Эрагон. Возвращение Паолини Кристофер
– И пусть кто-нибудь разыщет Фарику, мою горничную. Она займется уборкой кабинета.
– А мне что делать? – спросила Эльва.
– А ты пойдешь со мной. Конечно, если у тебя есть силы.
Малышка, закинув назад голову, посмотрела на нее довольно презрительно, и ее детский ротик сложился в совсем не детскую усмешку:
– У меня-то силы есть, Насуада. А у тебя?
Отвечать ей Насуада не стала и стремительно вышла в коридор, окруженная охраной. От раскаленных каменных стен замка пахло пылью. Насуада прямо-таки летела по коридору, слыша сзади торопливый топоток Эльвы, и даже злорадно усмехнулась про себя: пусть-ка эта всемогущая крошка побегает, чтобы угнаться за взрослыми!
Оставив стражу у дверей зала, Насуада с Эльвой проследовали внутрь. Зал поразил ее своим спартанским убранством; его голые стены явственно говорили о том, что государству постоянно угрожает военная опасность. Правители Сурды всегда направляли большую часть своих средств на защиту населения и на борьбу с Гальбаториксом, а не на украшение замка Борромео – в отличие от гномов, постоянно украшавших и без того роскошные залы Тронжхайма.
Посреди зала стоял грубый стол футов двенадцати в длину, и на нем лежала карта Алагейзии, по углам прижатая вбитыми в столешницу кинжалами. Оррин, согласно традиции, сидел во главе стола, а его многочисленные советники – многие из них, как хорошо знала Насуада, являлись ее ярыми противниками – занимали кресла по обе стороны от Оррина. Совет Старейшин тоже присутствовал в полном составе. Насуада перехватила тревожный взгляд Джормундура и поняла, что Трианна успела сообщить ему о Дрейле.
– Государь, вы звали меня?
– Да, звал. – Оррин поднялся. – У нас тут… – Он замолк на полуслове, заметив Эльву. – Ах, это ты, Сияющее Чело! У меня не было возможности принять тебя раньше, но сообщения о твоих подвигах не раз достигали моих ушей. Должен сознаться, мне всегда хотелось с тобой познакомиться. Сочла ли ты достойными те помещения, что я для тебя определил?
– Да, государь, они великолепны, благодарю вас. – При звуке ее голоса, столь жутко звучавшего в устах маленькой девочки, все вздрогнули.
Ирвин, первый министр, вскочил на ноги и ткнул в сторону Эльвы дрожащим пальцем:
– Зачем, госпожа моя, ты привела сюда это… чудовище?
– Вы забываете о приличиях, господин мой! – осадила его Насуада, прекрасно, впрочем, понимая его чувства.
Оррин нахмурился:
– Да-да, возьми себя в руки, Ирвин. Хотя вопрос этот вполне уместен, Насуада: мы не можем допустить, чтобы ребенок присутствовал при обсуждении столь важных дел.
– Слуги Империи только что пытались убить меня, – спокойно сказала Насуада, и по залу разнеслись возгласы удивления. – И если бы не Эльва, я уже была бы мертва. Именно поэтому я взяла ее с собой. Я полностью доверяю «этому ребенку», Оррин. Отныне – куда я, туда и она. «Пусть себе теряются в догадках, на что способна эта малышка!»
– Как все это неприятно! – воскликнул король. – И что же, негодяя удалось поймать?
Видя горящие нетерпением глаза советников, Насуада заколебалась:
– Будет лучше, если я расскажу вам все наедине, государь.
Оррин, кажется, несколько смутился, но настаивать не стал.
– Хорошо. А теперь садитесь, садитесь же! Дело в том, что мы только что получили весьма тревожное сообщение.
Насуада заняла поспешно место напротив короля, Эльва спряталась у нее за спиной, а Оррин продолжил:
– По всей видимости, наши осведомители в Гиллиде были введены в заблуждение относительно местонахождения армии Гальбаторикса.
– И насколько же ошибочны сведения, полученные от них ранее? – спросила Насуада.
– Они полагали, что его армия располагается близ Гиллида, но сейчас от одного из наших агентов в Урубаене мы узнали, что десять дней назад – и он видел это собственными глазами – мимо столицы на юг двигалась огромная масса солдат. Дело было ночью, и он не сумел пересчитать их хотя бы приблизительно, но думает, что их никак не менее шестнадцати тысяч, то есть это основное ядро всех сил Гальбаторикса. Хотя, конечно, там может оказаться и сто тысяч солдат или даже больше.
«Сто тысяч!» У Насуады все похолодело внутри.
– А этому агенту можно полностью доверять? – спросила она.
– Он всегда давал самые надежные сведения.
– И все же мне не ясно, – задумчиво сказала Насуада, – как Гальбаториксу удалось перебросить такое количество войск, а мы вроде бы даже и не заметили? Ведь одни только обозы должны были растянуться по дорогам на десятки миль! Всем давно ясно, что он собирает войска, но отправить их в дальний поход он, по-моему, был еще не в состоянии!
Тогда выступил Фалберд. Каждое свое слово он сопровождал мерным похлопыванием тяжелой ладони по столу, словно подчеркивая его весомость:
– Выходит, нас провели. С помощью магии ввели в заблуждение наших агентов, заставив их поверить, что вся армия по-прежнему находится в казармах Гиллида…
И Насуада, чувствуя, как кровь отливает у нее от лица, подхватила:
– А единственный человек, способный противостоять столь мощным и продолжительным чарам, это…
– Сам Гальбаторикс, – закончил за нее Оррин. – Мы тоже пришли к такому заключению. Это свидетельствует о том, что Гальбаторикс наконец покинул свое логово и намерен действовать открыто. И по всей видимости, вражеская армия сейчас уже приближается к нам.
Ирвин, склонившись над столом, негромко, но отчетливо произнес:
– Теперь главный вопрос – как нам следует реагировать? Угрозу, конечно же, следует пресечь, но как? Когда и где? Наша армия не готова к военной кампании такого размаха, тогда как твои воины, госпожа Насуада, уже имеют опыт ведения столь масштабных операций. Кроме того, вардены привычны к яростному грохоту битв, и я полагаю…
– Что ты полагаешь, господин мой? Ты полагаешь, что мы должны умирать за вас?
– Я просто высказал конкретное предположение. И ты, госпожа Насуада, можешь воспринимать его, как тебе будет угодно.
В их перепалку решительно вмешался Оррин:
– Одним нам не справиться. Наше войско так или иначе будет разгромлено – у нас ведь нет таких сил, как у Гальбаторикса. Нам необходимы союзники, и в первую очередь Эрагон со своим драконом, особенно если предстоит столкновение с самим Гальбаториксом. Насуада, ты можешь послать за ним?
– Я бы послала, если б могла. Но пока не вернется Арья, у меня нет никакой возможности связаться с эльфами.
– Что ж, – подытожил Оррин мрачным тоном, – будем надеяться, что Арья успеет вернуться еще до того, как будет слишком поздно. Боюсь, однако, что на помощь эльфов нам рассчитывать не приходится. Если дракон и сможет преодолеть сотни лиг, отделяющих Аберон от Эллесмеры, по воздуху, то эльфы в любом случае не сумеют собрать армию и преодолеть это расстояние прежде, чем на нас обрушится Империя. Остаются только гномы. Я знаю, Насуада, что у тебя сложились вполне дружеские отношения с Хротгаром. Не могла бы ты направить ему от нашего имени просьбу о помощи? Гномы всегда обещали нам поддержку в случае чрезвычайной опасности.
– Общество Дю Врангр Гата постоянно поддерживает связь с магами гномов, – сказала Насуада, – и благодаря этому они любую весть способны передать почти мгновенно. Я передам им вашу, нет, нашу общую просьбу. И попрошу Хротгара послать гонца в Ситхри, чтобы и эльфы узнали о сложившемся положении.
– Хорошо. Мы, конечно, находимся довольно далеко от Фартхен Дура, но если нам удастся задержать войска Империи хотя бы на неделю, гномы вполне успеют вовремя добраться сюда и прийти нам на помощь.
Последовавшее за этим обсуждение различных тактических приемов носило чрезвычайно мрачный характер. За столом сидело сейчас немало знатоков военной стратегии и тактики; многим не раз доводилось с успехом противостоять куда большему по численности войску, но никто из этих воинов не знал, как победить Гальбаторикса и его черных магов, особенно при учете того, что юный Эрагон значительно уступает старому королю и волшебнику в умении применять искусство магии. Единственное, что могло бы привести к успеху – это окружить Эрагона таким количеством магов из числа людей и гномов, какое только удастся собрать, и каким-то образом принудить Гальбаторикса в одиночку противостоять их объединенным силам. «Проблема, однако, в том, – думала Насуада, – что Гальбаториксу удалось одолеть и гораздо более могучих противников, сражаясь с Всадниками, которые в итоге оказались разгромленными, а с того времени могущество его постоянно росло. – Она была уверена, что и все собравшиеся думают примерно о том же. – А вот если бы с помощью эльфийских магов мы могли бы – пусть только зрительно! – увеличить численность нашего войска, тогда победа уже не казалась бы такой невозможной. А без помощи эльфов… Ведь если мы не сумеем одолеть Гальбаторикса, нам остается одно: бежать из Алагейзии за море, искать какие-то новые земли и начинать жизнь заново, ожидая, пока Гальбаторикса наконец не станет. Даже он не может существовать вечно. Это единственное, в чем можно быть вполне уверенным: ведь в итоге все на свете когда-нибудь кончается…»
Когда от вопросов тактики они перешли к проблемам логистики, споры приобрели особенно яростный характер. Варденский Совет Старейшин не находил общего языка с советниками Оррина ни по одному вопросу, касавшемуся распределения обязанностей и ответственности: кто должен платить за то и за это, кто обязан поставлять продовольствие для рабочих, выполняющих общие задачи, кто будет обеспечивать питанием солдат и так далее, и тому подобное.
В разгар спора Оррин извлек из-за пояса свиток и обратился к Насуаде:
– К вопросу о финансах, госпожа моя… Не будешь ли ты добра объяснить мне один довольно любопытный момент, на который обратили мое внимание?
– Сделаю все, что в моих силах, государь.
– У меня в руках жалоба гильдии ткачей, в которой утверждается, что ткачи по всей Сурде терпят значительные убытки из-за того, что рынок завален чрезвычайно дешевыми кружевами, которые, по их утверждению, плетут у варденов. – На лице Оррина была явственно написана обида. – Кажется, довольно глупо даже спрашивать тебя об этом, но все же ответь: обоснована ли их жалоба и если да, то зачем вардены так поступают?
Насуада даже не пыталась скрыть улыбки.
– Вспомните, государь: однажды вы отказали мне в дополнительной сумме денег для варденов и посоветовали поискать другие способы, чтобы как-то обеспечить себя.
– Да, я помню. И что с того?
– Вот мне и пришло в голову, что плетение кружев вручную занимает слишком много времени, и поэтому кружева так дороги; а если изготовлять их с помощью магии, то получается гораздо легче и быстрее. Вы как прирожденный философ в первую очередь должны положительно оценить подобную идею. Продавая свои кружева здесь и в Империи, мы сумели полностью себя обеспечить, и теперь вардены более ни в чем не нуждаются – ни в пище, ни в крыше над головой.
В жизни Насуады было не так уж много минут, когда ей довелось испытать такое удовольствие, как сейчас.
На лице Оррина было написано неподдельное изумление. Свиток замер в его руке, рот сам собой приоткрылся, на лбу собрались недоуменные морщины – у него был вид человека, который видит перед собой нечто такое, что выше его понимания. Насуада прямо-таки наслаждалась этим незабываемым зрелищем.
– Кружева? – переспросил король.
– Да, государь.
– Вы боретесь с Гальбаториксом с помощью кружев?
– А почему бы и нет, государь?
Он с минуту раздумывал, потом пробурчал:
– Потому что это… недостойно воинов, вот почему! Что впоследствии будут воспевать в своих песнях барды? Какие наши подвиги? Неужели плетение кружев?
– Но мы сражаемся вовсе не ради того, чтоб о нас потом сочиняли хвалебные оды!
– Хорошо, к черту бардов! А что мне ответить гильдии ткачей на их жалобу?! Продавая свои кружева так дешево, вы причиняете моим людям ущерб! Вы причиняете ущерб всему хозяйству Сурды! Так дело не пойдет. Нет, не пойдет!
– Ах, государь! – сказала Насуада, ласково улыбаясь и в высшей степени дружелюбно. – Если вардены нанесли такой значительный убыток вашей казне, они готовы в любой момент предложить вам заем в ответ на ту доброту, которую вы проявили по отношению к ним. При соответствующей процентной ставке, разумеется.
Члены Совета Старейшин сумели сохранить при этом совершенно непроницаемые лица, а вот маленькая Эльва, сидевшая у Насуады за спиной, не сдержалась и издевательски хихикнула.
Клинок алый, клинок белый
В тот момент, когда солнце поднялось над неровными вершинами деревьев, Эрагон задышал глубже, заставляя сердце биться быстрее, открыл глаза и вернулся к действительности. Он не спал, поскольку теперь – с момента своего чудесного превращения – вообще не спал, а когда чувствовал усталость и ложился отдохнуть, то впадал в странное состояние, напоминавшее сон наяву. И ему являлось множество чудных видений, он бродил меж неясных теней своих воспоминаний, одновременно сознавая и то, что в действительности происходит вокруг него.
Он смотрел, как разгорается заря, но думал об Арье. Впрочем, все два дня, миновавшие после праздника, он только о ней и думал. Наутро после Агэти Блёдрен он пошел в Дом Тиалдари, собираясь немедленно извиниться за свое вчерашнее поведение, и узнал, что она уже отбыла в Сурду. Было совершенно неясно, когда они смогут увидеться вновь. Только теперь, при ярком свете дня Эрагон понял, насколько магия эльфов и драконов затуманила его сознание во время Агэти Блёдрен. Должно быть, он снова вел себя, как последний дурак, будучи не в состоянии отвечать за свои поступки. «И все же это не только моя вина!» – думал Эрагон.
Правда, он и сегодня готов был повторить все, что сказал тогда Арье – все до последнего слова! – хотя давно уже запретил себе излишне раскрывать перед ней свою душу. К тому же ее решительный отказ сильно охладил его пыл. Освободившись от опьяняющего воздействия волшебства, он был вынужден признать, что Арья, вероятно, права: разница в возрасте между ними слишком велика, чтобы можно было с легкостью преодолеть этот барьер. Смириться с этим он, правда, так и не смог и решил пока что принять это как данность, но осознание этого только усиливало его тоску.
Эрагон и прежде не раз слыхал выражение «разбитое сердце», но считал это просто выдумкой поэтов, чем-то, не имеющим отношения к обычным человеческим чувствам и переживаниям. Однако теперь он ощущал вполне реальную боль в груди – так болит порванная мышца, – и каждый удар сердца причинял ему страдания.
Единственным его утешением была Сапфира. В эти два дня она ни разу не упрекнула его в том, что он вел себя неразумно и беспечно, ни разу не сказала, «что ты наделал?» и ни разу не оставила его одного более чем на пару минут. Она постоянно была рядом, поддерживая и ободряя его своим присутствием; она старалась развлечь его разговорами и вытащить из угрюмой задумчивости.
Чтобы отвлечься от мыслей об Арье, Эрагон взял кольцо-головоломку подаренное Ориком, и стал катать его между пальцами, удивляясь тому, сколь остро чувствует теперь каждый изгиб кованого металла, каждую насечку. Посмотрев повнимательней, он вдруг увидел, какая подсказка таится в золотых полосках узора – ранее это ему и в голову не приходило, – и, доверившись неведомому инстинкту, стал складывать тонкие металлические полоски в том порядке, какого требовал этот узор. И, к великому его удовольствию, все восемь частей кольца довольно легко сложились, образовав единое целое. Эрагон надел кольцо на безымянный палец правой руки, любуясь тем, как играет свет в изысканной насечке.
«А раньше ты никак не мог с этой игрушкой справиться», – заметила Сапфира.
«Я теперь вижу многое, что раньше было от меня скрыто».
Эрагон встал с постели, тщательно вымылся и с помощью магии удалил щетину со щек. Несмотря на то, что теперь он стал очень похож на эльфа, борода у него все же продолжала расти.
Когда они с Сапфирой появились на поле для ристалищ, Орик был уже там. Глаза его вспыхнули, когда Эрагон поднял руку, демонстрируя собранное кольцо.
– Значит, ты все понял! – воскликнул гном.
– Это заняло больше времени, чем я ожидал, – признался Эрагон. – Но я все-таки справился. Ты тоже пришел потренироваться?
– Нет. Я уже помахал тут топором с одним эльфом, которому, видишь ли, доставляет удовольствие лупить меня по башке. Нет, с меня хватит. Я пришел на твои успехи поглядеть.
– Так ты уже видел, как я сражаюсь.
– В последнее время не видел.
– Хочешь сказать, что тебе просто любопытно посмотреть, насколько я переменился.
Орик в ответ лишь пожал плечами.
С другой стороны поля появился Ванир.
– Ты готов, Губитель Шейдов? – крикнул он еще издали. Его презрительное отношение к Эрагону несколько переменилось после их последней схватки как раз перед Агэти Блёдрен, но не слишком.
– Вполне готов.
И они вышли на открытое место, заняв позиции друг против друга. Стараясь ото всего отрешиться, Эрагон выхватил Заррок из ножен и с удивлением почувствовал, что меч кажется ему необычайно легким, точно ивовая ветвь. Он был так этим потрясен, что рука его дрогнула, и меч, вырвавшись из пальцев, отлетел ярдов на двадцать вправо и глубоко вонзился в ствол сосны.
– Ты что же, Всадник, даже клинок удержать не можешь? – усмехнулся Ванир.
– Прошу прощения, Ванир-водхр, – пробормотал Эрагон, потирая кисть, которую чуть не вывихнул. – Я неверно оценил собственную силу.
– Смотри держи меч покрепче, не то снова вырвется! – И Ванир, подойдя к дереву, ухватился за рукоять Заррока и попытался выдернуть клинок из ствола. Но меч вонзился так глубоко, что неподвижно сидел в древесине. Брови Ванира сошлись на переносице – он явно злился, не ожидая этого неожиданного сопротивления. Собравшись с силами, он снова дернул меч. Дерево затрещало, и Заррок оказался у него в руках.
Эрагон с благодарностью принял меч у него из рук и для разминки слегка повращал им в воздухе над головой; его немного тревожило то, каким непривычно легким кажется ему теперь этот могучий клинок. Что-то тут явно было не так!
– В позицию! – крикнул ему Ванир и на сей раз первым пошел в атаку. Одним прыжком преодолев разделявшее их расстояние, он сделал выпад, целя своим клинком в правое плечо Эрагона. Эрагону же показалось, что эльф движется гораздо медленнее обычного, как если бы быстрота его реакции снизилась до уровня обыкновенного человека. Он легко отразил выпад Ванира, и от скрестившихся клинков во все стороны брызнули синие искры.
На лице Ванира отразилось крайнее изумление. Он тут же нанес еще удар, и еще… Эрагон отклонялся назад, как дерево под ветром, легко уходя от ударов, а Ванир продолжал рубить мечом, и удары его сыпались один за другим, но Эрагон все время уклонялся или парировал его, пользуясь и ножнами, и клинком и вовремя пресекая любую атаку Ванира.
Вскоре Эрагон понял, что тот волшебный, сверкавший всеми цветами радуги дракон, что явился ему во время празднования Агэти Блёдрен, не только невероятным образом изменил его внешность, но и одарил его физической силой и быстротой реакции эльфов. Теперь Эрагон в этом отношении не уступал даже самому лучшему эльфийскому атлету.
Понимая это, подстегнутый желанием опробовать свои новые возможности, он взвился в воздух более чем на десять футов, и Заррок алым лучом сверкнул в солнечном свете. А Эрагон, словно акробат, приземлился у Ванира за спиной, еще в воздухе развернувшись к нему лицом.
И громко рассмеялся, чувствуя себя уже не беспомощным искалеченным мальчишкой, но могучим воином, способным противостоять и эльфам, и шейдам, и любым творениям магии. Теперь-то уж никто не станет над ним насмехаться! Теперь ему уже не придется полагаться на помощь Сапфиры или Арьи, чтоб справиться с таким врагом, как Дурза!
Он атаковал Ванира, и поле загудело от их топота и яростного звона мечей. Они то бросались друг на друга, делая выпады, то отскакивали назад, и от их могучих ударов поднимался такой ветер, что сосновые ветви над головой начинали раскачиваться и посыпать иголками спутанные волосы бойцов. Поединок продолжался долго, ибо и теперь Ванир оставался отличным спарринг-партнером для Эрагона. Но в конце концов, обманув противника ложным выпадом, Эрагон пробился сквозь его защиту и нанес эльфу страшный удар по плечу, явно сломав ему кость.
Ванир выронил меч; лицо его побледнело.
– Как быстр твой клинок! – воскликнул он, и Эрагон узнал строку из знаменитого «Лэ об Умходане».
– Клянусь богами! – вскричал Орик. – Это был самый лучший бой на мечах, какой мне когда-либо доводилось видеть! А ведь я был свидетелем твоего поединка с Арьей в Фартхен Дуре!
И тут Ванир проделал такое, чего Эрагон никак не ожидал: эльф прижал неповрежденную руку к груди и поклонился, словно вассал, присягавший на верность.
– Я прошу у тебя прощенья, Эрагон-элда, – торжественно сказал он, – за то, что так непочтительно вел себя прежде. Я считал, что ты принес моему народу одни несчастья, и, движимый страхом за будущее, обращался с тобой совершенно неподобающим образом. Теперь, однако, я понял, что ни ты, ни твой народ не являются угрозой нашему общему делу. – И слегка хриплым от волнения голосом Ванир воскликнул: – О да, отныне ты действительно достоин звания Всадника!
Эрагон поклонился в ответ:
– Твои слова – большая честь для меня, Ванир-водхр! Прости, что нанес тебе такую рану, и позволь мне исцелить ее.
– Не нужно. Положимся на природу, пусть она сама залечит ее, а мне это будет памятью о том, что некогда я скрестил клинки с самим Эрагоном, Губителем Шейдов! Не беспокойся, это ничуть не нарушит наши планы: мы снова встретимся здесь завтра и продолжим наши поединки, я ведь так же хорошо владею и левой рукой.
Они еще раз поклонились друг другу, и Ванир покинул ристалище.
Орик, хлопнув себя по ляжке, воскликнул:
– Вот уж теперь у нас точно есть шанс на победу! Печенкой чую! Говорят, печенка всегда первой такое чувствует, и сейчас она говорит мне, что все это здорово порадует и Хротгара с Насуадой!
Эрагон промолчал; он был занят тем, что с помощью магии вновь острил свой Заррок после учебного поединка. Лишь немного погодя он мысленно обратился к Сапфире:
«Если было бы достаточно одной лишь эльфийской быстроты и силы, эльфы давно бы уже сбросили этого Гальбаторикса с его трона!»
Однако же он и сам был страшно рад и обретенным возможностям, и, главное, тому, что наконец избавился от мучительных болей в спине. Страшные приступы исчезли, как не бывало, и разум Эрагона словно высвободился от окутывавшей его пелены, обретя способность мыслить ясно и решительно.
У них оставалось еще немного времени до встречи с Оромисом и Глаэдром, и Эрагон, взяв лук и колчан со стрелами, направился к тиру, где эльфы упражнялись в стрельбе. Хотя луки эльфов и были гораздо мощнее, чем его собственный, но мишени оказались для него слишком малы, да и расстояние до них показалось ему слишком большим. И для начала он решить пострелять с половины дистанции.
Заняв позицию, Эрагон вложил стрелу и медленно натянул тетиву, радуясь, как легко у него это получается. Взяв прицел, он пустил стрелу, внимательно следя за тем, куда она попадет. Стрела, как рассвирепевший шмель, с жужжанием понеслась к мишени и вонзилась прямо в центр. Эрагон довольно улыбнулся. Он стрелял снова и снова, постоянно наращивая скорость стрельбы, пока не достиг тридцати выстрелов в минуту.
На тридцать первой стреле он натянул лук чуть сильнее, чем раньше – точнее, чем раньше у него хватало сил, – и тисовый лук с оглушительным треском сломался пополам, оцарапав ему пальцы разлетевшимися во все стороны осколками. От внезапного рывка рука тут же онемела.
Эрагон уставился на обломки лука, страшно расстроенный. Этот лук ему на день рождения более трех лет назад подарил Гэрроу. С тех пор не проходило и недели, чтоб Эрагон им не воспользовался. Этот лук не раз помогал ему добывать пишу для всей семьи; если б не он, им порой пришлось бы голодать. Из этого лука Эрагон застрелил своего первого оленя. Из этого лука он убил и своего первого ургала. На этом луке он впервые испытал свои магические способности. Ему казалось, что он потерял верного старого друга, на которого всегда мог положиться даже в самой скверной ситуации.
Сапфира обнюхала обломки и сделала вывод: «Похоже, тебе понадобится новый метатель для стрел».
Эрагон только крякнул от неудовольствия и махнул рукой; беседовать настроения не было. Он собрал стрелы, и они с Сапфирой полетели к белым утесам Тельнаира.
Когда они предстали пред Оромисом, старик, как всегда, сидел перед хижиной и любовался дальними отрогами гор.
– Ну что, Эрагон, – спросил он, – ты полностью освободился от магических чар нашего празднества?
– Да, учитель.
Оромис долго молчал, потягивая из кружки черничный чай и продолжая изучать синевшую вдалеке полоску древнего леса. Эрагон терпеливо ждал; он уже привык к таким паузам в разговорах со старым Всадником. Наконец Оромис промолвил:
– Глаэдр рассказал мне – по мере сил, разумеется, – что случилось с тобой во время Агэти Блёдрен. Такого еще никогда не бывало за всю историю существования нашего ордена. Мда-а… Драконы снова доказали, что способны на такое, чего мы даже и вообразить себе не можем. – Оромис снова помолчал, прихлебывая чай. – Глаэдр и сам еще не до конца понял, какие превращения и изменения тебя ожидают, поэтому я хотел бы, чтобы ты подробно описал мне, что за это время успело произойти с тобой, включая и перемены в твоей внешности.
Эрагон быстро рассказал ему обо всем, подробно остановившись на повышенной реакции всех органов чувств – зрения, обоняния, слуха и осязания, – и закончил отчетом о схватке с Ваниром.
– Ну, и что ты после всего этого чувствуешь? – спросил Оромис. – Тебе не обидно, что кто-то манипулировал твоим телом, даже не спросив у тебя?
– Нет-нет! Совсем нет! Раньше я, возможно, и обиделся бы, даже, наверное, отказался бы от подобных «услуг» – до битвы при Фартхен Дуре. А теперь я безмерно благодарен хотя бы за то, что боли в спине у меня совершенно прекратились. Я бы с радостью согласился и на большие изменения, лишь бы снять с себя проклятие Дурзы. Нет, учитель, сейчас я не испытываю ничего, кроме благодарности!
– Я рад, что у тебя достало мудрости прийти к такому выводу, – кивнул Оромис, – ибо тот дар, который ты получил, дороже всего золота мира. И теперь я уверен, что мы наконец-то на правильном пути. – Он допил чай и решительно поднялся. – Итак, переходим к занятиям. Тебя, Сапфира, Глаэдр ждет возле Камня Разбитых Яиц. А с тобой, Эрагон, мы сегодня начнем с третьего уровня упражнений Римгара, если не возражаешь. Я хочу посмотреть, на что ты теперь способен.
Эрагон прошел на утрамбованную земляную площадку, где они обычно исполняли «танец змеи» и «журавля», но, заметив, что старый эльф остался на прежнем месте, удивленно спросил:
– Учитель, а ты разве не будешь делать разминку?
– Сегодня нет, – по лицу Оромиса скользнула грустная улыбка. – Чары, необходимые для празднования Агэти Блёдрен, стоили мне слишком многих усилий, а ведь я уже… стар и болен. Сегодня у меня хватило сил только выползти из хижины наружу.
– Учитель, мне так жаль!..
«Может быть, он обижен, что драконы заодно не исцелили и его?» Но Эрагон тут же отбросил эту мысль: Оромис никогда не был мелочным.
– Не стоит сожалеть. Не твоя вина, что я стал калекой.
Пока Эрагон старался освоить третий уровень Римгара, он окончательно убедился в том, что ему все еще не хватает той гибкости и умения сохранять равновесие, какими обладают эльфы, хотя эти упражнения даже от эльфов требовали долгой подготовки. Впрочем, Эрагон был доволен: если бы у него совсем не осталось никаких недостатков и все сразу стало бы получаться отлично, ему попросту не к чему было бы стремиться.
Однако последующие недели оказались для него неожиданно трудными. С одной стороны, он делал огромные успехи, осваивая один за другим такие предметы, которые ранее давались ему с трудом. Уроки Оромиса по-прежнему отличались большой сложностью, однако Эрагон уже не чувствовал, что тонет в море собственного невежества и неумения. Читать и писать он стал гораздо быстрее; он также обладал достаточными силами, чтобы использовать разом целых одиннадцать заклинаний, что требовало огромного расхода энергии, способного убить обычного человека. И, почувствовав в себе столь значительную силу, Эрагон понял также, сколь стар и слаб Оромис.
И все же, несмотря на все свои достижения и успехи, Эрагон не чувствовал себя счастливым. Как он ни старался забыть Арью, его с каждым днем все больше тянуло к ней; и тоска становилась просто невыносимой от осознания того, что Арья более не желает ни видеть его, ни говорить с ним. Но и это было еще не все: Эрагона преследовало ощущение того, что где-то за горизонтом собирается страшная буря, и в любой момент может подняться ураганный ветер, сметая и уничтожая все на своем пути…
Сапфира разделяла с ним эти предчувствия. И однажды поделилась своими ощущениями:
«Мир кажется мне каким-то страшно хрупким, Эрагон, словно все вот-вот рухнет и вокруг воцарится безумие. То, что сейчас чувствуешь ты, чувствуют также драконы и эльфы. Таков, видимо, неотвратимый ход судьбы; приближается конец нашего мира, и можно уже заранее начинать оплакивать тех, кто неизбежно сгинет в том хаосе, что поглотит Алагейзию. Однако нужно все же надеяться, что мы сумеем победить в битве за светлое будущее – мощью твоего меча и щита и моих когтей и клыков!»
Видения близкие и далекие
Однажды, отправившись в знакомую низинку за хижиной Оромиса, Эрагон устроился на отполированном до блеска старом пеньке, погрузив ноги в пушистый мох, и открыл свою душу для восприятия мыслей всех живых существ вокруг. Неожиданно он понял, что его восприятие настолько обострилось, что теперь он чувствует и понимает мысли не только птиц, зверей и насекомых, но и всех растений в лесу.
У растений сознание оказалось совсем иным, нежели у зверей: они все воспринимали более медленно, более целенаправленно и отстраненно, однако же были в своем роде ничуть не менее восприимчивы и чувствительны ко всему окружающему, чем сам Эрагон. Едва ощутимая пульсация их многочисленных сознаний, сливаясь воедино, вызывала у Эрагона ощущение гигантских сверкающих мягким и вечным светом созвездий, где каждая крошечная звездочка, каждая искорка света олицетворяет отдельную жизнь. Даже на самых бесплодных, казалось бы, участках земли разнообразная жизнь так и кишела. Да и сама земля, безусловно, была существом живым, разумным, чувствующим и весьма чувствительным.
Значит, разумные формы жизни существуют повсюду!
Теперь Эрагон в этом не сомневался и, по мере погружения в мысли и чувства различных живых существ и предметов, обретал все более глубокое внутреннее умиротворение, настолько глубокое, что временами, казалось, переставал существовать как отдельная личность. Он позволял себе превращаться в ничто, в пустоту, способную лишь воспринимать голоса всего мира. Ничего теперь не ускользало от его внимания, ибо внимание его уже более не сосредоточивалось ни на чем конкретном.
И он сам становился частью этого леса и его обитателей.
«Может, именно так мир вокруг воспринимают и чувствуют боги?» – размышлял Эрагон, приходя в себя после медитации.
Этот урок длился дольше обычного. Завершив его, Эрагон вернулся к домику, разыскал Оромиса, который сидел за столом и что-то писал, опустился перед ним на колени и сказал:
– Учитель, мне удалось выполнить твое задание: я слушал до тех пор, пока не перестал слышать.
Оромис отложил перо и задумчиво посмотрел на Эрагона:
– Ну-ка, расскажи подробнее.
И Эрагон часа полтора в мельчайших подробностях рассказывал ему о различных сторонах жизни растений и животных на самой лужайке и ее окрестностях, пока Оромис не остановил его, подняв руку.
– Да, теперь ты меня убедил. Ты действительно слышал все, что можно было услышать. Но все ли из этого ты понял?
– Нет, учитель, что ты!
– И это справедливо. Так и должно быть. Понимание придет с возрастом… Отлично, Эрагон-финиарель! Просто отлично! Я тобой очень доволен. Если бы это происходило в Илирии – в те времена, когда Гальбаторикс еще не успел захватить власть, – тебя прямо сейчас можно было бы назвать окончившим полный курс подготовки и принять в полноправные члены ордена. Я сам попросил бы о том, чтобы тебе были дарованы все права и привилегии, положенные лишь самым старшим из Всадников. – Оромис был явно взволнован. Он встал, но слегка держался за край стола и чуть покачивался. – Помоги мне, Эрагон, подойди ближе, и я обопрусь о твое плечо. Я хочу выйти наружу, но тело мое что-то плохо мне повинуется.
Эрагон поспешно бросился к нему, приняв на себя невеликий вес престарелого Всадника. Они медленно прошли к ручью, весело бежавшему к утесам Тельнаира, и Оромис сказал:
– Теперь, когда ты достиг достаточно высокого уровня познаний, я могу открыть тебе одну из величайших тайн магии, которая, возможно, неведома даже Гальбаториксу. С ней связаны твои – и мои – надежды на то, что ты сумеешь сравниться с ним в мастерстве владения магией. – Взгляд старого эльфа стал пронзительным. – Скажи мне, Эрагон, что составляет суть магии?
– Энергия. Магическое заклинание вызывает расход такого же количества энергии, какое потребовалось бы для выполнения той же задачи обычными средствами, то есть без применения волшебства.
Оромис кивнул:
– А откуда берется эта энергия?
– Из тела мага-заклинателя.
– И непременно только оттуда?
Мысли Эрагона заметались; он понимал, что Оромис неспроста задал этот вопрос, и пытался отыскать все его скрытые значения.
– То есть ты хочешь сказать, что энергия может проистекать и из другого источника? – неуверенно спросил он.
– Именно это и происходит, когда Сапфира помогает тебе сотворить те или иные чары.
– Да, но между мной и Сапфирой существует необычная, неразрывная связь! – запротестовал Эрагон. – И благодаря этому я могу порой как бы заимствовать ее энергию. А если я вздумаю заимствовать ее у кого-то еще, то должен буду проникнуть… – И он вдруг замолк, поняв, к чему клонит Оромис.
– Да, ты должен будешь проникнуть в мысли другого существа или существ – тех, кто передаст тебе свою энергию, – закончил за него Оромис. – Сегодня ты доказал, что способен на определенном уровне воспринимать даже самые мельчайшие проявления жизни. И теперь… – Он закашлялся, прижимая руку к груди, и продолжил: – Я хочу, чтобы ты сейчас извлек из этого ручья водяной шарик, пользуясь лишь той энергией, которую сможешь почерпнуть в окружающем тебя лесу.
– Хорошо, учитель.
Эрагон мысленно проник в сознание растений и животных, находившихся от него поблизости; он чувствовал, что мысли Оромиса постоянно соприкасаются с его собственными; старый эльф внимательно наблюдал за действиями своего ученика и оценивал их. Хмурясь от усилий, Эрагон сосредоточился и попробовал извлечь необходимое количество энергии из окружающего мира и удержать ее в себе, пока сам не будет готов применить магию и выпустить ее на свободу…
«Нет, Эрагон! – прозвучал у него в ушах голос Оромиса. – У меня энергию забирать не надо, я и так слаб, дальше некуда!»
И Эрагон в ужасе понял, что невольно включил и Оромиса в круг своих поисков. «Прости, учитель!» – мысленно извинился он и возобновил свой поиск, старательно избегая контактов с сознанием Оромиса. Наконец ему показалось, что он готов применить магию, и он скомандовал воде: «Лети!»
Над ручьем беззвучно поднялся довольно большой водяной шар примерно фут в диаметре, проследовал мимо них на уровне глаз Эрагона и улетел прочь. И хотя Эрагон, как всегда, испытывал определенное напряжение, вызванное душевными и умственными усилиями, но ощущения усталости у него не было никакого: магия не отняла у него ни капли физических сил.
Водяной шар продержался в воздухе не более минуты, однако по всем тем мелким существам, с которыми Эрагон установил мысленную связь, безжалостно прокатилась волна смерти. Застыла на месте цепочка муравьев; судорожно вдохнул и ушел в небытие мышонок, не имея сил, чтобы поддерживать биение своего маленького сердечка; бесчисленные растения завяли, скукожились или попросту превратились в прах.
Эрагон вздрогнул, ужасаясь тому, что натворил. При том уважении, которое он питал теперь ко всему живому, это преступление казалось ему просто чудовищным. Но что еще хуже – он ведь не прерывал связи с теми существами, которые у него на глазах переставали жить, и каждый раз, снова и снова, словно сам умирал вместе с каждым из них. Эрагон поспешно остановил действие магии, и водяной шар с плеском упал на землю, а сам он, гневно глядя на Оромиса, вскричал хриплым голосом:
– Ты ведь знал, что это произойдет!
На лице старого Всадника застыло выражение глубокого сожаления, но он ответил:
– Знал. Но это было необходимо!
– Необходимо убить столь многих ради такой чепухи?!
– Необходимо – ради того, чтобы ты осознал, сколь ужасную цену надо платить за использование такой магии. Простыми словами не выразить тех чувств, что возникают в твоей душе, когда приходится обрекать на смерть тех, с чьим сознанием ты только что соприкоснулся. Это необходимо прочувствовать самому. Это горький, но совершенно необходимый опыт.
– Я никогда не стану пользоваться этим приемом! – заявил Эрагон, словно давая клятву.
– Да тебе и не придется. Когда ты полностью овладеешь искусством заимствования энергии, то научишься выбирать только те растения и живые существа, которые в состоянии выдержать подобную нагрузку. В бою такая процедура, разумеется, бессмысленна, зато в учении вполне может пригодиться. – Оромис жестом велел ему подойти ближе, и Эрагон, все еще кипя от негодования, подставил эльфу свое плечо, и они побрели назад, в хижину. – Теперь ты сам понимаешь, почему эти знания столь редко передают другим и еще реже используют. Если они стали бы известны магу, имеющему склонность к злодеяниям, представь только, какие разрушения и беды он смог посеять вокруг, и было бы крайне трудно остановить его, ибо владение подобной магической техникой открывает доступ к поистине безграничной власти.
Войдя в хижину, Оромис сел и со вздохом сложил перед собой концы вытянутых пальцев.
Эрагон устроился рядом и спросил:
– Но раз можно черпать энергию изо всего, – он повел рукой вокруг себя, – из самой жизни, значит, ее можно впитывать и прямо… из солнечного света, или из огня, или из любой другой формы энергии?
– Ах, Эрагон, если б это было так, мы могли бы уничтожить Гальбаторикса в одну секунду! Мы можем обмениваться энергией с другими живыми существами, мы можем использовать эту энергию, чтобы двигаться или творить заклятия, мы можем даже накапливать энергию в некоторых предметах для последующего ее использования, но мы не в состоянии соединиться на таком уровне с фундаментальными силами природы. Разум подсказывает нам, что добиться этого можно, но пока что никто не додумался, как это сделать, и не придумал заклинания, которое хотя бы проложило к этому путь.
Девять дней спустя Эрагон явился к Оромису и сказал:
– Нынче ночью мне пришло в голову, учитель, что ни ты, ни сотни свитков, которые я прочел, ни слова не сказали мне о вашей религии. О том, во что вы, эльфы, верите.
Оромис тяжело вздохнул, помолчал и медленно промолвил:
– Мы верим, что мир развивается в соответствии с неизменными законами, и в то, что длительные и постоянные усилия могут помочь нам эти законы открыть и использовать для предвидения тех событий, которые возникают при сходных обстоятельствах.
Эрагон с недоумением уставился на эльфа: эти мудреные слова ничего не говорили о том, что он хотел узнать.
– Но кому вы поклоняетесь? Или чему?
– Никому и ничему.
– Вы поклоняетесь некоему понятию пустоты?
– Нет, Эрагон. Мы никому не поклоняемся и ничего не обожествляем.
Подобная мысль оказалась для Эрагона настолько непривычной, что он далеко не сразу понял ее смысл. У жителей Карвахолла, правда, тоже не было единой религии, но у них имелся обширный набор всевозможных суеверий и ритуалов, общих для всех и по большей части направленных на предотвращение всяческих бед и несчастий. Во время занятий с Оромисом Эрагон начал постепенно понимать, что многое из того, что его односельчане приписывали сверхъестественным силам – это, по сути дела, просто проявления сил природы. Например, во время медитаций он узнал, что сороки вылупляются из обычных яиц, а вовсе не выпрыгивают из земли, как черти, хотя раньше он считал именно так. А также он выяснил, что не нужно приносить жертву духам, чтобы те не сквашивали молоко, потому что молоко скисает всего-навсего от попадания в него мельчайших организмов. И все же он по-прежнему был уверен, что потусторонние силы каким-то неведомым образом воздействуют на реальный мир; и эту его веру подкрепляло знакомство с религией гномов.
– В таком случае, – продолжал он расспрашивать Оромиса, – откуда же взялся наш мир? Кто, как не боги, создал его?
– Какие боги, Эрагон?
– Ну, ваши боги, боги гномов, боги людей… Кто-то же его создал!
Оромис поднял бровь:
– Я не могу с тобой согласиться, но не могу и доказать, что богов не существует. Как нет у меня и подтверждений тому, что мир и все, что в нем есть, было создано в далеком прошлом неким существом или существами. Но одно я могу сказать определенно: за те тысячелетия, что мы, эльфы, изучаем природу, мы ни разу не встречались с тем, чтобы нарушались основные законы, правящие этим миром. Иными словами, никаких чудес мы не видели ни разу. Правда, многие события не поддавались нашему объяснению, но мы уверены, что не сумели понять суть этих явлений лишь по причине собственной невежественности – ведь даже мы, эльфы, знаем о вселенной пока еще очень мало, – а вовсе не потому, что некое божество назло нам изменило законы природы.
– А божествам и не требуется менять законы природы, чтобы осуществить свою волю, – возразил Эрагон. – Бог может совершать угодные ему поступки и внутри уже существующих ее законов, а на отдельные события просто… воздействовать с помощью магии!
Читать бесплатно другие книги:
