надеялась, что их религиозные традиции могут быть продолжены и в правление латинян. Они даже направили Папе Иннокентию III послание с предложением созвать церковный собор, чтобы покончить с расколом, и просьбой о том, чтобы у них был свой, грекоговорящий, патриарх. В 1206 году группа священнослужителей встретилась с Морозини и папским легатом, чтобы обсудить все это. От них в резкой форме потребовали подчиниться законному патриарху, Морозини. Когда же они возразили, тот взревел: «Вы должны принять меня! Вы упрямы, и мы будем относиться к вам так, как вы того заслуживаете!» Верный своему слову, он закрыл многие из церквей Константинополя. За этим последовало массовое бегство византийского духовенства из города в провинции.

Но даже после всего этого латиняне могли бы сохранить лояльность византийских подданных благодаря своей ауре непобедимости. Однако и этот миф был разрушен всего лишь через год после их прихода к власти. В начале 1205 года недовольная византийская знать во Фракии восстала против латинского господства, и император Балдуин отправился туда, чтобы осадить их крепость Адрианополь. В отчаянии византийцы обратились за помощью к старому врагу, правителю независимой Болгарии Калояну. Болгарский царь двинулся на юг с войском половецких конных лучников. Когда началось сражение за Адрианополь, закованные в латы западные рыцари поначалу с презрением отнеслись к половцам, одетым в грубые полушубки из овчины и вооруженным только маленькими луками. Несмотря на приказ об обратном, рыцари ринулись на врага. Тем самым они дали половцам возможность применить их излюбленную тактику: изобразить бегство, а затем неожиданно остановиться, развернуться к нарушившим боевой порядок преследователям и обрушить на них град стрел. Напуганные этой неожиданной хитростью, некоторые латиняне бежали с поля боя, но император Балдуин и его рыцари решили не отступать и один за другим были подстрелены. Людовик де Блуа и Стефан дю Перш, которым так недавно достались Никея и Филадельфия, были убиты, а Балдуина взяли в плен и увезли в столицу Калояна Тырново, после чего его никто уже не видел живым. Но еще долго ходили ужасные рассказы о постигшей его участи: говорили, что Калоян отрубил ему руки и ноги и приказал сбросить его со скалы в ущелье. Три долгих дня Балдуин мучился в агонии, не в состоянии пошевелиться, пока птицы клевали его тело.

На престоле Балдуина сменил его брат Генрих, и Латинской империи удалось выстоять, хотя по ее престижу был нанесен сокрушительный удар. Византийцы всегда восторгались военным мастерством латинян, но теперь, когда те показали свою слабость, сопротивление им начало крепнуть. Большая часть Малой Азии, Греции и Западных Балкан до сих пор не была под их властью, и в этих областях латинян уже не встречали приветствиями. Жители города Пруса, в отличие от Фессалоник, отказались открыть ворота, когда к ним подошла армия латинян. Поначалу сопротивление возглавили некоторые из тех же самых местных феодалов, которые бросили вызов династии Ангелов, такие как Феодор Мангафас в Филадельфии и Лев Сгур в Греции, но у них было мало сил, и их мятежи были подавлены даже после катастрофы под Адрианополем. Мангафаса разбил Генрих Фландрский в сражении при Адрамитии в 1205 году, а Сгура Бонифаций Монферратский осадил в крепости Акрокоринф, что возвышается над городом Коринфом. После пяти лет осады отчаявшийся Сгур совершил самоубийство, направив свою лошадь в пропасть. Но к тому времени появились два других лидера, более успешных в сопротивлении латинянам. В Эпире, на западе Греции, Михаил Ангел, двоюродный брат императоров Исаака II и Алексея III, объявил себя правителем города Арта, а Феодор Ласкарис, зять Алексея III, основал свое государство в Никее в Малой Азии. Их поддержали представители бывшей элиты, покинувшие Константинополь. На берегах озера Никея даже выросло небольшое поселение из лачуг этих беженцев, которые в 1204 году потеряли все.

Арта и Никея стали центрами противостояния латинскому императору, причем не только военного, но и идеологического. Правители обоих городов объявили себя законными византийскими императорами, посланными Богом, чтобы изгнать раскольников-латинян из Константинополя и восстановить былую славу державы. Феодора Ласкариса короновал в Никее в 1208 году Константинопольский патриарх в изгнании, соперник Морозини. Правитель Эпира ждал до 1225 года, когда ему удалось освободить от латинян Фессалоники, и тогда архиепископ Охридский совершил обряд помазания императора. Дворы Арты и Никеи были устроены по образцу Константинопольского. Вновь стало востребовано классическое греческое образование: оно, как и прежде в Константинополе, было обязательно для поступления на государственную службу. Оба города много приобрели от того, что неожиданно получили столичный статус: их украсило множество новых построек. В Арте появился величественный пятиглавый храм, а в Никее в XIII веке возвели шесть новых церквей и дворцы для императора и патриарха.

Но противостояние не ограничивалось риторикой и внешними проявлениями. Вскоре эти государства-преемники уже располагали грозными армиями. Умелое ведение сельского хозяйства и торговли позволяло им процветать и копить необходимые ресурсы. Кроме того, в эмиграции эти византийцы не утратили способности поглощать постоянные волны миграции народов, вынужденных покидать свои земли. В первой половине XIII века и христианский, и мусульманский миры были охвачены страхом перед монголами, чья империя стремительно расширялась на запад. К 1241 году эти быстрые конные воины уже были на границе Венгрии, где сокрушили коалицию латинян, которая попыталась преградить им путь. Спустя два года то же самое произошло с турками-сельджуками Малой Азии. Султан Коньи (Икониона) сумел уцелеть, но отныне он должен был платить монгольскому хану ежегодную дань. Другие кочевые племена под натиском монголов бежали. В 1237 году группа половцев перешла Дунай и Балканские горы и укрылась в Македонии, разорив по пути земли болгар. Никейские византийцы, не имевшие общей границы с монголами, сумели обратить ситуацию в свою пользу. Они предложили половцам переселиться в долину Меандра в Малой Азии, и те стали важной частью армии Никейской империи. Но не только степные народы вроде половцев служили наемниками у правителей Никеи и Эпира. Как и до 1204 года, в их армиях было много латинян. Византийцы прекрасно понимали, что выходец из Нормандии или Ломбардии не отождествляет себя с фламандскими императорами и их венецианскими союзниками, которые правили Константинополем, а потому готов верно служить за хорошую плату. И так и происходило.

Благодаря этим процессам, с 1220-х годов возвращение имперской столицы стало казаться вполне достижимой целью. К тому же в 1216 году латинский император Генрих умер, а его преемники правили недолго и неэффективно. Латинские территории за пределами столицы резко сократились, и власть в Константинополе держалась только благодаря венецианцам, которые обороняли город и снабжали его с моря. Но, хотя стало очевидно, что рано или поздно Латинская империя рухнет, было не ясно, какой из двух соперничающих византийских императоров положит ей конец. Между Артой и Никеей началась словесная война. В Никее утверждали, что император в Арте фальшивый, потому что был коронован всего лишь архиепископом. Придворные в Арте отвечали на это, что коронация Феодора Ласкариса была недействительна, потому что ее провел так называемый патриарх, который был к тому же архиепископом Никейским. Этот спор мог длиться еще долго, но последовавшие события сделали его ненужным. В 1230 году император Эпира поссорился с болгарским царем Иваном Асенем II. Его опрометчивое вторжение в Болгарию завершилось поражением и захватом в плен в битве при селе Клокотница, а также потерей большей части территории. В 1241 году правитель Эпира отрекся от императорского титула и ограничился тем, что стал именоваться деспотом, то есть верховным правителем. Теперь только император Никеи мог претендовать на лидерство в кампании по изгнанию латинян. При правлении Иоанна III (1221–1254 гг.), который пришел к власти, женившись на дочери Феодора Ласкариса, Никея значительно расширила свою территорию. В 1246 году был захвачен город Фессалоники. Властвуя над большей частью земель вокруг утраченной столицы, Иоанн III, казалось, готов был взять и главный приз, но тут этот выдающийся император скоропостижно скончался. Его сын и преемник Феодор II правил всего четыре года и оставил трон семилетнему Иоанну IV. Кампания по возвращению Константинополя застопорилась, и латинский император продолжил царствовать, обедневший, но зато оставленный в покое, в Большом дворце Константинополя.

* * *

В последний год своей жизни, во время военного похода во Фракию император Никеи Иоанн III узнал, что один из его молодых подданных мог вести тайные переговоры с болгарским царем и правителем Эпира. Император был тем более встревожен этим известием, что речь шла о Михаиле Палеологе, который вырос во дворце и которого Иоанн воспитывал как собственного сына. Беда была в том, что Михаил обладал всеми качествами, необходимыми для потенциального узурпатора. Его семья, покинувшая Константинополь после захвата латинянами, состояла в брачном родстве с Комнинами и Ангелами, так что Михаил мог притязать на престол по праву рождения. Он даже выглядел как император и, хотя ему не было 30, успел проявить себя как умелый управитель, когда Иоанн назначил его стратигом недавно завоеванных городов Серре и Мельник. Он также был хорошим воином, и его любили солдаты, в том числе латинские наемники, без которых не обходился ни один захват власти. Палеолога схватили и привлекли к императорскому суду, но показания с чужих слов против него оказались сомнительными, и он был оправдан. Чтобы показать, что не держит на него зла, Иоанн отдал замуж за Палеолога свою внучатую племянницу Феодору и назначил его командовать латинскими наемниками.

Несмотря на реабилитацию, подозрения в отношении Палеолога не рассеялись даже после смерти Иоанна III и воцарения Феодора II. Учитывая последующие события, они могли быть вполне оправданны. Палеолог жил под постоянным страхом ареста и опасался, что его могут ослепить просто в качестве меры предосторожности. Феодор II уже показал, что может быть, когда нужно, совершенно безжалостным. Он устроил брак своей дочери и сына правителя Эпира, но, когда молодой человек и его мать прибыли в Фессалоники на церемонию, заточил их и отказывался освободить, пока ему не отдали порт Диррахий. Палеолог решил не рисковать. Осенью 1256 года, пока император был на Балканах, он бежал за границу ко двору сельджукского султана в Конью (Иконион). Но в следующем году согласился вернуться после того, как Феодор II поклялся не преследовать его, а Палеолог, в свою очередь, пообещал никогда не пытаться захватить трон.

Однако в августе 1258 года Феодор II заболел и скончался. Перед смертью он успел назначить регентом малолетнего Иоанна IV своего главного министра Георгия Музалона. Этот выбор не понравился многочисленным врагам Феодора II, которых тот успел нажить за свое короткое правление, и Музалон оставался регентом недолго. Через три дня после погребения императора в монастыре, где он был похоронен, состоялась поминальная служба. На улице собралась большая и грозная толпа знатных людей из тех, кто затаил злобу на покойного императора. По данному им знаку они обнажили мечи и ворвались в церковь. Хор замолк, священник, который проводил службу, благоразумно скрылся. Регент Музалон и его братья, понимая, что пришли за ними, попытались спрятаться. Но зоркий латинский наемник заметил колени Музалона, торчавшие из-под алтаря. Регента вытащили из его убежища и буквально изрубили на куски.

Михаила Палеолога среди злодеев вроде бы не было, однако трудно поверить, что он не был причастен к произошедшему, учитывая, что именно Палеолог больше других выиграл от этого убийства. Он и его братья сразу же взяли юного императора под свою защиту, и через несколько недель Михаил был признан регентом и опекуном Иоанна. Еще через несколько месяцев он почувствовал себя достаточно уверенно для того, чтобы сделать следующий шаг и короноваться как император Михаил VIII (правил в 1259–1282 гг.), последовав традиционной схеме и разделив престол с законным наследником Иоанном IV. Потеснив таким образом династию Ласкарисов, Михаил продолжил действовать с того места, где остановился Иоанн III, и риторика возрождения империи и священной задачи возвращения Константинополя зазвучала как никогда громко. Михаил не упускал возможности представить себя законным наследником византийских императоров прошлого. Подходящий случай подвернулся, в частности, когда он вел военную кампанию во Фракии в 1260 году. Кто-то из его офицеров сообщил ему, что их разъезд оказался в пределах видимости стен Константинополя. Укрепления надежно защищались латинянами, и никакой надежды попасть внутрь не было, поэтому разъезд поскакал в сторону пригорода Хебдомон. Там солдаты наткнулись на заброшенный монастырь, который использовался как хлев. Войдя в полуразрушенную церковь, они с удивлением увидели в углу человеческий скелет – без рук и без ног, а какой-то шутник вставил ему в рот пастушью дудочку. Рядом стоял пустой саркофаг, и один солдат нагнулся, чтобы прочитать надпись: «Всю жизнь неусыпно оберегал детей Нового Рима». Тогда солдаты поняли, что перед ними останки самого Василия II Болгаробойцы. Когда Михаил услышал это, он приказал облачить скелет в шелковые одежды и поместить его в богато украшенный гроб. Затем его перевезли в соседнюю Силимврию и там перезахоронили со всеми почестями, какие только мог один византийский император оказать другому.

Символические жесты и пропаганда – все это хорошо, но для того, чтобы оправдать свою узурпацию, Михаилу нужна была победа. Как император Никеи он владел всеми землями вокруг Константинополя и вскоре мог взять и город, и деспот Эпира объединился с королем Сицилии и другими западными монархами, чтобы помешать ему. Осенью 1259 года брат Михаила, Иоанн Палеолог, сразился с враждебной коалицией в Пелагонии в Эпире. Хотя численно их было меньше, никейцы победили, и все 400 рыцарей, посланных в бой королем Сицилии, погибли. Характерно, однако, что византийцы добились победы не одной лишь силой оружия, но и хитростью. В ночь перед сражением Иоанн Палеолог предупредил правителя Эпира о том, что его латинские союзники хотят предать его. Деспот поверил этому, бежал со многими из своих людей и тем самым помог уравнять шансы сторон.

Михаил оказался в том же положении, что и все те, кто прежде него желал завоевать Константинополь. Как и хан Симеон, он выиграл все сражения, но путь в столицу преграждали неприступные стены. Весной 1260 года он осадил Галату на другой стороне залива Золотой Рог, но не смог захватить и ее. Надежда оставалась лишь на то, что, как и в 1081 году, кто-то впустит его войско внутрь. Так в конце концов и произошло.

В июле 1261 года один из его полководцев, Алексей Стратигопул, находившийся со своим отрядом в районе Константинополя, узнал, что город почти не защищен. Войско и флот латинян отправились в военную экспедицию против принадлежавшего никейцам острова Дафнусий. Также ему сообщили, что доброжелатели оставили открытыми маленькие задние ворота в стене. Такой шанс нельзя было упускать, и в ночь на 25 июля отряд из 15 воинов пробрался внутрь. Сведения оказались верны: на стенах почти никого не было. Единственного часового, которого они встретили, схватили за ноги и сбросили вниз. А затем открыли главные ворота и впустили основные силы. Сопротивления почти не было, и к рассвету город оказался в руках Стратигопула.

Михаил VIII находился на азиатской стороне Босфора с остальной частью армии, когда было получено известие о взятии Константинополя. Это произошло рано утром, и император еще спал в своем шатре. Весть принесла его сестра Евлогия, которая вошла в шатер и пощекотала ступню императора перышком, чтобы разбудить его. Сначала Михаил не мог поверить в услышанное, но вскоре прибыл гонец, который привез корону и скипетр латинского императора Балдуина II, оставленные им в спешке, когда он покидал Большой дворец. Сам Михаил прибыл в Константинополь через три недели, 15 августа. Дата была выбрана не случайно: в этот день отмечался праздник Успения Богородицы, покровительницы города. Император вошел через Золотые ворота, перед ним несли икону Божьей Матери «Одигитрия». Он проследовал к собору Святой Софии по улицам, вдоль которых стояли ликующие толпы. Период латинского господства закончился.

* * *

Михаил сделал то, к чему правители Арты и Никеи стремились все долгие десятилетия изгнания. Он восстановил правление императора и патриарха, которые держались истинной православной веры, а не ложной версии христианства, исповедуемой латинянами. Поэтому он мог провозгласить себя новым Константином, который восстановил город, основанный его предшественником. Михаил даже использовал этот «титул» в официальных документах, но ему нужно было донести его до более широкой аудитории, поэтому он отдал приказ возвести колонну рядом с храмом Святых апостолов. На ее вершине была установлена статуя Святого Михаила, а перед ним – коленопреклоненная фигура императора, вручающая архангелу модель города. Святой Михаил был покровителем императора, поэтому архангела часто изображали на монетах, которые выпускались во время его правления. Соответственно, императором, изображенным на колонне, мог быть Константин или сам Михаил.

Та же идея восстановления должного порядка вещей проводилась в рамках программы Михаила по восстановлению и реконструкции вновь обретенной столицы. Часть этих работ носила сугубо практический характер, например наращивание городских стен со стороны Золотого Рога, чтобы предотвратить повторение тактики, использованной латинянами в апреле 1204 года. Улицы и крытые галереи были отремонтированы, основаны новые школы и больницы. Часть работ должна была подчеркнуть благочестие Михаила и его заботу о Церкви, отличавшие его от латинян, при которых многие религиозные сооружения превратились в руины. Многие церкви были покрыты новыми крышами и получили новое внутреннее убранство, взамен украденного. Софийский собор украсила новая мозаика «Деисус»: фигура Христа между Богородицей и Иоанном Крестителем. Влахернский дворец был обновлен сценами побед Михаила, наряду с теми, что были там раньше, изображавшими Мануила I Комнина.

Быть новым Константином означало не только восстановить столицу, но и возродить ее как центр православия. Культурное и духовное влияние Византии в тех странах, которые восприняли от нее христианство, пошатнулось, когда в конце XII века империя ослабела и потом, в 1204 году, была захвачена латинянами. После этой трагедии славянские правители стремились приспособиться к новому режиму. В ноябре 1204 года болгарский царь Калоян получил корону из рук папского легата и обещал Папе, что Болгарская церковь отныне будет подчиняться Святому престолу. В 1217 году правитель Сербии Стефан Неманич также получил королевский титул от Папы Римского. Но прежние культурные и эмоциональные связи оказалось не так легко разорвать, тем более что в скором времени слабость Латинской империи стала очевидна для болгар и сербов, как и для всех остальных. И вскоре они признали законным патриарха в изгнании, находившегося в Никее, а не его латинского конкурента в Константинополе. В 1219 году делегация из Сербии прибыла в Никею просить посвятить в сан архиепископа Сербии, что патриарх с радостью сделал. Болгары вернулись в лоно православной церкви в 1235 году, когда их царь также официально признал главенство Никейского патриарха. И русы сделали то же самое, отправив в Никею своих архиереев для посвящения в сан.

Теперь же, когда и патриарх, и император вернулись в Константинополь, о религиозном первенстве Византии можно было заявлять более решительно. В 1272 году Михаил VIII объявил, что церкви Сербии и Болгарии отныне будут находиться под юрисдикцией архиепископа Охрида, города, который теперь был на византийской территории, а не в Болгарии. Император готовился силовым путем восстановить византийское влияние на Балканах. В 1279 году Михаил послал небольшую армию в Балканские горы, по следам Иоанна Цимисхия и Василия II, чтобы поддержать болгарского царя Ивана Асеня III в попытке свергнуть захватившего престол простолюдина Ивайло. К сожалению, хотя византийские войска захватили Тырново, они были слишком малочисленны для того, чтобы выиграть войну, и в конечном счете Иван Асень бежал в Константинополь.

Несмотря на такие неудачи, Михаилу VIII удивительным образом удавалось удерживать империю на плаву в ситуации, когда многочисленные враги осаждали ее со всех сторон. Но то же самое приходилось делать всем византийским императорам со времен поражения под Адрианополем в 378 году. И, как и всегда, к прямому военному вмешательству Михаил VIII прибегал редко и предпочитал ему другие способы. Кроме того, он играл куда менее значительную роль, чем императоры, правившие в Константинополе до 1204 года. Его восстановленная в 1261 году империя была заметно меньше размерами и состояла из трети Малой Азии, некоторых островов в Эгейском море и полосы суши на Балканах. Греческий Пелопоннес который был отвоеван у славян в IX веке, остался в основном под правлением латинян, хотя Михаилу удалось вернуть кое-какие земли в южной части полуострова, в районе городов Мистра и Монемвасия. Крит, столь эффектно отвоеванный Никифором Фокой в 961 году, теперь был колонией Венеции, а на Кипре правил французский род Лузиньянов. На Черноморском побережье Малой Азии Трапезунд и его окрестности стали независимым государством с собственной династией правителей, утверждавших, что именно они являются истинными императорами Византии. Эпир также остался отдельным государством, хотя его правитель и отказался от императорского титула. Это сокращение территории означало, что Михаил VIII получал только часть тех налоговых поступлений, которыми располагали его предшественники, и, соответственно, возможности его были ограниченны.

Однако Михаилу VIII повезло в том, что многие из традиционных врагов империи больше не угрожали ей. Военная мощь болгар заметно ослабла после смерти царя Ивана Асеня II в 1241 году, и, хотя все еще существовал соперничающий византийский двор в Арте, ее деспот не имел ресурсов ни на что большее, чем интриги и построение планов. Мусульманские державы также не представляли особой опасности. Турки-сельджуки после тяжелого поражения от монголов в 1243 году вели себя тихо. Египет и Сирия теперь находились под властью агрессивных мамлюков, которые постепенно уничтожали последние оплоты крестоносцев в Святой земле, но с византийцами не враждовали. Напротив, они заключили с Михаилом VIII договор, который позволил ему назначить своего патриарха Иерусалимского, поскольку теперь именно мамлюкам принадлежал Святой город. Взамен император разрешил египетским кораблям, перевозившим половецких наемников для армии мамлюков, свободно проходить в Черное море к берегам Крыма и обратно. Даже самые страшные воины того времени, монголы, не представляли угрозы для Византии. Их империя уже разделилась на две: Золотую Орду и государство Хулагуидов. Золотая Орда объединилась с болгарами, чтобы вторгнуться в византийскую Фракию в 1265 году, но в целом Михаил всячески старался поддерживать хорошие отношения с обоими монгольскими государствами и выдал замуж двух своих дочерей за их правителей.

Однако возникла новая угроза, самая серьезная из всех, что были после нападения арабов в VII веке. Она пришла с Запада, и во многом повинен был в этом Папа Римский. Когда-то, в 1203 году, узнав, что рыцари Четвертого крестового похода направляются в Константинополь, Папа Римский Иннокентий III пришел в ярость. Он отправил предводителям похода послание, в котором напоминал об их обете освободить Святую землю и прямо запрещал идти в столицу Византии. Они проигнорировали его, а в мае 1204 года отправили Иннокентию очень тщательно сформулированное ответное письмо, в котором сообщали, что Константинополь захвачен, и предлагали Папе пересмотреть свою позицию и признать завоевание византийской столицы даром Божьим. В последующие месяцы Иннокентий получал и другие, менее тенденциозные, сообщения, в которых не опускались неприятные подробности, такие как зверства и осквернение храмов во время грабежа города, но он решил не обращать на них внимания. Средства, с помощью которых цель оказалась достигнута, возможно, были предосудительными, но саму ее правители Святого престола желали достичь на протяжении многих поколений. Иннокентий считал, что завоевание Константинополя помогло преодолеть затянувшийся раскол между восточной и западной церквями и вновь обратило византийцев к Святому престолу. По этой причине он признал свершившийся факт и благословил его, согласившись с тем, что Балдуин – законный император, а Морозини – законный патриарх.

Вот почему новость о том, что Михаил VIII захватил Константинополь, буквально ошеломила Папу Римского Урбана IV. То, что считалось деянием Божьим, призванным даровать Церкви единство, было отменено в одночасье. И Урбан стал призывать к Крестовому походу для возвращения Константинополя, обещая тем, кто примет в нем участие, что они получат такую же духовную награду, как и те, кто отправлялся в Крестовые походы в Святую землю. Поначалу желающих нашлось немного, ибо мало кто на Западе считал, что почившая Латинская империя стоила того, чтобы сражаться за нее. Затем, в 1266 году, Карл, граф Анжуйский, брат короля Франции, стал королем Сицилии и Южной Италии. А после этого у него возникли те же честолюбивые замыслы, что и у Роберта Гвискара и Боэмунда, – захватить противоположный берег Адриатики. Теперь в интересах этого могущественного и амбициозного правителя было организовать экспедицию в Константинополь, и в 1267 году он встретился в Витербо с беглым латинским императором Балдуином II, чтобы согласовать детали кампании.

Михаил отреагировал на эту угрозу энергичными дипломатическими мерами. Карл готовил флот в гавани Палермо, так что Михаилу нужна была поддержка на море. Поскольку венецианцы были ярыми сторонниками Латинской империи, Михаил обратился к их соперникам генуэзцам, передав им город Галата на противоположной от Константинополя стороне залива Золотой Рог и предоставив льготный доступ к константинопольским торговым путям. Но вскоре после этого Михаил сумел умерить и враждебность Венеции. Несмотря на горячую поддержку Латинской империи, венецианцы всегда были озабочены тем, чтобы никто не контролировал единолично оба побережья Адриатического моря, ведь это давало бы возможность отрезать Венеции выход в Средиземноморье. Непомерные амбиции Карла Анжуйского делали его очень опасным, и в 1268 году Венеция также заключала с Михаилом договор, добившись при этом выгодных торговых соглашений.

В конце концов помощь венецианцев и генуэзцев не понадобилась, поскольку флот Карла Анжуйского так никогда и не прибыл под стены Константинополя. Михаил VIII справился с ним другими методами. Он отправил послов в Испанию ко двору короля Педро III Арагонского. Они пообещали королю сумму в размере 60 000 золотых, если он вторгнется на Сицилию, наиболее уязвимое место королевства Карла Анжуйского. В то же время византийские агенты действовали на Сицилии, разжигая недовольство местного населения их французскими хозяевами. Обе эти инициативы увенчались успехом. 30 марта 1282 года народ Сицилии поднял мятеж против французских правителей – это событие получило название Сицилийская вечерня, – а несколько месяцев спустя на остров вторгся король Педро. Карл Анжуйский был вынужден оставить планы относительно Константинополя и защищать свое королевство. Нападение на Константинополь было предотвращено.

* * *

Хотя сорвать планы Карла Анжуйского удалось блестяще, Византия при Михаиле VIII была уже не той, что прежде. Она не просто уменьшилась в размерах – изменились и умонастроения. В глазах ее правителей Византия всегда держалась не на обширности территорий, а на идее преемственности с древней Римской империей, что и придавало императору его особый статус. Однако в период изгнания мировоззрение и мировосприятие византийцев неуловимо трансформировались, несмотря на то что традиционная идеология озвучивалась активнее, чем когда-либо. В прошлом Византия укрощала и поглощала волны завоевателей, зачастую ставя их себе на службу и обращая против других своих врагов. Но в 1204 году эта политика обернулась против самих византийцев. На это византийский народ отреагировал тем, что замкнулся в гораздо более узком ощущении идентичности. Среди прочего это проявилось в том, как они стали называть себя. Официально они были «римлянами», и это слово не имело никаких этнических коннотаций. «Римлянином» считался тот, кто был подданным христианского римского императора. Но как раз в это время некоторые византийцы начали предпочитать слово «эллины». Оно не было новым – так называли себя древние греки, чьей литературой всегда восхищались византийцы. Но прежде жители Византии избегали его, потому что оно означало также «язычники», а теперь это слово начало возрождаться, вероятно потому, что акцентировало одну из тех черт, которые отличали византийцев от латинян: их язык. Это очень емко сформулировал Никита Хониат, знатный царедворец при императорах из династии Ангелов, который после 1204 года доживал свои дни, влача жалкое существование в трущобах за стенами Никеи. Он сказал, что это неправильно – служить латинянам, которые говорят на другом языке. Таким образом, византийцы теперь определяли себя с точки зрения своего языка и этнической принадлежности, а не с точки зрения всеобщего идеала. По иронии судьбы в этом они совпали с латинским Западом, где византийцев на протяжении столетий называли греками. Но нетрудно понять, почему произошли эти изменение: поражение и оккупация всегда служат укреплению этнического и национального самосознания.

Эти тенденции подспудно развивались. Официально правитель, вернувший в 1261 году Константинополь, был преемником Константина и Вселенским римским императором, правителем всех христиан. Но одновременно с этим существовало и иное мировоззрение. Около 1255 года император Никеи Феодор II Ласкарис написал письмо, в котором поделился планами относительно своей армии. Он объявил, что более не будет полагаться на иностранных наемников. Вместо этого он собирался создать армию, состоящую из эллинов, на которых только и можно полагаться. С точки зрения выражения политической воли письмо было чистой фантазией, поскольку в правление Феодора наемники играли такую же роль, как и всегда. Значение этого послания заключается в утверждении, что настоящими римлянами являются только те, кто говорит по-гречески, – это свидетельствует о полном пересмотре универсалистской идеологии, которой до сих пор придерживались при Никейском дворе.

Был и другой путь, по которому пошло развитие менталитета, сформировавшегося в период изгнания в противовес традиционному универсализму. После того как из величественной обстановки Константинополя двор переместился в два провинциальных города, фигура императора утратила свою обособленность и загадочность. В некоторых отношениях это сыграло положительную роль. Вековая отчужденность провинций от далекой, но требовательной столичной власти исчезла. Местные жители были горячо привержены правящим династиям Ангелов и Ласкарисов, и это отношение пестовалось и поощрялось. Феодор II Ласкарис назвал себя в публичном выступлении «патриотичным приверженцем Никеи». Тем не менее из вселенского монарха император превратился в местного правителя.

Все это неизбежно должно было создать проблемы для Михаила VIII, когда в 1261 году он возродил Константинополь как столицу Византии. Местный патриотизм означал, что даже среди грекоговорящих не все были рады признать его новым Константином, и Михаил начал сталкиваться с теми же проявлениями отчуждения, которые так беспокоили Василия II. Ситуация осложнилась еще больше, когда Михаил расправился с Иоанном IV Ласкарисом. Вплоть до 1261 года он правил вместе с законным наследником престола, хотя Иоанн не вмешивался в дела политики. Но с возвращением Константинополя Михаил почувствовал себя достаточно уверенно для того, чтобы покончить с фиктивным совместным правлением. Через каких-то пять месяцев после своего триумфального возвращения в столицу Михаил послал в Никею тайное распоряжение ослепить 11-летнего Иоанна. А когда это было сделано, ребенка заточили в крепость на берегу Черного моря, где он оставался до конца дней своих. Несмотря на секретность, об этом злодеянии стало известно. Патриарх отлучил императора от церкви, а в приграничном районе близ Никеи вспыхнуло восстание. Пограничные военные поселенцы и местные крестьяне сплотились вокруг слепого мальчика, который называл себя Иоанном IV. Но восстание было недолговечным. Вскоре бунтовщиков окружила императорская армия, и они помогли своему предводителю ускользнуть за границу к туркам-сельджукам. Михаил же мудро решил не наказывать мятежников, поскольку они были из тех, на ком держалась оборона его границ.

На смену открытому восстанию пришло глухое недовольство, кипевшее в сердце бывших владений Ласкарисов. Вновь император превратился в далекую фигуру, которой от провинций нужны были лишь налоговые поступления и которая мало что могла дать взамен. В 1260-х и 1270-х годах византийская граница в Малой Азии снова стала подвергаться нападениям, и это вызвало усиление недовольства. Причем сельджукский султан в этих нападениях повинен не был. Их совершали другие тюркские народы, которые пришли на его территорию, спасаясь от монголов. Желая сделать их своими союзниками во внутренних противостояниях, которые постепенно раздирали султанат на части, султан даровал им земли на западных границах. Но по мере ослабления его власти наместники становились фактически независимыми правителями. И именно эти автономные эмиры стали совершать набеги на византийских соседей. Сначала это были лишь короткие вылазки ради того, чтобы украсть овец и крупный рогатый скот, но со временем вторжения сделались куда более серьезными. Озабоченный угрозой с Запада, Михаил оставил Малую Азию без войск и ресурсов, и жители региона все больше беспокоились о своей безопасности. Их тревога вылилась в массовую истерию во время любопытного инцидента, произошедшего в Никее в 1265 году.

Все случилось в обычное утро понедельника. Несомненно, жизнь в городе несколько изменилась с тех пор, как около четырех лет назад императорский двор покинул его, но жители, как и прежде, занимались своими повседневными делами. По какой-то необъяснимой причине по улицам вдруг пополз слух, будто передовой отряд монголов напал на охранников одних из ворот и изрубил их на куски. И теперь монголы едут в город, убивая всех, кто попадается им на пути. По мере распространения история обрастала новыми подробностями. Некоторые даже описывали ужасы, которые видели собственными глазами. Население охватила паника. Люди бросились по домам, в спешке толкая друг друга. Одни прятались в погребах, другие залезали в старые гробницы. Лишь немногие взялись за оружие и собрались вокруг городского главы, который повел их к восточным воротам, чтобы выяснить, что происходит. Охранники оказались целы и невредимы, они стояли на своем посту и не понимали, что происходит. Опасаясь, что враг прорвался через какие-то другие из четырех городских ворот, разномастное воинство обошло их все по очереди. Но и там все оказалось в порядке. Не было никаких монголов, и Никее ничто не угрожало.

Однако не все тревоги оказывались ложными. В отсутствие сопротивления турецкие набеги становились более дерзкими. В 1280 году войско под предводительством Ментеше Бея дошло до самой долины реки Меандр, плодородного региона, который во времена правления династии Ласкарис процветал. Тюрки окружили город Траллы, жители которого мужественно сопротивлялись, хотя страдали от голода и жажды. Но противник сумел разрушить оборонительные стены, и город был разграблен, а большая его часть сожжена дотла. В то время как все это происходило, сын Михаила VIII Андроник находился со своим войском на юге, в Нимфее. Предыдущей весной он прибыл в этот регион и объявил о намерении расширить и с размахом перестроить Траллы. Теперь же оказалось, что он не в состоянии даже защитить город. Видя неспособность константинопольской власти хоть как-то помочь им, некоторые жители полностью утратили веру в нее. Случалось, что они присоединялись к тюркам в их набегах и сами вели их к лучшим местам для нападения. Несомненно, Михаил VIII надеялся, что ему удастся выправить ситуацию после того, как он устранит угрозу с Запада, но этого так и не случилось.

* * *

Процесс отдаления провинций можно было бы остановить и повернуть вспять, будь у Михаила на это время и ресурсы. Однако изменить менталитет своих подданных он был не в силах. В период изгнания сформировалась новая византийская идентичность, противопоставляющая себя латинянам – и не только в языке и местном патриотизме. С этой идентичностью неразрывно слилась идея православия в противовес ереси латинян. Стараясь дискредитировать Латинскую империю, императоры и дворы в Никее и Эпире немало сделали для того, чтобы внедрить эту идею в умы. А теперь, когда Константинополь был возвращен, Михаилу предстояло выстроить новую парадигму безопасности.

Поскольку после 1261 года самые серьезные угрозы для Константинополя исходили с Запада, Михаил стремился обезвредить их, устранив предлог, которым латиняне имели обыкновение оправдывать нападки на христианскую Византию. В 1273 году император написал Папе послание, в котором выразил желание приложить все усилия к объединению церквей и преодолению раскола. Его предшественники уже совершали подобные попытки, но изъяснялись туманно и не давали никаких обещаний относительно папской власти и вероучения. Михаил же со свойственной ему целеустремленностью собрался разрешить эту тупиковую ситуацию одним махом. В июне 1274 года византийские посланники приехали во французский город Лион, где проходил собор западной церкви. Не вступая в какие-либо прения, прибывшие зачитали в соборе Святого Иоанна письмо от Михаила. В нем император соглашался на объединение церквей на условиях Папы. Письмо содержало официальное принятие формулы Филиокве и признание власти Римской церкви. Также в нем выражалось согласие с западной позицией по второстепенным вопросам, таким как учение о чистилище и употребление пресного хлеба при причащении. Затем прошла служба, во время которой священники из византийской делегации открыто использовали Филиокве, произнося символ веры, и не один раз, а целых три, просто чтобы быть уверенными, что их услышали. Когда делегация вернулась в Константинополь, церемония была проведена повторно в соборе Святой Софии в присутствии императора. Так Михаил положил конец затянувшимся разногласиям Византии с Западом. Папа сразу же отмежевался от всяких планов завоевания Константинополя и восстановления Латинской империи. Ведь такой захват больше не мог считаться законным, если византийцы были благочестивыми католиками, принадлежащими к Римской церкви.

Михаил должен был понимать, что его решение встретит в Константинополе сопротивление. Наверняка он помнил рассказы о мучениках-иконопочитателях, выступавших против императоров-иконоборцев. Но он, несомненно, надеялся, что ему удастся переждать бурю, как уже было после ослепления Иоанна IV. А буря была, и устроила ее, среди прочих, сестра Михаила Евлогия, которая дерзко заявила: «Пусть лучше будет погублена империя моего брата, чем чистота православной веры». Но больше всех усердствовали монахи, особенно афонские, которые громогласно называли унию впадением в ересь. Император не скупился на розги, чтобы обеспечить принятие унии. Ее противники были наказаны и брошены в заточение. Одному особенно непокорному монаху отрезали язык. Даже Евлогия была заключена в тюрьму, хотя позже ей удалось бежать в Болгарию. Все это не особенно отличалось от прочих теологических противоречий, веками разрывавших Византию. Однако было и нечто новое. Религиозные вопросы связались теперь с этнической идентичностью. Тех, кто поддержал политику императора, поносили не потому, что они стали католиками, а потому, что их воспринимали как предателей своего народа. Один из видных придворных Михаила, богослов Георгий Метохит, жаловался, что люди кричат ему вслед: «Ты стал франком!». Напрасно он протестовал, говорил, что он патриот и вовсе не сторонник иностранной державы. Прежний универсализм изжил себя и в вопросах религии.

Но Михаил, несмотря на сопротивление, продолжал, как обычно, добиваться своего. Когда весной 1282 года, благодаря Сицилийской вечерне, угроза со стороны Карла Анжуйского была устранена, он, казалось, реабилитировался. В следующем ноябре Михаил готовился отправиться в Фессалию, где сын деспота Эпира отстаивал независимость своего княжества. Император находился в Малой Азии после недолгого похода, предпринятого, чтобы укрепить границу с турками, и решил добраться до Фракии морем, так как это было быстрее. Но его корабль попал в неожиданный сильный шторм, чуть не утонул, однако добрался-таки до порта Редест, где Михаил и его сын Андроник сошли на берег и отправились навстречу войску монголов, высланному из Золотой Орды его союзником и зятем Ногаем. К тому времени, когда вечером они встали лагерем, император был явно нездоров: уже некоторое время он страдал от болезни пищеварительного тракта. Он не смог сесть на коня, чтобы приветствовать монголов, чем встревожил свою свиту: та испугалась, что монголы начнут грабить окрестные деревни, если не увидят императора, на помощь к которому их отправили. Так что с большим трудом Михаил, поддерживаемый с двух сторон придворными, сумел-таки выехать верхом и произнести несколько приветственных слов, обращенных к предводителям монголов. Когда же император снова лег в постель, врач предупредил Андроника, что его отец долго не проживет. Андроник вернулся к Михаилу, затем тихо вошел священник. Император сперва не заметил его, затем повернул голову, увидел и тогда понял, что умирает. Михаил принял причастие и скончался. Это произошло 11 декабря 1282 года, и монголы оплакивали его так же громко, как и византийцы.

* * *

Вступление на престол нового императора прошло без осложнений. Хотя Михаил захватил власть незаконно, благодаря возвращению Константинополя он сумел утвердить свою семью как правящую династию. Его потомки будут императорами Византии до самого падения империи. Андроник II Палеолог (правил в 1282–1328 гг.), благочестивый и благонамеренный, но весьма посредственный политик, часто рассматривается историками как весьма неадекватная замена его блестящему, хотя и безжалостному отцу. Однако на самом деле Андроник был реалистом, а Михаил никогда им не был. Андроник понимал, какой империей управляет, и старался быть ближе к мировосприятию своего народа вместо того, чтобы провозглашать себя новым Константином, который восстановит все, как было. Он понимал и ту страстность, с которой византийцы держались своей православной веры, и стремление провинций к эффективному местному управлению, и делал все возможное, чтобы обеспечить и то и другое.

В обычных обстоятельствах тело императора, умершего за пределами Константинополя, должно было быть привезено и захоронено в одном из главных храмов столицы. Предполагалось, что Михаил VIII будет погребен в монастыре Святого Димитрия, который он восстановил. Однако по приказу Андроника тело Михаила было доставлено в ближайший к месту его смерти монастырь и захоронено там. А следующей весной его перенесли в монастырь в Силимврии, тот самый, в котором 20 лет назад был погребен скелет Василия II. Не было никаких публичных похорон в Константинополе, и почивший император не поминался на литургии в годовщину его смерти, как это было принято. Через несколько дней после смерти отца Андроник распорядился выпустить из тюрем всех заключенных за сопротивление Лионской унии, вернуть отправленных в ссылки и низложил патриарха Константинопольского Иоанна XI, которого Михаил назначил, чтобы тот выполнил условия соглашения с Папой. В следующем апреле были низложены и заменены и все епископы, которые поддерживали унию. Новый император фактически отказался от непопулярного соглашения, даже в ущерб памяти своего отца. Теперь, когда угроза нападения со стороны Запада стала явно меньше, поскольку Карл Анжуйский вынужден был сопротивляться вторжению Педро Арагонского на Сицилию, в унии уже не было необходимости. Кроме того, отказ от нее, несомненно, принес Андронику любовь всего народа: ликующие толпы приветствовали на улицах столицы освобождение заключенных и восстановление православия.

Андроник надеялся также остановить отчуждение провинций и добиться популярности и там. Он посетил крепость, где все еще томился в заточении несчастный Иоанн IV Ласкарис, которому было на тот момент около 40 лет и которого до сих пор некоторые считали законным императором. Андроник попросил у Иоанна прощения за преступление своего отца и просил также признать его в качестве императора. Оттуда он отправился в старую столицу Ласкарисов Никею. В Малой Азии Андроник провел три года, укрепляя защиту границ от турок. К апрелю 1299 года он был в Фессалониках и в следующем году посетил город Монемвасия в изолированном византийском анклаве на юге Пелопоннеса. Он считается основателем церкви Святой Софии, которая стоит на вершине скалы с видом на море. Даже жену себе Андроник выбрал такую, чтобы пресечь сепаратистские тенденции в провинциях. В 1284 году его второй супругой стала Ирина Монферратская, итальянка, принадлежавшая к тому же семейству, что и Бонифаций Монферратский, который правил королевством Фессалоники с 1204 по 1207 год. Частью брачного соглашения было то, что семья Ирины навсегда откажется от своих притязаний на Фессалоники. Андроник, несомненно, знал, что в 1204 году жители Фессалоник приветствовали латинян.

Задумывался он также над тем, как обеспечить постоянное имперское присутствие в этих регионах, когда сам он там не находится. Вполне возможно, что, решая этот вопрос, он прибег к политике, которую хотел, но так и не смог реализовать его отец. В конце жизни Михаил VIII собирался поставить своего младшего сына, Константина, во главе Фессалоник и Македонии, а империю в целом оставить Андронику. Идея, вероятно, была в том, что под непосредственным управлением представителя правящей династии, жители провинций чувствовали бы себя не столь отчужденными и обойденными вниманием. Андронику эта идея вполне могла нравиться, но, когда во время его правления она была реализована, это произошло во многом случайно. Отношения императора с женой Ириной обострились, и в 1303 году она покинула Константинополь и отправилась жить в Фессалоники, чтобы находиться как можно дальше от мужа. Там она создала что-то вроде своего собственного двора, с загородной резиденцией в Драме на востоке Македонии, где при желании могла найти убежище. С того времени Фессалониками всегда правил кто-то из императорской семьи, часто в титуле деспота.

Таким образом, при всех неудачах, случавшихся за время его долгого правления, Андроник, по крайней мере, признавал проблемы, которые стояли перед империей, и пытался решать их. Не его вина, что в конечном итоге эти усилия не увенчались успехом. Византия стала значительно меньшим по размерам национальным государством и, как и другие христианские государства на Балканах, уже не способна была выстоять перед очередной волной захватчиков с Востока. На протяжении всей своей истории она переживала катастрофу за катастрофой: поражение под Адрианополем в 378 году, персидские, аварские и арабские нашествия, поражения при Ахелое в 917 году, при Манцикерте в 1071 году и захват Константинополя во время Четвертого крестового похода в 1204 году. После всех этих событий она сумела оправиться. Теперь же Византия была готова к тому, чтобы уйти в небытие.

Глава 10

Старик вспоминает…

Я взялся за это сочинение не из-за вражды или дружбы, от которых в большинстве случаев в мир приходит ложь.
Иоанн Кантакузин

В сравнении со многими прекрасными монастырями Константинополя этот, известный как Харзианит, был маленьким и скромным. В отличие от Мирелейона Романа I или монастыря Пантократора Иоанна II, его основал в середине XIV века не император, а – в качестве благочестивого деяния – богатый дворянин по имени Иоанн Харзианит. В старости он сам принял здесь постриг. А в 1360-е годы в монастыре жил монах по имени Иоасаф. На первый взгляд, он был таким же, как все остальные монахи Харзианита: одет в такую же длинную черную рясу и куколь. Но братья питали к нему особое почтение, хотя он не был настоятелем общины, держались в стороне от него и умолкали, когда он говорил. К нему часто приходили послания из Большого дворца, и его нередко вызывали туда по срочным делам. Иоасаф был бывшим императором Иоанном VI (правил в 1347–1354 гг.), который, как и многие его предшественники, в конце концов принял монашество.

Уезжал он, как правило, для того, чтобы дать совет своему зятю Иоанну V Палеологу (правил в 1341–1391 гг.), а остальное время проводил за своим столом. Бывший император писал мемуары, и это занятие было весьма актуально. Ведь византийцы теперь взирали со стен Константинополя на земли, почти полностью потерянные для них. Даже Адрианополь больше не принадлежал империи, а Фессалоники, хотя и оставались византийским городом, были отрезаны от столицы территориями, которыми правили враги Византии. Задача мемуариста была тем более важна, что многие говорили, будто сам Иоасаф был ответственен за то отчаянное положение, в котором оказалась империя, и он очень хотел снять с себя эти обвинения.

* * *

Из монашеской кельи Иоасаф обращал свой взор в ту далекую пору, когда он, Иоанн Кантакузин, рос в одной из старейших и богатейших семей империи. Кантакузины служили еще в армиях Алексея I Комнина и Иоанна III Ватаца, и на их обширных угодьях во Фракии паслись 5000 голов крупного рогатого скота и 70 000 овец. В прошлом они успели породниться с Палеологами, и, как близкие родственники правящей династии, члены семьи часто встречались при дворе в Большом дворце. Неудивительно, что ребенком Кантакузин дружил с Андроником, внуком императора Андроника II, третьим в очереди на престол. В своих мемуарах он утверждал, что дружба мальчиков была столь крепкой, что «обе души действовали вместе». Эта связь стала еще крепче, когда они выросли и Иоанн Кантакузин женился на Ирине, двоюродной сестре Андроника.

Тем, кто, как Кантакузин, жил в Константинополе в первые десятилетия XIV века, могло казаться, что все было почти так же, как всегда. Город выглядел процветающим и преуспевающим. Появились новые здания и произведения искусства. Между 1316 и 1321 годами на средства великого логофета (главного министра) Андроника II, Феодора Метохита, были отремонтированы и реконструированы монастырь и церковь Христа Спасителя в Хоре, близ городских стен, и там была собрана крупнейшая в Константинополе библиотека. Гости города по-прежнему впечатлялись увиденным. Прибывший в византийскую столицу русский паломник Стефан Новгородец и его восемь спутников открыв рты смотрели на высокую колонну с конной статуей Юстиниана на площади Августеон. У Медных ворот их проводник рассказал им, как икона когда-то была снята по приказу «поганого иконоборца». Они стали свидетелями шествия, которое проходило каждый вторник, когда по улицам носили икону Богородицы «Одигитрия». По собору Святой Софии Стефан и его товарищи ходили со слезами радости, и особенно они были счастливы, когда патриарх Константинопольский позволил им приложиться к его руке, потому что «он очень любит Русь». Интересно, что в одном монастыре Стефану и его товарищам показали ларец, запечатанный свинцовой печатью, в котором находились «страсти господни»: византийцы приобрели новые реликвии взамен тех, что были вывезены в период латинского господства. Как и все русские паломники, Стефан поверил всему, что рассказал его византийский проводник, но приехавший с Запада сэр Джон Мандевиль в чем-то усомнился, поскольку знал, что многие святые реликвии, в том числе терновый венец, хранятся в западноевропейских городах. Тем не менее он описал собор Святой Софии как самый лучший и самый прекрасный храм в мире и хвалил Большой дворец за его устройство. А араб Ибн Баттута, побывавший в Константинополе в 1332 году, был поражен размерами города и вспоминал, что, когда во всех церквях зазвонили колокола, само небо содрогнулось.

Но все это было иллюзорно. Константинополь уже не был таким, как прежде, и наслаждался последними днями «золотой осени». И какое бы впечатление ни производила столица, на восточной границе дела обстояли далеко не так хорошо. Андроник II находился на престоле уже почти 40 лет, и последняя часть его правления была поистине провальной. Турецкие набеги в Малую Азию, которые Михаил VIII запоздало пытался пресечь, превратились в захват земель: турки уже не возвращались на свою территорию, а оседали, особенно в плодородной долине Меандра. В 1302 году был предпринят военный поход, чтобы помешать им, но он завершился поражением. Одна часть войска была разбита эмиром Османом в битве на равнине Бафей, а другая ушла из Магнесии, ровным счетом ничего не добившись. К 1320 году основная часть сельской местности западной Малой Азии находилась в руках различных турецких племен, а византийское правление сохранялось лишь в городах. Жители Константинополя не могли продолжать жить безмятежно, как будто ничего не происходит. В городе стало появляться все больше беженцев с Востока, которым некуда было идти, и потому они влачили жалкое существование на городских свалках. Патриарх организовал бесплатные столовые, чтобы облегчить их страдания, но разница в положении нищих беженцев и богатых аристократов, таких как Кантакузин, была вопиющей. В один из дней 1317 года сильный порыв ветра выбил огромную державу из руки статуи Юстиниана, и та рухнула на каменные плиты Августеона. После она была возвращена на свое законное место, но много лет спустя в этом инциденте стало видеться знамение того, что вскоре император утратит власть, которая находилась в его руках так долго.

* * *

Цепь событий, повергших Византию в полное бессилие, имела свое начало осенью 1320 года. Несмотря на кризис на границах, Андроник, внук императора, и его приспешники вели разгульный образ жизни, что вызывало немало беспокойства у их старших и мудрых наставников при дворе. Молодой Андроник влюбился в благородную константинопольскую даму, но обнаружил, что у него есть соперник. Наследник престола нанял банду головорезов, чтобы расправиться с ним, и те подстерегли более удачливого любовника ночью возле дома той женщины. Они набросились на свою жертву, жестоко избили и лишь потом обнаружили, что ошиблись. Оказалось, что это родной младший брат Андроника, Мануил. А поскольку наймиты сделали свою работу хорошо, молодой человек был мертв. Император Андроник пришел в ужас. Он заявил, что его внук не может быть правителем, и лишил его права наследования, сделав наследником престола другого своего внука, хотя тот и был незаконнорожденным. Но Кантакузин в своих мемуарах не упоминает об убийстве, объясняя действия императора дьявольским искушением: это один из многих случаев, когда он осторожно меняет суть дела, оборачивая все в свою пользу и пользу друзей.

Сразу же возник заговор, целью которого было восстановление прав на престол внука императора, и Кантакузин возглавил его. Справедливости ради надо сказать, что это не было лишь династическим спором. Заговорщики были встревожены потерей территорий в Малой Азии и твердо верили, что империи нужен более молодой правитель, чтобы исправить ситуацию в восточных провинциях, пока они еще не утрачены окончательно. Итак, апрельской ночью 1321 года молодой Андроник тайно покинул Константинополь и присоединился к группе сторонников, среди которых был и Иоанн Кантакузин, ждавших его на пути в Адрианополь. Повстанцы нашли широкую поддержку во Фракии, которая недавно подверглась разорительным поборам Андроника II, и царь Болгарии предложил им в помощь войско в 3000 сабель. Так что к концу года они были достаточно сильны, чтобы отправиться в поход на Константинополь и встать, как это уже не раз делали их предшественники, под его стенами. Андроник II держался твердо, поскольку большинство сторонников молодого Андроника бежали из города, и маловероятно было, что кто-то откроет ворота повстанцам. Но в то же время император не мог ничего сделать с ними за пределами города. После полугода противостояния престарелый Андроник согласился пойти на попятную. Стороны встретились во фракийском прибрежном городе Эпиватай. Император вновь официально провозгласил внука наследником престола и определил ему соответствующее этому статусу содержание из казны. Несколько месяцев спустя в соборе Святой Софии состоялась церемония венчания на царство, и молодой Андроник стал соправителем императора. Кантакузин также получил награду в виде титула великого доместика и сделался главнокомандующим византийской армии.

Соглашение положило конец гражданской войне, но не исправило катастрофическое положение в Малой Азии, где ситуация продолжала ухудшаться. В 1322 году турки осадили на юге город Филадельфию, а четыре года спустя на севере была вынуждена сдаться Пруса. Молодой Андроник умолял позволить ему отправиться с войсками на помощь Прусе, но император отказал ему. А поскольку Андроник II был крепок и бодр и явно не собирался в ближайшем будущем ни умирать, ни отрекаться от престола, летом 1327 года в резиденции наследника во фракийском городе Дидимотика снова возник заговор. Осенью Андроник-младший опять появился под стенами Константинополя с армией. И опять бунтовщики получили широкую поддержку за пределами Константинополя. Жители Фессалоник прислали Андронику сообщение, что передают свой город под его управление. Наконец, в мае 1328 года кто-то из гарнизона, охранявшего городские стены, впустил войска мятежников внутрь. Приехав в Большой дворец, Андроник нашел своего деда плачущим и прильнувшим к иконе Богородицы. Тронутый этим зрелищем, победитель не тронул его. Андроник II был пострижен в монахи и умер спустя несколько лет, а в Константинополе установилась новая власть.

* * *

Передача власти была затяжной, но теперь Андроник III (правил в 1328–1341 гг.) получил полную власть над империей, а Кантакузин стал его главным министром и советником. Хотя в молодости он отличался безответственностью, став правителем, Андроник отнесся к этому очень серьезно и стал предпринимать все для того, что вывести империю из затянувшегося кризиса. В июне 1329 года, всего через год после захвата власти, он и Кантакузин высадились в Малой Азии с войском и двинулись вглубь ее территории на освобождение Никомедии, которая была осаждена турками. В районе деревни Пелеканон византийское войско встретилось с турецким, и произошло несколько стычек. С наступлением ночи ситуация запуталась еще более. Император был ранен в ногу стрелой, и пошли слухи, что он убит. Византийцы начали отступать к берегу, неотступно преследуемые турками. Наконец, они укрылись за стенами маленького поселения под названием Филокрен, при этом раненого императора последнюю часть пути пришлось нести. На следующий день византийцы были вынуждены отступить к своим кораблям и отплыть обратно в Константинополь.

Столь зловещим и безрадостным оказалось начало правления Андроника III, а два года спустя была утрачена и Никея. Однако и император, и Кантакузин в столь невыгодной ситуации сумели сохранить способность мыслить трезво и нестандартно. Они решили, что Малая Азия на настоящий момент потеряна, даже если некоторые города, такие как Никомедия и Филадельфия, все еще держатся под натиском турок. Все было так же, как и в 1081 году, когда Алексей I Комнин захватил власть. Тогда он не сразу попытался выбить турок, а заключил с ними соглашения, чтобы выиграть время и разобраться сперва со своими западными врагами. При этом турецкие наемники помогли ему разгромить Роберта Гвискара и норманнов. Андроник III и Кантакузин решились сделать то же самое, тем более что разрозненные тюркские племена времен Михаила VIII теперь объединились в дискретные группы, каждая со своим лидером, способным заключать и соблюдать соглашения. Турки, разгромившие Андроника и Кантакузина при Пелеканоне и захватившие Никею, были османами, а их правителем был Орхан. В августе 1333 года Андроник III лично отправился в Малую Азию и встретился с Орханом в окрестностях Никомедии. Император согласился выплачивать султану ежегодную дань, а тот, в свою очередь, не нападать на оставшиеся византийские города на этой стороне Мраморного моря.

Два года спустя, во время морского похода в Эгейском море, император и его главный министр встретились также с другим турецким правителем, Умуром, эмиром Айдына – бывшей Смирны и ее окрестностей. На этот раз договор был совсем другим. Умур не побеждал византийцев в битве, и от него не надо было откупаться. Вместо этого было заключено соглашение о наемниках для императорской армии. Колеса дипломатии были смазаны замечательными личными отношениями, сложившимися между Кантакузином и эмиром, так что турок впоследствии считал себя кровным братом византийца.

В более поздние годы, когда турки завоевали большую часть Балкан, об участии Кантакузина в заключении этих соглашений, конечно же, вспомнили и вменили это ему в вину. Однако же в то время такая политика была разумной. Хотя турки и вытеснили византийцев из Малой Азии, они не представляли угрозы для существования империи. Как уже было сказано, они разделились на небольшие группы: османы и айдыны были всего лишь двумя из многих разрозненных государств, на которые распался Сельджукский султанат в Конье. Все эти турки были мусульманами, но не были фанатичными воинами, жаждущими нескончаемой войны с неверными. Первоначально, во времена Михаила VIII, они вторгались на византийскую территорию ради овец и скота и начали захватывать земли, лишь когда стало ясно, что им почти не оказывают сопротивления. Идея о том, что они были гази, защитниками веры, оформилась позже, когда османы выдвинулись вперед и хотели оправдать поглощение ими других турецких эмиратов, – точно так же позже появилась и фальшивая родословная, согласно которой османские султаны были прямыми потомками Пророка. Но в 1330-х годах все было иначе, и заключить мир со множеством врагов и заручиться их помощью в борьбе против других стоило: возвращение Малой Азии можно было отложить на потом. Все это было вполне в традиции византийцев.

Тактика оказалась успешной. Если отстоять Малую Азию Андронику III и Кантакузину не удалось, то в других местах они восстановили византийское господство на территориях, которые казались потерянными навсегда. Когда в 1329 году жители Хиоса восстали против своих правителей-генуэзцев, Андроник приплыл туда со своим флотом и захватил остров. Семь лет спустя генуэзцы были вытеснены с другого острова в Эгейском море, Лесбоса. В 1333 году в состав империи вновь вошла Фессалия, область в северной части Греции с центром в городе Ларисса, которую Михаилу VIII вернуть не удалось. Наконец, в 1338 году, в сопровождении войска из 2000 турок, присланных Умуром, Андроник III и Кантакузин двинулась на запад, чтобы подавить восстание в Албании. Оно вскоре прекратилось, албанцы в ужасе бежали от странного вида восточных солдат в византийской армии. В то же время император решил воспользоваться тем, что деспот Эпира недавно умер, и отправил ультиматум двору в Арте. Новый деспот был еще подростком, и государством правил регентский совет. Его члены решили не сопротивляться и сдались на милость императору. Конечно, кое-кто еще противился захвату, но к концу 1340 года Эпир вновь вошел в состав империи. И на этом движение остановилось. Летом, на пути из Фессалоник в Константинополь, Андроник III почувствовал себя измученным и нездоровым. В июне 1341 года в возрасте 45 лет он умер.

* * *

После смерти Андроника III в Византии сложилась такая же ситуация, какая уже бывала много раз прежде. Престол унаследовал его девятилетний сын Иоанн V, и был сформирован регентский совет во главе с матерью мальчика, латинянкой Анной Савойской, и патриархом. Но все понимали, что в таких условиях, вероятнее всего, бразды правления возьмет в свои руки самый видный в империи полководец, и сделает он это с одобрения регентов или без оного. В этой роли многие видели Иоанна Кантакузина. В сентябре 1341 года во дворе Большого дворца прошла шумная демонстрация его сторонников, которые требовали для него более высокого положения. Однако сам Кантакузин в своих мемуарах позже утверждал, что ему было мучительно стыдно за случившееся и что он ни в коем случае не претендовал на престол. Правда это или нет, но Кантакузин неизбежно должен был вызвать подобные подозрения. И когда в том же месяце он покинул Константинополь, чтобы возобновить командование армией в Дидимотике, регентский совет завладел его имуществом и бросил в заточение его семью. А самому Кантакузину отправили приказ оставить командование и немедленно вернуться в Константинополь. Конечно же, он не стал этого делать, и 26 октября в Дидимотике войска провозгласили его императором.

В обычных обстоятельствах ситуация должна была бы разрешиться в течение нескольких месяцев. Либо кто-то впустил бы армию мятежников в город, либо регентство твердо держало бы свои позиции и восстание сошло бы на нет. Но в этот раз все вышло по-другому, и противостояние длилось шесть лет. Оно затянулось так надолго отчасти потому, что вопрос о престолонаследии тесно переплелся с социальным конфликтом. С сокращением территории империи многие ее жители впали в жестокую нищету. Некоторые из них были насильно лишены своих домов и имущества в Малой Азии турками, но у большинства из тех, кто остался под имперским правлением, дела обстояли немногим лучше. При меньшем количестве населения налоговые поступления снизились, и на них все труднее было содержать армию и столицу. Но страдали не все. Крупные землевладельцы Фракии и Македонии, такие как семья Кантакузинов, вносили в казну совсем немного, если сравнивать эти суммы с их богатствами. Возмущение, тлевшее не одно десятилетие, теперь, наконец, вылилось в гражданскую войну, какой еще не бывало прежде. На этот раз население не сидело и не ждало исхода, а само активно участвовало в военных действиях.

Характер конфликта стал очевиден на следующий день после принятия Кантакузином императорской власти. Когда новость была объявлена на главной площади Адрианополя, состоятельные граждане возликовали. Но совсем не так отреагировали их менее обеспеченные соседи, которые в тот же вечер высыпали на улицы, и начались беспорядки. Они нападали на дома известных сторонников Кантакузина, грабили их и заставляли владельцев бежать, спасаясь, в Дидимотику. То же повторилось по всей Фракии и Македонии. В Фессалониках ремесленники и крестьяне из окрестных деревень, назвавшие себя зилотами («ревнителями»), захватили власть в городе и встали на сторону регентского совета в Константинополе. Прибывший с армией Кантакузин обнаружил, что городские ворота закрыты для него.

В такой ситуации самозваный император мог бы признать свое поражение и отказаться от мятежа. Тем более что число его сторонников начало сокращаться. И если бы он так сделал, это было бы во благо империи. Но лично для него это означало бы либо изгнание, либо, что более вероятно, пленение, ослепление и даже смерть. Поэтому он продолжал борьбу и искал помощи вне границ империи. В июле 1342 года Кантакузин заключил договор с одним из соседних православных правителей, королем Сербии Стефаном Душаном, который предоставил ему войска. Он также обратился к своему старому другу Умуру, эмиру Айдына, который в конце 1342 года высадился во Фракии с большой армией. Помощь союзников обнадежила Кантакузина, но они не помогли ему выиграть войну. Сербское войско было невелико, а Умуру с его армией пришлось срочно возвращаться домой, чтобы защитить свой эмират, так как события там приняли неожиданный оборот. Венецианцы были серьезно встревожены пиратскими нападениями на их корабли из столицы Умура в Смирне. Они убедили Папу объявить Крестовый поход против Айдына, и в 1344 году христианский флот атаковал и захватил порт. Вернувшись из Фракии, Умур погиб в битве с крестоносцами в 1348 году. Больше помощи с этой стороны ждать не приходилось.

А война во Фракии продолжалась. Противоборствующие армии маневрировали и кружили, захватывали города и деревни и теряли их. К 1345 году стало ясно, что Кантакузин берет верх. Ему удалось взять Адрианополь, а оттуда было удобно совершить бросок на Константинополь. Но пока ему не хватало сил, чтобы нанести решающий удар. И тут очень кстати к нему в Адрианополь прибыли посланцы из Прусы, столицы османского эмира Орхана. Они приехали с предложением выдать замуж за их эмира дочь Кантакузина Феодору. Кантакузин был в восторге: османские войска когда-то уже помогали ему, но этот брак сулил куда более широкие возможности. Летом 1346 года через доверенное лицо в Силимврии он был заключен. Около восьми месяцев спустя гражданская война наконец завершилась, когда кто-то из тайных сторонников Кантакузина открыл городские ворота и его войска захватили Константинополь.

* * *

«Теперь остается, – писал монах Иоасаф, говоря о себе в третьем лице, – рассказать, что было достигнуто Кантакузином в бытность его императором». Он не скрывал того, что наследство Иоанну VI досталось непростое. Долгие годы гражданской войны превратили «великую империю ромеев в бледную тень былого величия». Она была фактически разорена. Когда в мае 1347 года Кантакузина короновали, диадема у него на голове была украшена не драгоценными камнями, а цветными стеклышками. Настоящую корону и церемониальные одежды регенты отдали венецианцам во время гражданской войны в качестве залога для получения кредита. На пиру гости ели из оловянной и глиняной посуды, потому как золотая и серебряная ушли в том же направлении, что и драгоценные камни. Казна опустела, и пополнить ее было непросто. Таможенных пошлин, которые когда-то приносили огромный доход, стало гораздо меньше, потому что многие из торговых кораблей, приходивших в Золотой Рог, бросали теперь якоря в генуэзской Галате, а не на византийской стороне, и платили пошлины там. Утрата Малой Азии означала, что увеличить доход можно было, только обложив еще более тяжкими налогами жителей остальных территорий – Фракии, Македонии и Пелопоннеса. Кантакузин попытался облегчить это бремя, введя налог на предметы роскоши, такие как вино, и решил проблему венецианского кредита, просто прекратив платежи, так что отданные в залог драгоценности так никогда и не вернулись в Византию, но ничто из этого не могло исправить тяжелую финансовую ситуацию.

И словно этого было недостаточно, через несколько месяцев после победы Кантакузина Константинополь поразило новое бедствие, «черная смерть». Эпидемия чумы началась в Центральной Азии, а летом 1347 года болезнь привезли в Константинополь на кораблях генуэзцев из Крыма. Она поразила многих и остановила всякую торговую и политическую деятельность, так как люди избегали друг друга, боясь заразы. Эпидемия свирепствовала целый год, и среди тысяч ее жертв был и младший сын Кантакузина, 13-летний Андроник. «Каждый день мы везем своих друзей хоронить, – писал один из выживших. – С каждым днем великий город пустеет, а могил становится все больше». Однако в Константинополе с его широкими улицами и открытыми пространствами ситуация была все-таки лучше, чем в многолюдных городах Западной Европы, куда эпидемия пришла на следующий год.

Вероятно потому, что Кантакузин осознавал, насколько разрушительна оказалась гражданская война и ее последствия, условия мира, которые он предложил, оказались на редкость миролюбивыми. Он не стал преследовать тех, кто выступал против него, и молодого Иоанна Палеолога не постигла судьба Иоанна IV Ласкариса. Вместо этого было решено, что он женится на дочери Кантакузина Елене и будет править совместно с тестем. Десять лет верховная власть должна была принадлежать Иоанну VI, но затем оба императора получали равные права. Кроме того, Иоанн V наследовал престол в случае смерти тестя. Поначалу это довольно необычное соглашение, казалось, работало, и многие люди надеялись, что восшествие на престол Кантакузина станет началом очередного возрождения, как при Андронике III. И действительно, в середине правления Кантакузина стало казаться, что Византия идет на поправку. Хотя границы империи сжались, но Кантакузин делал все от него зависящее, чтобы территории, еще остававшиеся в составе империи, процветали. Следуя прецеденту, созданному Андроником II, он назначил членов императорской семьи полунезависимыми правителями, или деспотами. Своего младшего сына Мануила Кантакузин отправил на Пелопоннес, и под его властью в провинции воцарились относительный мир и спокойствие. Главный город Пелопоннеса Мистра, с его неприступной крепостью, начал расти и процветать. Фессалоники были поручены зятю Кантакузина Иоанну V и его матери Анне Савойской, и в их правление город вполне благоденствовал, а заодно таким образом удалось удалить их из Константинополя.

На руку Кантакузину играло также то, что при нем у Византии не осталось крупных могущественных врагов. Он поддерживал очень хорошие отношения с главным мусульманским государством, Мамлюкским султанатом в Египте. Летом 1349 года Кантакузин отправил в Каир посольство с просьбой к султану с уважением относиться к его христианским подданным в Иерусалиме. Полученный им ответ был столь лестным, что в своих воспоминаниях он привел его дословно. Султан обращался к византийскому императору как «к основе веры и учения христиан, непоколебимой опоре всех крещеных» и обещал поддерживать церкви Иерусалима в надлежащем состоянии и позволить паломникам беспрепятственно посещать город. Не приходилось больше опасаться и двух славянских держав, которые не раз угрожали Византии в прошлом, – Болгарии и Руси. В глазах народов, которые восприняли христианство из Константинополя и считали себя православными в противовес католикам, престиж Византии был по-прежнему высок. Самыми преданными оказались русские: они отправляя своих вновь назначенных епископов в Константинополь на утверждение и посвящение в сан патриархом и доверяли украшение своих церквей византийским художникам. «Империя ромеев, – заверял Иоанн Кантакузин князя Московского, – является источником благочестия и учителем закона и приобщения к святости». И когда этот московский правитель узнал, что собор Святой Софии был поврежден в результате землетрясения 1346 года, он прислал деньги на его восстановление. Так что с этой стороны нападения ждать не приходилось.

Отношения с латинскими государствами за последние десятилетия также улучшились. Правда, потомки Балдуина II все еще заявляли, что они были несправедливо изгнаны из Латинской империи, но никто не обращал на это особого внимания. Потеплели и отношения с папской властью. Хотя Андроник II был отлучен от церкви за упразднение Лионской унии, к концу своего правления он возобновил контакты с папской курией и стал обсуждать возможность преодоления раскола. При Андронике III византийские корабли даже принимали участие в Крестовом походе латинян против турок в Эгейском море. А Кантакузин, едва захватив Константинополь, сразу отправил посольство к папскому двору в Авиньон, чтобы объявить о своем восшествии на престол. От Папы он получил милостивый ответ, восхваляющий нового императора за его милосердие к поверженным врагам, и приглашение присоединиться к очередному Крестовому походу против неверных. Кантакузину должно было быть прекрасно известно, что неверным в данном случае был его старый друг и союзник Умур, эмир Айдына, но он с радостью согласился, несомненно зная, что никогда не выполнит это обещание.

Кантакузину даже удалось распутать узел сложных отношений с итальянской республикой Генуей, которая воспользовалась гражданской войной, чтобы отвоевать остров Хиос, и через свою колонию Галату прибрала к рукам большую часть константинопольской морской торговли. Летом 1348 года генуэзцы встревожились, заметив, что Кантакузин строит на верфях, расположенных напротив Галаты, флот. Опасаясь, что он будет использован против них, они нанесли превентивный удар: их корабли пересекли Золотой Рог и подожгли многие из наполовину законченных галер. Следующей весной Кантакузин совершил ответное нападение – и потерпел поражение: начался внезапный шторм, экипажи византийских кораблей потеряли управление, и многие в панике попрыгали в море, а генуэзцы взяли брошенные суда на буксир. На следующий день корабли генуэзцев плавали туда-обратно в пределах видимости Большого дворца, таща позади себя по воде захваченные византийские знамена. Тем не менее Кантакузин сумел выйти из этой трудной ситуации достойно. Когда власти Генуи узнали о рейде через Золотой Рог, они быстро приструнили своих безответственных сограждан в Галате. Византийцам выплатили возмещение за ущерб и договорились продолжать делать вид, будто Галата использовалась генуэзцами исключительно с разрешения византийцев. Ее глава, подеста, назначался в Генуе, но по прибытии должен был предстать перед императором и принести присягу, как если бы он был византийским чиновником. Кроме того, помимо генуэзского герба, на стенах Галаты был изображен герб византийских императоров, и таким образом попранная честь была восстановлена.

В результате вовсе не арабы, латиняне, русы или кто-либо еще из старых врагов Византии поверг ее в кризис, из которого она уже не вышла. Это сделало маленькое, не слишком могущественное государство, которое когда-то было ее верным союзником.

* * *

Семена гибели империи были посеяны во время гражданской войны, когда Кантакузин обратился за помощью к иностранным правителям и те предоставили ему войска. Ничего нового в этом, конечно, не было: византийские правители поступали так веками. Разница заключалась лишь в том, что у Кантакузина не было того, чем обладали его предшественники, – неисчерпаемых запасов золотых монет, с помощью которых можно было смазывать колеса дипломатии и обеспечивать лояльность союзников. В прошлом сербы играли на Балканах не главную роль и, когда византийцы призывали их напасть на болгар, послушно делали это. Вероятно, именно поэтому Кантакузин чувствовал себя совершенно уверенно, когда в июле 1342 года вел переговоры со Стефаном Душаном. Сербский король хотел получить за свою помощь изрядную часть византийской Македонии, но Кантакузин решительно отказал ему. На этом этапе переговоров в прежние времена союзнику было бы предложено много золота, но Кантакузин, похоже, остерегался раздавать и такие обещания тоже. Поэтому сербы воевали в армии Кантакузина без какого-либо конкретно оговоренного вознаграждения, но их услуги так или иначе должны были быть оплачены. Пока шла гражданская война, Душан действовал так, как считал нужным, и оккупировал множество городов. До какого-то момента это могло выглядеть как действия в пользу его союзника, но весной 1346 года Душан короновался как «царь сербов и греков», и тогда стало ясно, как далеко простираются его амбиции. Как и Симеон Болгарский до него, он рассчитывал создать на византийской территории новую православную империю с центром в Сербии. Остановить сербов Кантакузин не мог. Как только война закончилась, они, почти не встречая сопротивления, вошли в еще остававшиеся византийскими области, и к ноябрю 1349 года захватили большую часть Эпира, Македонии и Фессалии. Все регионы, отвоеванные в лучшие времена при Андронике III, были утрачены.

Однако главным противником Византии стали не сербы, а еще одно незначительное государство и недавний союзник – турки-османы. Их эмират был одним из многих, появившихся в Малой Азии после распада Конийского (Сельджукского) султаната, и отнюдь не самым мощным. Эмират Караман наследовал старую столицу сельджуков. Умур, эмир Айдына, имел в Смирне выход к Эгейскому морю и больше других ориентировался на христианские державы Запада. А османский эмир Орхан правил из своей столицы Прусы небольшой территорией, которая включала бывшие византийские города Никею и Никомедию и находилась на другом берегу Босфора напротив Константинополя. Но прямой угрозы для византийской столицы он не представлял. Именно по этой причине Кантакузин был только рад принять помощь Орхана в гражданской войне и согласился отдать в жены эмиру свою дочь Феодору.

Поначалу турки оказались гораздо более надежными союзниками, чем Стефан Душан или Умур. Орхан стабильно снабжал Кантакузина войсками во время гражданской войны, и после победы их союз также не распался. Через несколько месяцев после захвата Кантакузином Константинополя в 1347 году Орхан отправился в Хрисополь, город на азиатском берегу Босфора напротив византийской столицы. Император также прибыл туда на встречу с ним, и несколько дней они провели в пиршествах и охоте. Когда же Кантакузин вернулся в Константинополь, с ним приехала, чтобы погостить, Феодора и с ней – несколько ее детей от Орхана. Эмир явно наслаждался всеми выгодами от брака с дочерью императора, и казалось само собой разумеющимся, что он должен продолжать поставлять солдат в армию Кантакузина. Командовал турецкими подразделениями сын Орхана, Сулейман, и они оказались исключительно эффективны против сербов и албанцев. При этом Кантакузин отлично понимал все минусы использования турецких войск. Он знал, что его собственные подданные очень встревожились, когда увидели их, идущих в Константинополь вместе с ним, когда он провозгласил себя византийским императором. Жаловались константинопольцы и на то, что шумные пирушки турок мешали молящимся в соборе Святой Софии. Поэтому при восшествии на престол он в своей речи вынужден был принести извинения за использование турецких наемников.

Однако главная проблема заключалась в другом – что делать с турками, когда они перестанут быть нужны. Когда военные действия подошли к концу, большинство солдат последовали за своим командиром Сулейманом обратно через Дарданеллы на Османскую территорию, но часть осталась и начала грабить фракийские деревни и вообще доставлять всевозможные неприятности. Это было вовсе не авангардом исламского завоевания, а обычным для Средних веков явлением. Во времена Столетней войны, едва наступало затишье, точно такие же оставшиеся не у дел английские солдаты бродили по Франции, высматривая, что бы им украсть. Однако со временем эти группы турецких солдат усилились благодаря новым поступлениям: летом 1348 года около 2000 турок без приглашения переправились через Дарданеллы. Кантакузин перехватил злоумышленников и после короткой стычки заставил их сложить оружие. Возможно, в дальнейшем он обошелся бы без помощи турок вовсе, но не успел один конфликт разрешиться, как возник другой. А затем стало ясно, что Византии грозит новая гражданская война. В Фессалониках молодой Иоанн V, которому надоела опека тестя, собирал себе мощную поддержку. В то же время собственный старший сын Кантакузина, Матфей, начал требовать, чтобы он, а не Иоанн был назначен наследником престола. Император делал все возможное, чтобы уладить конфликт, но ему удалось лишь ненадолго отсрочить кризис, и к лету 1352 года Иоанн V и Матфей Кантакузин начали войну друг с другом во Фракии.

За этими событиями очень внимательно следили при дворе османского эмира в Прусе. Орхан все еще был зятем Кантакузина и его союзником. Он никоим образом не нес ответственности за поведение турок во Фракии – они действовали по собственной инициативе. Но при всем при этом он не мог не понимать, какой легкой мишенью для завоевания становилась теперь византийская Фракия. И Иоанн V, и Матфей Кантакузин хотели завербовать турецких наемников, и Сулейман с войском были отправлены на помощь последнему. Но теперь османы вели себя во Фракии не так, как прежде. Летом 1352 года Сулейман спокойно занял небольшую гавань и крепость Цимпе на европейском берегу Мраморного моря, а неоднократные просьбы Кантакузина покинуть город попросту игнорировал. Действовал ли он по приказу своего отца или нет, но Сулейман явно готовил плацдарм. Правда, пока что турки мало что могли сделать, чтобы воспользоваться этим завоеванием. Флота у них не было, и они не могли переправить в Цимпе большую армию, чтобы укрепить гарнизон.

Вечером 1 марта 1354 года жители Константинополя были напуганы серией мощных подземных толчков. Один из горожан описал потом, как не мог подняться на ноги, и ему оставалось лишь беспомощно смотреть, как его драгоценные книги падают одна за другой с полки на пол. К счастью, эпицентр землетрясения находился далеко на юге. Когда рассвело, все вздохнули с облегчением, потому что выяснилось, что столица почти не пострадала. Но портовому городу Галлиполи на Дарданеллах не так повезло. Многие строения разрушились, целые дома провалились под землю. Крепостная стена, окружавшая город с суши, рассыпалась. На другой стороне узкого пролива турки-османы также ощутили подземные толчки и хорошо видели, что случилось с Галлиполи. Еще до исхода дня они уже погрузились в лодки, переправились через пролив и захватили город. Стоявший в самом узком месте пролива, Галлиполи был как раз тем плацдармом, в котором нуждались османы. Здесь для переправки армии не нужен был никакой флот, достаточно было лодок. Все произошло так быстро, что никто, похоже, не успел осознать опасности, а потом стало слишком поздно. Византийский корабль, везший архиепископа Фессалоник в Константинополь, был захвачен при проходе через пролив, и его экипаж даже не успел понять, что произошло. Знатного пассажира корабля доставили в Никею, чтобы дождаться выкупа. А вскоре после этого Сулейман явился лично требовать у императора Галлиполи для османского эмира.

Самым правильным было бы выгнать турок из захваченного города, прежде чем они восстановят укрепления и утвердятся там. Но летом 1354 года Иоанн VI Кантакузин стремительно терял контроль над своей империей, поскольку его попытки примирить сына и зятя не увенчались успехом. Он написал Орхану, прося о встрече, чтобы обсудить проблему Галлиполи и Цимпе, но эмир сослался на то, что болен, и встреча так и не состоялась.

Наступила осень, а турки все еще были в Галлиполи. В один ноябрьский вечер Кантакузин узнал, что в одной из маленьких константинопольских бухт высадился Иоанн V с группой вооруженных людей. Император и его сторонники забаррикадировались в Большом дворце, в то время как последователи Иоанна заняли Августеон. В течение нескольких дней обе стороны выжидали, каждая на своей позиции. А затем уставший от бремени власти Кантакузин объявил о своем отречении. Он передал правление Иоанну V и принял постриг под новым именем Иоасаф.

* * *

После столь напряженных последних лет скромная жизнь монаха, должно быть, выглядела в глазах Кантакузина весьма привлекательной. Он обдумывал создание монастырского анклава на горе Афон. Изолированные на своем скалистом полуострове, монахи Афона почти не пострадали от войн и потрясений середины XIV века. Христофор Буондельмонти, итальянский путешественник, был глубоко впечатлен порядком и безмятежностью, царившими в этом месте. Среди оливковых рощ и фиговых деревьев монахи занимались повседневными делами: чинили сети, шили обувь, плели корзины. «В определенные часы, – писал Буондельмонти, – все славят Господа. И мир царит среди них всегда и навеки».

Увы, если о чем-то подобном Кантакузин мечтал, когда отрекался от императорского титула, то его ждало разочарование. Его монастырь Харзианит располагался не на далеком Афоне, а в Константинополе, в самом центре событий, и Иоасафу не давали забыть о том, что прежде он был императором. Турки, сербы и его беспокойная семья продолжали вторгаться в его мирное существование. Сын Кантакузина Матфей все еще оспаривал права Иоанна V на престол, и в декабре 1357 года отец Иоасаф был вызван из своего пристанища, чтобы вести переговоры между соперниками. Ему удалось убедить Матфея оставить свои притязания и удалиться на Пелопоннес, дабы Иоанн V правил безраздельно. После этого Кантакузин смог вернуться к своему уединению.

А тем временем одно из самых тихих и элегантных завоеваний в истории продолжалось. Со своего плацдарма в Галлиполи османы не столько покоряли византийскую Фракию, сколько проникали в нее. Не было никаких боев и осад. В 1360 году они отправились в старую штаб-квартиру Кантакузина в Дидимотике и захватили город. В какой-то момент после этого они заняли Адрианополь, но никто даже не удосужился записать дату, когда это произошло. Завладев этим городом, турки отрезали Константинополь от Фессалоник по суше, и те остались островком посреди чужой территории. Предчувствуя, что его династия впоследствии будет связана с Европой, преемник Орхана, эмир Мурад I, перевез свой двор из Прусы в Адрианополь и построил дворец, что красноречиво свидетельствовало о его намерении там и остаться.

С уходом Кантакузина со сцены остановить османов должен был Иоанн V. Долгие годы он мечтал править единолично и вот теперь, в возрасте 20 с лишним лет, получил то, чего так жаждал. Однако Иоанн был не из тех людей, что способны преодолевать кризисы: по словам одного летописца, «был он весьма легкомысленный человек и не глубоко интересовался иными делами, кроме хорошеньких и красивых женщин и [вопроса], которую из них и как поймать в свою сеть». Да и в любом случае его возможности были ограничены. Разоренная и сильно уменьшившаяся в размерах империя, которую он унаследовал, не могла иметь на вооружении армию достаточно мощную, чтобы переломить ситуацию. И молодой император решил вновь прибегнуть к испытанному способу: обратиться за помощью к латинянам.

Однако сказать это было проще, чем сделать, поскольку среди византийского населения еще сохранялась ярко выраженная антипатия к латинянам, которую подпитывали память о 1204 годе и продолжающийся раскол между Церквями. Это чувство было столь сильно, что один монах-доминиканец, живший в Галате, жаловался: местные жители готовы были разбить чашку, из которой выпил латинянин, как будто она была чем-то заражена. Тем не менее вместе с явным ослаблением Византии и усилением угрозы со стороны османов среди придворных стали возникать пролатинские настроения. Одним из самых ярких их выразителей стал Димитрий Кидонис, который решил изучать латынь, чтобы общаться на ней с западными послами, торговцами и наемниками, которые каждый день посещали византийский двор. Выучив язык, Кидонис сделался поклонником латинской литературы и теологии и даже принял католичество. Он стал страстным приверженцем идеи о том, что латиняне должны рассматриваться как союзники и братья-христиане, а не враждебные раскольники. И именно их нужно призвать на помощь в борьбе против общего врага – мусульман. Таковы были взгляды, которые убедили Иоанна V.

Ближайшим католическим государством была Венгрия, обширное и богатое королевство, расположенное крайне удачно для того, чтобы нанести удар по османам. Летом 1365 года Иоанн V принял решение не просто обратиться к ее королю, но и сделать это лично – настолько серьезна была ситуация. Осенью представитель Бога на земле покинул Константинополь и отправился на север в столицу Венгрии Буду. Но если он рассчитывал на то, что вид некогда могущественного византийского императора, просящего о помощи, растопит сердца хозяев, его ждало разочарование. Просителя приняли не слишком любезно, и надолго он не задержался. А на обратном пути его остановили на границе болгары и не разрешили ему проехать через их территорию. Императору пришлось провести несколько месяцев в городе Видин, ожидая, когда ему удастся отправиться на корабле по Дунаю. Но сколь ни малоприятна была эта поездка, она помогла осознать важнейшую истину: любая помощь со стороны латинян будет зависеть от преодоления раскола. Этот урок уже был усвоен жителями последнего византийского города в Малой Азии, Филадельфии. Не первый год он был окружен и осажден турками и не получал никакой помощи от византийского императора, поэтому горожане направили обращение к Папе. В ответе им сообщили, что для того, чтобы рассчитывать на помощь, они должны стать католиками.

Однако Иоанн V прекрасно понимал и другое: любая попытка преодолеть раскол на условиях латинян может вызвать сопротивление со стороны его собственного народа, как это было с Лионской унией в 1274 году. В свете этой дилеммы единственное, что он мог сделать, – продемонстрировать свою готовность обсуждать этот вопрос, и в июне 1367 года в Константинополь была приглашена папская делегация. Иоанна Кантакузина вызвали из монастыря, и последующие несколько недель он играл в дебатах ведущую роль. Но конкретного результата достичь не удалось. Византийцы настаивали на созыве Вселенского собора Церкви, в то время как латинская сторона не видела в этом необходимости. В конце концов Иоанн V предложил оригинальное решение по выходу из тупика. Он вновь отправился в путешествие в сопровождении Димитрия Кидониса и других пролатински настроенных придворных. На этот раз пунктом назначения был Рим, и в октябре 1369 года византийский император принял участие в публичной церемонии в церкви Святого Петра. Поцеловав Папе ногу, потом – руку и наконец – уста, он униженно склонился перед понтификом и объявил себя католиком, принимающим папскую власть и признающим Филиокве. Все было тщательно продумано: Иоанн обратился в католичество лично и не давал никаких обещаний от имени своих подданных, как представители Михаила VIII в Лионе в 1274 году. Папа прекрасно понимал это, но он также осознавал, что возникновение на месте ослабленной христианской империи могущественной мусульманской может быть очень опасно. Поэтому он заявил, что византийский император теперь заслуживает поддержки, и призвал католические державы прийти к нему на помощь в борьбе против османов.

К несчастью, злополучный Иоанн V был словно обречен на постоянные разочарования и унижения. Покинув Рим, он прибыл в Венецию, чтобы оттуда отправиться на корабле обратно в Константинополь. Но там власти задержали его за неуплату кредита, который он взял для финансирования своей поездки в Рим. В очередной раз византийский император оказался беспомощным на чужой земле, не имея возможности добраться домой. В столицу он смог вернуться, только когда его сын Мануил прибыл с флотом и некоторой суммой наличности, чтобы погасить задолженность. К тому времени стало совершенно ясно, что призыв Папы о помощи был полностью проигнорирован и когорты латинских рыцарей не отправятся на Восток, чтобы оттеснить османов обратно за Дарданеллы. Вся эта тягостная поездка оказалась напрасной.

Оставалась лишь одна надежда. Византия была более не способна противостоять османам в военном отношении, но это могли сделать ее православные соседи. Великий Стефан Душан умер в 1355 году, и многие из присоединенных им в 1340-х годах территорий отделились, но Сербия все еще оставалась силой, с которой приходилось считаться. Именно сербы летом 1371 года начали наступление, чтобы выгнать турок с Балкан. Но когда в сентябре того же годы сербская армия была уничтожена в битве на реке Марице, никаких сомнений в том, что османы останутся там, уже не было. Один за другим христианские правители региона присягали на верность эмиру Мураду I, соглашаясь не только поддерживать с ним мир и платить ежегодную дань, но и принимать по его призыву участие в военных походах. Сначала сербы, потом болгары, а затем, за неимением других вариантов, и Иоанн V – все стали вассалами османского эмира. В соответствии с соглашением о военной поддержке сын Иоанна Мануил был отправлен с армией воевать на стороне османов в Малой Азии, где те постепенно подчиняли себе другие турецкие эмираты. По иронии судьбы Мануилу пришлось принимать участие во взятии Филадельфии, последнего форпоста Византии на Востоке. Когда, наконец, в 1390 году она пала, среди тех, кто сокрушил ее стены, были византийцы.

К 1372 году, когда Иоанн V стал вассалом турок-османов, Иоасафа уже не было в Константинополе: он перебрался на юг, в Мистру. Там, в монастыре, он и умер 15 июня 1383 года. К тому времени его мемуары были давно завершены: в них бывший император, как мог, защищался от обвинений в том, что именно на нем лежит ответственность за проникновение турок в Европу. В какой-то степени он действительно был повинен в этом, но в его оправдание можно сказать, что он всего лишь следовал своим предшественникам, которые не раз обращали волны миграции на пользу империи. Беда в том, что у него не было тех ресурсов, которыми располагали его предшественники, а без этого невозможно было сдержать поток, который смыл весь его мир.

* * *

Ко времени кончины Кантакузина империи фактически тоже пришел конец. Власть императора не простиралась дальше стен Константинополя, а его сюзерен, османский эмир, столица которого располагалась в Адрианополе, правил на большей части Малой Азии и на Балканах. Константинополь же находился посреди его обширных владений. Формально император еще считался правителем части Пелопоннеса и нескольких островов Эгейского моря, но в 1387 году Фессалоники открыли свои ворота османам. И даже в таком состоянии Византия просуществовала еще 60 лет. Властители из династии Палеологов продолжали именовать себя «императорами ромеев», а их столица по-прежнему считалась у православных христиан Священным городом и оплотом веры, хотя ее влияние и пошло на спад. После 1448 года русские перестали посылать туда своих епископов для посвящения в сан. Жизнь в Константинополе в последние годы очень отличалась от той, что была в прошлом. Император и его двор больше не играли в ней главной роли. Большой и Влахернский дворцы постепенно разрушались, и императорской семье приходилось ограничиваться теми помещениями, которые еще годились для жилья. Некоторые из подданных императора были гораздо богаче, чем он, поскольку получали деньги от совместной с венецианцами и генуэзцами торговли. В Мистре был альтернативный двор: там представитель младшей линии династии Палеологов правил византийским Пелопоннесом. В отличие от разрушающегося Константинополя, Мистра процветала, так как получала хороший доход от окружавших ее сельскохозяйственных угодий.

Это призрачное существование не могло длиться вечно. Когда осторожного Мурада I сменил на престоле новый агрессивный османский правитель Баязид I, показалось, что конец Византии близок. Он стал именовать себя не эмиром, а султаном, обозначив таким образом, что государство османов стало одной из самых могущественных мусульманских держав, и отказался от отцовской политики принятия вассалитета, а не абсолютной покорности от побежденных врагов. В 1393 году Баязид вторгся в Болгарию и захватил ее, положив конец независимости, которую та обрела в 1187 году. И уж конечно, он не видел причин, по которым сжавшаяся в размерах, разоренная Византия должна была продолжать существовать посреди его владений. В 1394 году он осадил Константинополь, рассчитывая заставить его сдаться от голода. Но защитники города держались. Баязид не мог преодолеть стены, окружавшие его с суши, а генуэзцы и венецианцы продолжали снабжать Константинополь с моря. Осада затянулась на семь лет, но в конце концов Баязид снял ее и отправился в Малую Азию сражаться с Тамерланом, правителем Самарканда. От него он и потерпел сокрушительное поражение в битве при Анкаре в 1402 году. Османская империя временно распалась, что позволило Византии просуществовать еще несколько десятилетий. В этот период нашлось место даже для некоторых старых трюков, когда византийцы столкнули одного претендента на Османский престол с другим, что вылилось в серию гражданских войн.

Но и этой передышке пришел конец, когда к 1450 году Османская империя восстановилась. Погибель Византии принес молодой и амбициозный султан Мехмед II. Весной 1453 года он начал осаду, какой Константинополь прежде не знал. У его стен встало войско численностью почти 80 000 человек, а на Босфоре занял позиции флот из более чем 100 боевых кораблей. Никому из прежних захватчиков не удавалось привести столь многочисленные объединенные военно-морские силы. Как и латинянам в 1204 году, Мехмеду II удалось ввести свой флот в залив Золотой Рог, хотя он пошел для этого на хитрость: корабли тащили по суше в обход цепи. Но окончательную победу ему принесли пушки. Ни у кого из тех, кто прежде осаждал Константинополь, не было орудий такого размера. Воины Мехмеда установили их перед стенами города. Хотя порох в середине XV века уже не был в новинку, эти монстры, стрелявшие ядрами весом более 600 килограммов, сеяли страх и ужас среди защитников гоорда. Самые крупные из орудий было сложно заряжать, и они могли производить не больше семи выстрелов в день, но после месяца непрерывного обстрела в когда-то неприступных стенах образовались значительные бреши. В ночь с 28 на 29 мая турецкие войска пошли на решающий штурм и смяли малочисленных защитников города. Под натиском османов Константинополь наконец пал.

Среди почти 3000 византийских воинов, погибших ранним утром 29 мая, был и император, Константин XI, прапраправнук основателя династии Палеологов, Михаила VIII, и последний из властителей, носивших имя того, кто первым принял христианство и построил Константинополь. Он стал также последним византийским императором, потому что, хотя Мистра и Пелопоннес остались в руках византийцев, ни один из оставшихся в живых братьев Константина не претендовал на императорский титул. Константинополь занимал столь важное место в византийской идеологии и духовности, что немыслимо было, чтобы империя продолжилась без него. В любом случае через семь лет после своего триумфа в Константинополе Мехмед вторгся в Пелопоннес и присоединил его к своей империи. На этот раз безвозвратно.

Эпилог

Ничто не могло быть более благоприятным для человечества, чем уничтожение пришедшей в упадок Греческой империи турками…
Дэвид Стюарт Эрскин, граф Бьюкен (1742–1829)

Через 100 лет после победы Мехмеда II, когда Пьер Жиль прибыл в Константинополь, Византии не только не существовало как политического образования, но даже следы ее почти исчезли с лица земли. Начиная с 1453 года здания и объекты, бывшие отличительными чертами империи, последовательно уничтожались. Первой погибла икона «Одигитрия», символ покровительства Богродицы и визуальной духовности, столь важной для византийской идентичности. Во время осады 1453 года она была помещена в монастырь Хора, дабы оберегать защитников города, а после поражения византийцев ее разрубили на части османские мародеры, которые хотели заполучить золотую оправу с драгоценными камнями. Когда же Мехмед II решил отказаться от Адрианополя и сделать своей столицей Константинополь, судьбу иконы разделили многие значимые объекты. Чтобы город стал подходящей резиденцией для султана, потребовалась перепланировка. Старые здания сносили, поскольку в последние годы, когда империя обнищала, большинство знаменитых церквей, монастырей и дворцов пришли в плачевное состояние. Между 1462 и 1470 годами был уничтожен храм Святых апостолов, и на его месте появилась мечеть Завоевателя. Колонна и конная статуя Юстиниана были разрушены в 1540-х годах, и металл пошел на отливку пушек: Жиль успел увидеть только обломки, прежде чем их отправили в литейную. На руинах Большого дворца в 1609 году была выстроена Голубая мечеть, а Влахернский дворец попросту разрушился. Ипподром стал открытой площадью. Но утрачено было не все. Османы с удовольствием использовали те здания, которые еще годились для этого. Так, собор Святой Софии до самого конца поддерживался в исправном состоянии, и поэтому его превратили в мечеть: в нем построили михраб – нишу в стене, указывающую направление на Мекку, и возвели четыре минарета. Церковь Пантократора и другие малые церкви также сохранились до наших дней, получив другое назначение, но при этом большинство из них утратили свой характерный для Византии богатый внутренний декор.

Уцелело также литературное наследие империи, хранившееся в библиотеках Константинополя. Утром 29 мая 1453 года многие книги попали в костер, но многие – нет, и впоследствии их разыскали и приобрели коллекционеры, такие как Пьер Жиль, или вывезли на Запад беженцы. Среди этих книг были не только произведения византийских авторов – Зосимы, Прокопия, Михаила Пселла и Иоанна Кантакузина, но также драгоценные копии древнегреческих классиков, по которым учились, получая классическое образование, до самых последних дней империи. В их числе оказались некоторые из самых ранних сохранившихся текстов великих мыслителей, ораторов и драматургов Древнего мира, таких как Платон, Аристотель, Аристофан, Демосфен и Лукиан. Эти произведения веками были недоступны на христианском Западе, и, когда они попали туда, их стали жадно читать, переписывать и переводить интеллектуалы эпохи Возрождения, а в начале 1500-х годов появились первые печатные издания греческих классиков. Только благодаря византийцам это литературное наследие пережило многие века и доступно нам до сих пор.

Не погибла в катастрофе и византийская церковь. Отчасти она обязана своим выживанием тому, что Мехмед II понимал: в его интересах сохранить раскол между православными и католиками и тем самым лишить византийцев всякой надежды на то, что их единоверцы на Западе придут к ним на помощь. На момент завоевания Константинополя место патриарха было свободно, и султан лично проследил за тем, чтобы через несколько месяцев его занял подходящий человек – славившийся непримиримым отношением к любым компромиссам с латинянами. Но это также способствовало тому, что христианские подданные султана легче приняли новый порядок: османы были нехристями, но они, по крайней мере, не трогали веру их предков, как это делали латиняне. И хотя императора больше не было, Константинопольский патриарх продолжал оставаться главой православной церкви, и его власть признавали в Сербии, Болгарии и на Руси, в землях, которые восприняли христианство из Константинополя.

Страницы: