Эрагон. Возвращение Паолини Кристофер
– Лосна калфия йет, – что означало: «Освободи мои ноги».
На это потребовалось гораздо больше сил, чем предполагал Эрагон, и, когда эти силы его покинули, он из человека, умеренно уставшего от дневных трудов, мгновенно превратился в существо настолько обессилевшее, словно его переехала ломовая телега. Однако страшная хватка ослабла, и он, почувствовав, что свободен, едва устоял на ногах.
Оромис покачал головой и сказал:
– Глупо, очень глупо. Если бы я приложил еще немного усилий и продолжил действие моего заклятия, это убило бы тебя. Никогда не пользуйся абсолютами.
– Абсолютами?
– Никогда не используй в заклинании тех слов, при которых возможны только два исхода: успех или гибель. Если бы враг поймал твои ноги в такую ловушку и оказался сильнее тебя, тебе пришлось бы израсходовать все свои силы, пытаясь сломить его чары. И ты бы умер, не имея ни малейшей возможности отменить произнесенное тобой заклинание, еще до того, как понял бы, что оно подействовало.
– Как же мне избежать этого? – спросил Эрагон.
– Гораздо безопаснее превратить магическое действие в некий процесс, который можно завершить по собственному желанию. Вместо того чтобы произносить фразу «освободи мои ноги», которая является абсолютом, ты мог сказать «ослабь чары, сковавшие мои ноги». Слов немного больше, зато ты сам мог бы решать, насколько тебе нужно уменьшить воздействие вражеского заклятия и безопасно ли для тебя полностью устранить это воздействие. Сейчас попробуем снова.
Страшная схватка возобновилась, стоило Оромису прошептать заклятие, но Эрагон чувствовал себя настолько усталым, что сомневался, сможет ли оказать эльфу сколько-нибудь действенное сопротивление. Но тем не менее послушно призвал на помощь магию.
Но не успели еще слова древнего языка слететь с его губ, как он испытал странное ощущение – сила, сжимавшая его колени, стала понемногу уменьшаться; казалось, он медленно вытаскивает ноги из холодной липкой трясины. Эрагон быстро глянул на Оромиса и замер, пораженный увиденным: на лице эльфа была написана такая страсть, словно он лихорадочно цепляется за что-то необычайно для него драгоценное, потерять которое невозможно, невыносимо… Эрагон заметил, как дрожит жилка у него на виске.
Наконец невидимые путы окончательно исчезли, и Эрагон заметил, как вздрогнул старый эльф, а потом застыл, разглядывая собственные руки; грудь его тяжело вздымалась. С минуту постояв в такой позе, Оромис резко выпрямился и ушел на самый край утеса. Его одинокая фигура отчетливо вырисовывалась на фоне бледного неба.
Сострадание и печаль охватили Эрагона, примерно те же чувства он испытал, когда впервые увидал искалеченного Глаэдра. Он проклинал себя за то, что вел себя так нетерпеливо и бестактно, с таким пренебрежением относился к немощи старика и даже усомнился в том, можно ли ему доверять. «Позор на мою голову! – думал он. – Ведь если я так страдаю от одной лишь нанесенной мне раны, хотя и довольно серьезной, то как же может страдать он, Всадник, столько раз бывавший в бою?» Он лишь теперь понял, что имел в виду Оромис, когда говорил, что с некоторых пор ему подвластна лишь самая простая магия. Догадывался Эрагон и о глубине его горя – ведь эльфам умение владеть магией дано от рождения.
Он подошел к Оромису, опустился на одно колено и низко поклонился ему, как это делают гномы, коснувшись ободранным лбом земли.
– Я очень прошу тебя, учитель: прости меня!
Эльф ничем не показал, что слышит его.
Оба так и стояли, застыв, пока не стало садиться солнце. Птицы запели свои вечерние песни, в воздухе повеяло прохладой, а с севера донеслось шумное хлопанье крыльев – это возвращались Сапфира и Глаэдр.
Только тогда Оромис, не оборачиваясь, тихим, глухим голосом промолвил:
– Завтра мы все начнем сначала – и это упражнение, и некоторые другие. – Потом, уже успев надеть свою привычную маску безмятежной сдержанности, прибавил, чуть повернувшись: – Ты доволен?
– Да, учитель, доволен, – сказал Эрагон.
– И еще: мне кажется, тебе лучше постараться постоянно говорить только на древнем языке. Времени у нас очень мало, а это самый лучший способ поскорее его выучить.
– Даже с Сапфирой?
– Даже с ней.
– Хорошо, я буду работать день и ночь и постараюсь не только думать, но и сны видеть на вашем языке! – со всей горячностью пообещал эльфу Эрагон.
– Если тебе это удастся, – совершенно серьезно ответил Оромис, – то наше дело еще вполне может и победить. – Он помолчал. – Завтра утром ты полетишь не сюда, а с тем эльфом, которого я пошлю, и он проводит тебя туда, где обитатели Эллесмеры обычно упражняются в фехтовании. Позанимайся там часок, а потом возвращайся сюда, как обычно.
– А разве не ты будешь учить меня приемам фехтования? – спросил Эрагон, и ему снова показалось, что эльф пренебрегает своими обязанностями.
– Мне нечему тебя учить. Ты очень хорошо владеешь мечом, мне таких фехтовальщиков редко доводилось встречать среди людей. Сейчас я владею искусством фехтования не лучше тебя, а те немногие секреты, которыми я все еще владею, я передать тебе просто не в силах. Единственное, что тебе остается, это поддерживать тот же уровень мастерства.
– Но почему я не могу фехтовать с тобой, учитель?
– Потому что мне неприятно начинать день с конфликтов и взаимного раздражения. – Он посмотрел на Эрагона и, несколько смягчившись, добавил: – И потому, что тебе будет очень полезно познакомиться с другими фехтовальщиками. Я ведь не единственный представитель своего народа. Но довольно об этом. Смотри, они уже рядом.
Два дракона плавно скользили на фоне огромного солнечного диска. Первым летел Глаэдр. Ветер так и ревел, поднятый его могучими золотистыми крыльями, а когда он завис над лужайкой, свет, казалось, на мгновение померк. Затем приземлилась Сапфира; быстрая и подвижная, она выглядела рядом с Глаэдром, точно воробей рядом с орлом.
Как и утром, Оромис и Глаэдр задали несколько вопросов своим ученикам и убедились, что Эрагон и Сапфира обратили внимание на то, что было преподано каждому из них. Правда, они это делали не всегда, но благодаря тому, что успевали тут же поделиться друг с другом знаниями, смогли ответить на все вопросы. Единственным камнем преткновения оказался древний язык, на котором их попросили общаться между собой.
«Ну что ж, – пророкотал Глаэдр после опроса учеников, – вы оба делаете успехи. – Он искоса глянул на Эрагона. – А с тобой нам вскоре придется заниматься вместе».
«Разумеется, Скулблака».
Старый дракон фыркнул и направился к Оромису, слегка прихрамывая и подпрыгивая из-за отсутствия передней лапы. Вдруг Сапфира сделала резкий выпад вперед, игриво куснула Глаэдра за кончик хвоста и тут же отскочила, потому что Глаэдр, резко обернувшись и в свирепом оскале обнажив чудовищные клыки, сделал вид, что кусает ее в шею.
Эрагон поморщился: он слишком поздно сообразил, что нужно заткнуть уши, иначе от рева Глаэдра можно было оглохнуть. Он так рассердился, что Эрагон понял: Сапфира далеко не впервые за эти дни надоедает ему своими приставаниями. В ней постоянно чувствовалось игривое возбуждение, точно у ребенка, получившего новую игрушку. Но в то же время она выказывала почти слепую преданность старому дракону.
– Веди себя как следует, Сапфира! – строго сказал ей Оромис.
Сапфира отскочила и уселась, как собака, на задние лапы, обвив их хвостом. Впрочем, в облике ее ничто не говорило о смирении и послушании. Эрагон пробормотал какие-то извинения, но Оромис только рукой махнул:
– Все. Довольно. Убирайтесь оба.
Эрагон спорить не стал и вскочил на спину Сапфире, однако заставить ее взлететь ему удалось не сразу. Когда же она наконец это сделала, то настояла на том, чтобы совершить над поляной еще три круга, и только после этого Эрагон наконец заставил ее повернуть в сторону Эллесмеры.
«Да что с тобой такое сегодня? И зачем ты укусила Глаэдра?» – спрашивал ее Эрагон. Он, правда, догадывался о причине, но хотел, чтобы она сама подтвердила его догадку.
«Я же просто пошутила!»
И она не лгала, ведь говорили они на древнем языке, и все же Эрагон подозревал, что это лишь часть правды.
«Хороши шутки! – И он почувствовал, как она напряглась. – Ты, между прочим, учиться у него должна, а ты об этом забываешь. И потом… – Эрагон долго подыскивал нужные слова, затем махнул рукой и перешел на родной язык. – И потом, провоцируя Глаэдра, ты отвлекаешь от дела не только его самого, но и Оромиса, а также меня. Ты же всем нам мешаешь, неужели не ясно? Ты раньше никогда не позволяла себе таких легкомысленных поступков».
«А ты, нахал, решил стать голосом моей совести?»
Эрагон расхохотался, на минуту забыв, что они летят под облаками, и чуть не свалился с драконьей спины.
«Ой, какие мы ироничные стали! А сама-то ты сколько раз меня учила, что я должен делать, а чего не должен? Дело в том, Сафпира, что я и есть твоя совесть, а ты – моя. Я понимаю, у тебя хватало причин и ругать меня, и предостерегать, а вот теперь моя очередь, и я должен предупредить тебя: перестань надоедать Глаэдру своими дурацкими приставаниями!»
Она не ответила.
«Сапфира, ты меня слышишь?»
«Слышу».
«Вот и хорошо».
С минуту оба молчали, потом Сапфира вдруг озабоченно заметила: «Два приступа в один день! А как ты сейчас себя чувствуешь?»
«Плохо, – Эрагон поморщился. – У меня еще после вчерашних упражнений Римгара все тело болит, а сегодня я еще и с Оромисом фехтованием занимался. Но самое главное, конечно, эта проклятая рана! Из нее словно яд какой-то изливается – руки-ноги становятся как ватные, в голове туман… Хоть бы удалось как-то дотянуть до конца обучения. Мне же просто стыдно перед эльфами. А уж что будет потом, я просто не знаю. Какой из меня „защитник варденов“ в таком-то состоянии!»
«Не думай об этом, – посоветовала Сапфира. – Ты же ничего не можешь с этим поделать, а если будешь думать, станет только хуже. Живи сегодняшним днем, помни о прошлом и не бойся будущего, ибо будущего не существует. Существовать может только „сейчас“».
Он благодарно погладил ее по плечу и улыбнулся. Справа от них парил в теплом воздушном потоке ястреб-тетеревятник, высматривая в растерзанном вчерашней бурей лесу какую-нибудь пернатую или мохнатую добычу. Эрагон следил за птицей, думая над тем вопросом, который задал ему Оромис: как можно оправдать войну с Империей, если она принесет столько горя и бед?
«У меня есть ответ», – сказала Сапфира, прочитав его мысли.
«Какой же?»
«Что у Гальбаторикса… – Она вдруг умолкла. Затем сказала: – Нет. Я тебе не скажу. Ты должен додуматься до этого сам».
«Сапфира! Это же просто глупо!»
«Ничего подобного! Если ты не поймешь сам, почему наше дело правое, то с тем же успехом можешь просто сдаться Гальбаториксу, и дело с концом». И как Эрагон ни молил ее, она осталась непреклонна.
Вернувшись в свое «орлиное гнездо», Эрагон с удовольствием поужинал и собирался уже развернуть один из свитков Оромиса, когда к ним снова кто-то тихонько постучал.
– Входите! – крикнул он, надеясь, что это Арья.
Да, это была она!
Арья поздоровалась и сказала:
– Мне показалось, что вам интересно было бы посетить Дом Тиалдари и прилегающие к нему сады, поскольку ты вчера о них спрашивал. Если, конечно, ты не слишком устал.
На ней было какое-то летящее одеяние с очень красивой каймой, расшитой черными нитками. Сочетание цветов в ее наряде было почти таким же, как у Имиладрис в первый день их знакомства, и Эрагон снова поразился удивительному сходству матери и дочери. Естественно, он тут же отложил свитки в сторону и вскочил.
– Я с удовольствием!
«Он хотел сказать, что мы с удовольствием все это посмотрим», – тут же встряла Сапфира.
Арья явно удивилась тому, что оба разговаривают на древнем языке, и Эрагон объяснил ей, что так велел Оромис.
– Отличная идея, – похвалила Арья, и сама тут же переходя на древний язык. – Да и пока вы здесь, во всех отношениях лучше, если вы будете говорить на нашем языке.
Все трое спустились на землю, и Арья повела их куда-то в западную, еще совершенно им незнакомую часть Эллесмеры. По дороге они часто встречали других эльфов, и каждый останавливался и кланялся Сапфире.
Эрагон в очередной раз заметил почти полное отсутствие в городе детей и сказал об этом Арье.
– Да, детей у нас мало, – сказала она. – В настоящее время в Эллесмере всего два ребенка, Дузан и Алана. Мы ценим детей больше всего на свете, потому что у эльфов они большая редкость. Иметь ребенка – огромная честь и огромная ответственность. Самый большой дар для любого живого существа!
Наконец они остановились перед стрельчатой аркой, тоже выращенной меж двух деревьев и служившей входом в довольно просторный сад, и Арья произнесла нараспев:
– Корень дерева, винограда плод, заклинаю вас кровью: откройте мне вход!
Створки дверей вздрогнули и распахнулись; им навстречу из сада вылетели пять бабочек-монархов и, трепеща крылышками, стали подниматься в сумеречное небо. За дверями открылся обширный цветник, выглядевший столь же естественно, как дикий луг. Выдавало его искусственное происхождение лишь невероятное разнообразие растений, причем многие из них цвели не по сезону или были уроженцами более прохладного или, наоборот, более жаркого климата и никогда бы вообще не зацвели без помощи эльфийской магии. Среди растений прятались эльфийские фонарики, похожие на самоцветы и горевшие без огня; над цветником также мерцали целые созвездия светлячков.
Арья напомнила Сапфире:
– Следи за хвостом и постарайся не мести им по клумбам.
Миновав цветник, они углубились в небольшую рощу, где деревья росли довольно редко и совершенно произвольно. И прежде чем Эрагон успел сообразить, где находится, роща вдруг превратилась в густую чашу. Деревья вокруг стояли стеной, а потом вдруг расступились, и перед ними открылся огромный зал со стенами из полированного дерева, но Эрагон так и не понял, в какой же момент роща превратилась в дом.
Зал навевал ощущение тепла и уюта; здесь наверняка хорошо было отдыхать и думать, наслаждаясь покоем. Форму зала определяли стволы деревьев, с внутренней стороны (то есть со стороны самого зала) как бы очищенные от коры, отполированные и натертые маслом, так что блестели, как янтарь. Промежутки между стволами использовались как окна. Воздух был напоен ароматом сосновой хвои. Кроме них здесь находилось еще несколько эльфов – они читали, писали или, собравшись в дальнем уголке, играли на свирелях и флейтах. Однако, заметив вошедших, все тут же перестали заниматься своими делами и склонили головы перед Сапфирой в знак величайшего почтения.
– Вот здесь остановились бы и вы, – сказала Арья, – если бы не были Всадником и его драконом.
– Просто замечательное место! – воскликнул Эрагон.
Арья провела их с Сапфирой по всем интересным местам Тиалдари, куда могла пройти дракониха. Каждое новое помещение таило сюрприз, и ни одно не было похоже на предыдущее. Каждая комната и каждый зал по-своему умудрялись включить лес в свой интерьер. В одной комнате, например, прямо по корявой стене стекал серебристый ручеек и бежал дальше по специальной канавке на полу, выложенной разноцветными камешками, а потом снова вытекал наружу через другую стену. В другом помещении все стены и потолок были сплошь покрыты вьющимися растениями, оставляя свободным лишь пол; в этом листвяном зеленом плаще светились замечательные белые и нежно-розовые цветы в форме трубочек. Арья назвала их «лиани вайн».
Здесь имелось также много различных произведений искусства – рисунков, картин, скульптур, ярких мозаик из цветного стекла. Постаментами и рамами служили растения самой неожиданной формы.
Имиладрис встретилась с ними ненадолго в одном из открытых павильонов, соединенном с другими зданиями крытыми переходами. Она расспросила Эрагона об успехах, о здоровье, и он отвечал ей вежливо и весьма кратко, что, похоже, вполне удовлетворило королеву. Она обменялась также несколькими словами с Сапфирой и удалилась.
Под конец они вернулись в сад. Эрагон шел рядом с Арьей, завороженно слушая ее рассказ о различных видах цветущих растений, о том, откуда они доставлены, как за ними ухаживают и как видоизменяют с помощью магии. Она также показала ему цветы, которые раскрываются только ночью, например белый дурман.
– А какой цветок твой самый любимый? – спросил Эрагон.
Арья улыбнулась и подвела его к дереву, растущему на краю сада, у пруда, окаймленного кустарником. Вокруг нижней ветви дерева обвился побег ипомеи с тремя бархатно-черными цветками, которые были сейчас закрыты.
Дунув на них, Арья прошептала:
– Откройтесь!
Лепестки с легким шелестом развернулись, показав свою чернильно-синюю внутреннюю сторону и полные золотистого нектара тычинки. Казалось, кусочек звездного неба таится в центре каждого цветка, постепенно светлея к краям и обретая золотистый оттенок – как в тот час, когда ночь сменяется утром.
– Разве это не самый прекрасный и очаровательный из всех цветов? – спросила Арья.
Эрагон посмотрел на нее, остро чувствуя ее близость, и сказал:
– Да… он прекрасен. – И, пока мужество не успело совсем его покинуть, прибавил: – Как и ты.
«Эрагон!» – воскликнула Сапфира.
Арья внимательно на него посмотрела, и он первым отвел глаза. Когда же он снова осмелился взглянуть ей в лицо, то с ужасом увидел, что на губах ее играет легкая улыбка, словно его слова ее всего лишь позабавили.
– Как это мило с твоей стороны, но, по-моему, ты слишком добр, – тихо сказала она и, чуть приподнявшись на цыпочки, коснулась дивного цветка. – Когда-то давно Фаолин создал этот цветок специально для меня к одному из праздников летнего солнцестояния.
Эрагон, неловко переступая с ноги на ногу, пробормотал в ответ нечто невразумительное; он был смертельно оскорблен тем, что она не восприняла его слова серьезно. Больше всего ему хотелось сейчас стать невидимым; он даже подумывал, не применить ли для этого магию.
Но, взяв себя в руки, резко выпрямился и сказал:
– Пожалуйста, извини нас, Арья Свит-кона, но уже слишком поздно. Нам пора к себе, на дерево.
Арья опять ласково улыбнулась и сказала:
– Конечно, Эрагон, я все понимаю. – Она проводила их до главного входа и уже в дверях пожелала им спокойной ночи.
«И тебе доброй ночи», – откликнулась Сапфира.
А Эрагон, преодолевая смущение, все же спросил:
– Мы завтра с тобой увидимся?
Арья покачала головой:
– Завтра я, скорее всего, буду занята. – И двери закрылись, отсекая ее от Эрагона; он успел лишь увидеть, что она повернула в сторону дворца.
Низко припав к земле, Сапфира ткнула Эрагона мордой в бок:
«Прекрати свои сны наяву и садись ко мне на спину».
Взобравшись по ее передней левой ноге, он занял свое привычное место и ухватился за торчавший перед ним шип. Сапфира расправила крылья, сделала несколько шагов по земле и спросила:
«Как же ты можешь ругать меня за то, что я неподобающим образом веду себя с Глаэдром, если и сам поступаешь ничуть не лучше? И о чем ты только думал?»
«Ты же знаешь, как я к ней отношусь», – проворчал Эрагон в ответ.
«Ха! Ну и что? Если ты моя совесть, а я – твоя, то я просто обязана сказать тебе, что ты вел себя, как… ошалевший попугай! Где же в твоих поступках логика, о которой все время тебе – а значит, и мне – твердит Оромис? На что ты, собственно, надеешься? Ведь Арья – принцесса!»
«А я – Всадник!»
«Но она – эльф, а ты – человек!»
«Я с каждым днем становлюсь все больше похожим на эльфа».
«Эрагон, она старше тебя более чем на сто лет!»
«Я буду жить так же долго, как она или любой другой эльф».
«Ну да, но пока что ты еще не прожил и четверти того срока, какой прожила она. И это самая главная проблема. Ты не можешь разом преодолеть столь огромную временню пропасть. Арья – взрослая женщина, обладающая почти столетним жизненным опытом, а ты всего лишь…»
«Что? Что я „всего лишь“? – зарычал он. – Ребенок? Мальчишка? Ты это хотела сказать?»
«Нет, не ребенок. После того, что тебе довелось увидеть, пережить и совершить, тебя никак нельзя считать ребенком. Но ты очень моод, даже по меркам твоего народа, жизнь которого столь коротка, гораздо короче, чем у гномов, драконов и эльфов».
«Я так же молод, как и ты!»
Сапфира не возразила ему. Она лишь минуту помолчала и сказала спокойно:
«Я всего лишь пытаюсь защитить тебя, Эрагон. От тебя же самого. Я очень хочу, чтобы ты был счастлив. Но, боюсь, счастья тебе не видать, если ты так и будешь продолжать сходить с ума по Арье».
Они уже собирались ложиться спать, когда вдруг дверь в прихожей с грохотом распахнулась, послышался звон кольчуги, и кто-то стал, чертыхаясь, подниматься по лестнице. С мечом в руке Эрагон отодвинул крышку люка, собираясь лицом клипу встретиться с незваным гостем.
Но рука его сама собой опустилась, когда он увидел Орика. Гном влез наверх, сел на пол и сделал добрый глоток из бутылки, которую держал в левой руке. Потом, подмигнув Эрагону, он воскликнул:
– Кирпичи и кости! Где ж ты был? Ну да, вот ты стоишь передо мной, а я уж думал, что ты совсем пропал! Никак не мог тебя отыскать, а ночь была такая дивная, вот я и решил непременно тебя найти… и вот он ты! Ну что, найдется нам с тобой о чем побеседовать в этом прелестном птичьем гнездышке?
Эрагон схватил гнома за свободную руку и попытался поставить его на ноги, в очередной раз удивившись, какой Орик тяжелый, прямо как гранитный валун. Но стоило ему отпустить руку, и гном стал так раскачиваться и принимать столь рискованные позы, что наверняка рухнул бы на пол, не подхвати его Эрагон.
– Да ладно тебе, входи лучше и садись, – сказал он Орику, закрывая крышку люка и усаживая гостя. – Еще простудишься на сквозняке.
Орик, хлопая круглыми, глубоко посаженными глазами, уставился на Эрагона:
– С тех пор как эльфы загнали меня в это древесное дупло, я тебя, по-моему, целую вечность не видел. Точно тебе говорю! А ты меня бросил! Променял верного Орика на каких-то эльфов… А эльфы эти – такие зануды! Ей-богу, жалкий народ, точно тебе говорю. Прямо тоска берет!
Эрагон почувствовал себя даже слегка виноватым, так расстроен был несчастный гном. Он с улыбкой извинился перед ним и сказал, что действительно слишком увлекся своей новой жизнью.
– Прости, что не навестил тебя, Орик, но мои занятия отнимают у меня все время. Давай-ка сюда твой плащ. – Помогая гному снять его коричневую накидку, он спросил: – Что это ты такое пьешь?
– Фёльнирв, – сообщил ему Орик. – Ра-асчудесное питье, доложу я тебе! Даже в носу свербит от удовольствия. Самое лучшее и величайшее из всех хитроумных эльфийских изобретений. Сразу начинаешь понимать, где находишься. И слова с языка так и льются, так и текут, проворные и быстрые, как рыба гольян, и легкие, как колибри, а гибкость в речи появляется такая, словно это не слова, а целая река извивающихся змей. – Он умолк, явно восхищенный этим потрясающим набором ярких сравнений. Пока Эрагон тащил его в спальню, Орик успел поздороваться с Сапфирой, махнув ей рукой с зажатой бутылкой, и провозгласить: – Приветствую тебя, о железнозубая Сапфира! Пусть чешуя твоя сияет столь же ярко, как угли в горне Морготала.
«Здравствуй, Орик, – беззвучно ответила ему Сапфира, свешивая голову с края своего ложа. – Что привело тебя в такое состояние? Ты просто сам на себя не похож».
– Что привело меня в такое состояние? – удивленно повторил Орик вслух и упал в поспешно пододвинутое Эрагоном кресло. Его короткие ноги повисли в нескольких дюймах от пола, и он горестно покачал головой. – Красная шапка, зеленая шапка – так и мелькают! Эльфы, эльфы, кругом одни эльфы! Меня уже просто тошнит от тонкостей их языка и их трижды проклятой учтивости! Какие-то все они бескровные, бесплотные. И неразговорчивые, ужас! Да, господин мой, нет, господин мой, три мешка этих «господин мой», а толку чуть! – Он с прискорбием посмотрел на Эрагона. – И что я должен делать, пока ты вожжаешься со своим Оромисом? Мне что, сидеть сложа руки, пока я в камень не превращусь от безделья и не присоединюсь к духам предков? Скажи мне, о, премудрый Всадник!
«У тебя разве нет никаких умений или увлечений, которыми ты мог бы занять себя?» – спросила Сапфира.
– Есть, конечно, – откликнулся Орик. – Я очень даже приличный кузнец – если хотите знать. Но для кого мне здесь ковать блестящие доспехи и оружие? Ведь эльфы наше оружейное искусство совершенно не ценят. Я тут совершенно бесполезен. Столь же бесполезен, как трехногий фельдуност в горах!
Эрагон протянул руку к его бутылке.
– Можно мне?
Орик попытался сосредоточить на нем свой взор, но это ему не удалось, он поморщился и отдал Эрагону бутылку. Фёльнирв оказался обжигающе холодным; Эрагон точно ледышку проглотил – в горле сразу закололо и запершило. На глазах даже слезы выступили. Сделав еще глоток, Эрагон вернул бутылку Орику. Тот посмотрел на свет и, похоже, остался весьма недоволен тем, как мало осталось в ней замечательного эльфийского напитка.
– Ну, расскажи мне, каким хитростям научил тебя этот старый эльф, этот Оромис в своих буколических кущах? – потребовал он у Эрагона.
Он то хихикал, то стонал, когда Эрагон стал описывать ему свои занятия, свое неудачное благословение в Фартхен Дуре, дерево Меноа, приступы боли в спине и все остальное, что заполнило несколько минувших дней. Закончил Эрагон самой драгоценной для него темой: Арьей. Вдохновленный спиртным, он откровенно рассказал о своих к ней чувствах и о том, как она отвергла его притязания.
Грозя ему пальцем, Орик заявил:
– Скала под тобой зашаталась, Эрагон, вот что я тебе скажу. Не испытывай судьбу! Не искушай ее! Эта Арья… – Он помолчал, потом что-то прорычал себе под нос и сделал еще добрый глоток фёльнирва. – Ах, все равно уже слишком поздно! Да и кто я такой, чтобы говорить тебе, что разумно, а что не разумно?
Сапфира давно уже лежала с закрытыми глазами. Не открывая их, она спросила:
«А ты женат, Орик?»
Этот вопрос удивил Эрагона, хотя его самого всегда очень интересовала личная жизнь Орика.
– Нет, – сказал Орик. – Хоть и обещал жениться на Хведре, дочери Тхоргерда Одноглазого и Химинглады. Мы должны были пожениться этой весной, но тут ургалы напали на Фартхен Дур, и Хротгар послал меня в это чертово путешествие.
– Она тоже из Дургримст Ингеитум? – спросил Эрагон.
– Еще бы! – Орик даже кулаком по подлокотнику кресла пристукнул. – Неужто ты думаешь, что я стану жениться на ком-то не из своего клана? Она внучка моей тети Вардрун, четвероюродной сестры Хротгара. У нее такие белые круглые коленки, гладкие, как атлас! А щечки красные, как яблочки. Самая хорошенькая девушка на свете!
«Несомненно!» – с удовольствием воскликнула Сапфира.
– Я уверен, что ты вскоре снова с нею увидишься, – сказал Эрагон.
– Хм-м-м… – Орик подмигнул Эрагону. – Ты в великанов веришь? Огромных таких, здоровенных, бородатых? У которых ручищи, как лопаты?
– Я никогда их не видел, только сказки о них знаю, – пожал плечами Эрагон. – Я думаю, что если они и существуют, то не в Алагейзии.
– Да существуют они! Существуют! – заорал Орик, размахивая над головой бутылкой. – Скажи мне, вот ежели такой страшный-престрашный великан встретится тебе прямо на дорожке твоего сада, то что он о тебе подумает, а? Не иначе как скажет про себя: «Вот добрая закуска перед обедом!»
– Я все-таки надеюсь, что он меня по имени назовет.
– Не-не-не! Он назовет тебя гномом, ибо ты ему всего лишь гномом покажешься. – Орик грубо захохотал и ткнул Эрагона в ребра своим крепким локтем. – Понимаешь теперь? Люди и эльфы – это великаны. Они тут так и кишат! Повсюду шныряют, топают своими здоровенными ножищами и без конца отбрасывают тени. – Он снова разразился диким хохотом, раскачиваясь в кресле так, что оно в итоге перевернулось, и он с грохотом растянулся на полу.
Помогая ему встать, Эрагон сказал:
– По-моему, тебе лучше у нас переночевать. Куда тебе сейчас в темноте спускаться по лестнице да еще до дому добираться.
Орик согласился и с веселым равнодушием позволил Эрагону помочь ему снять кольчугу и проводить до кровати. Затем Эрагон погасил свет и, вздохнув, лег в ту же постель, но с другого края.
Он уже засыпал, когда услышал, как гном бормочет:
– Хведра… Хведра… Хведра…
Природа зла
Утро наступило, увы, слишком быстро, и было оно ясным и солнечным.
Подаренный Оромисом будильник зазвенел так, что Эрагон, схватив охотничий нож, мигом слетел с кровати, решив спросонок, что на них напали. У него даже дыхание перехватило, такой болью отозвалось все тело на этот неподготовленный прыжок.
Орика уже не было – наверное, ушел потихоньку еще на рассвете. Постанывая и покряхтывая, точно разбитый ревматизмом старик, Эрагон принялся поспешно приводить себя в порядок.
Спустившись вниз, они с Сапфирой еще минут десять ждали под деревом, и наконец к ним подошел какой-то темноволосый эльф, мрачно на них взглянул, поклонился и коснулся двумя пальцами губ. Эрагон повторил это движение, а эльф приветствовал его традиционными словами:
– Да сопутствует тебе удача!
– Да хранят тебя звезды! – откликнулся Эрагон. – Тебя Оромис послал?
Эльф ему не ответил, а обратился к Сапфире:
– Рад познакомиться, Скулблака. Я – Ванир из Дома Халдтхина. – Эрагон раздраженно нахмурился, услышав голос Сафпиры:
«Рада познакомиться с тобой, Ванир».
Только после этого эльф наконец повернулся к Эрагону и сказал:
– Я покажу тебе, где ты можешь попрактиковаться в искусстве владения клинком. – И он быстро пошел прочь, не дожидаясь, когда Эрагон его догонит.
На площадке для фехтования было полно эльфов обоих полов, которые сражались по двое и группами. Их необычайная физическая одаренность сразу бросалась в глаза: удары они наносили молниеносно и так часто, что, казалось, крупный град стучит по металлическому колоколу. Под деревьями, окаймлявшими площадку, некоторые эльфы, отложив оружие, с удивительной гибкостью и грациозностью делали упражнения Римгара. «Мне такого умения владеть собственным телом в жизни не добиться», – мрачно подумал Эрагон.
Завидев Сапфиру, все эльфы разом остановились и с почтением поклонились ей. А Ванир вынул из ножен узкий длинный клинок и предложил:
– Где твой меч, Серебряная Рука? Мы уже могли бы начать.
Эрагон ответил ему не сразу. Глядя на то, с каким нечеловеческим мастерством фехтуют эльфы, он думал: «Вряд ли мне стоит сражаться с ними – ведь я всего лишь почувствую себя униженным».
«У тебя все отлично получится!» – попыталась ободрить его Сапфира, но он понимал, что и она несколько встревожена и переживает за него.
«Хорошо, я попробую».
И Эрагон дрожащими руками вынул Заррок из ножен, предвкушая неизбежное поражение. Атаковать сразу он не стал и предпочел оборону, пятясь, отступая в сторону и вообще делая все возможное, чтобы избежать прямой схватки с Ваниром. Но, несмотря на его уловки, Ваниру все же удалось четыре раза подряд нанести ему короткие уколы – в ребра, в подбородок и в оба плеча.
Первоначальное выражение стоического равнодушия на лице эльфа вскоре сменилось откровенным презрением. Точно танцуя, он сделал выпад, скользнул своим мечом по мечу Эрагона, сделал круговое движение и нанес противнику еще один укол – в кисть. Эрагон выронил меч, чувствуя, что не в силах сопротивляться, а Ванир приставил ему к шее острие своего клинка и сказал:
– Убит. – Эрагон вывернулся было и снова схватился за оружие, но Ванир повторил: – Ты убит. Неужели с таким «мастерством» ты собираешься победить Гальбаторикса? От Всадника я ожидал большего, даже от такого хилого, как ты.
– Так что же ты сам не вызовешь Гальбаторикса на бой вместо того, чтобы прятаться в лесах?
Ванир прямо-таки окаменел от гнева.
– Я не делаю этого потому, – холодно и высокомерно произнес он, – что я не Всадник. А если б был Всадником, то уж точно не таким трусливым, как ты!
На площадке сразу стало очень тихо.
Эрагон повернулся к Ваниру спиной, оперся о Заррок и, закинув голову, стал смотреть в небо, рыча про себя: «Он же ничего обо мне не знает! Это просто еще одно испытание, которое нужно преодолеть!» А Ванир не умолкал:
– Я сказал, что ты трус! И кровь у тебя жидкая, как, впрочем, и у всех представителей твоего народа. Я думаю, что Сапфира просто оказалась сбитой с толку гнусными уловками Гальбаторикса и выбрала себе не того Шуртугала. – Собравшиеся вокруг них эльфы дружно охнули, заслышав столь дерзкие речи, и возмущенно зароптали, ибо Ванир грубо нарушил законы принятого у них этикета.
Эрагон скрипнул зубами. Он еще мог терпеть, когда оскорбляли его самого, но только не Сапфиру. Она и сама уже встрепенулась, почувствовав его отчаяние, страх и боль, но Эрагон не стал ждать ее вмешательства. Он резко повернулся к Ваниру, со свистом взмахнув Зарроком. Этот удар мог бы оказаться для его противника смертельным, но в последнюю секунду эльф все же сумел его блокировать, хотя, похоже, был сильно удивлен столь яростной атакой. А Эрагон, больше уже ни о чем не думая и не заботясь, упорно теснил его к середине площадки, с какой-то безумной силой и отвагой нанося рубящие и плоские удары, словно решил во что бы то ни стало ранить эльфа. Он уже успел нанести ему укол в бедро, но ударил так сильно, что потекла кровь, хотя меч он, как всегда, специально притупил перед спаррингом.
И вдруг спина его взорвалась такой болью, словно на него обрушился оглушительный всесокрушающий водопад; во рту сразу возник знакомый металлический привкус; в носу – кислый, раздражающий слизистую и вызывающий слезы запах; но самым неприятным было ощущение того, что Дурза снова, в который уже раз, вспорол ему спину.
Эрагон еще успел увидеть презрительную усмешку Ванира, склонившегося над ним, и подумать: «А ведь этот эльф тоже еще очень молод».
Когда приступ миновал, Эрагон вытер с губ кровь и показал перепачканную руку Ваниру:
– Ну что, очень жидкая? – Но Ванир ответить не соизволил; он молча сунул меч в ножны и пошел прочь. – Ты куда это? – остановил его Эрагон. – Поединок еще не закончен.
– Ты сейчас не в состоянии драться, – не оборачиваясь, заносчиво ответил эльф.
– А ты сперва попробуй меня победить. – Возможно, Эрагон и не обладал таким мастерством, как Ванир, но он никак не мог позволить ему насладиться его, Эрагона, слабостью и намерен был во что бы то ни стало завоевать уважение эльфов – хотя бы благодаря простому упорству.
Он настоял на том, чтобы спарринг продолжался в течение всего назначенного Оромисом времени, и в конце концов не выдержала Сапфира. Она подошла к Ваниру, коснулась его груди огромным когтем цвета слоновой кости и, пристально глядя на него, мысленно сказала: «Ты убит». Ванир побледнел, а остальные эльфы так и шарахнулись от них.
Когда они уже поднялись в воздух, Сафпира сказала:
«Оромис был прав».
«Насчет чего?»
«Ты гораздо больше души отдаешь схватке, когда у тебя есть противник».
Читать бесплатно другие книги:
