Эрагон. Возвращение Паолини Кристофер

По тоннелю, образованному кустами кизила, увитого плющом, они прошли в закрытый внутренний дворик дома, со всех сторон окруженного стволами деревьев. Центр дворика занимала беседка, где притаились горн и наковальня; там также имелся такой набор кузнечных инструментов, которыми, по мнению Эрагона, смело мог бы воспользоваться даже могучий Хорст.

Но хозяйничала в этой своеобразной кузне какая-то эльфийка; в левой руке она держала над пылающими углями небольшие щипцы, а правой рукой качала мехи. Затем щипцы мелькнули в воздухе, и Эрагон заметил зажатое в них кольцо из раскаленной добела стали. Эльфийка щипчиками поменьше взяла это кольцо и продела в другое кольцо, присоединив к незаконченной стальной кольчуге, висевшей над наковальней; потом схватила молоток и одним ударом соединила разъятые концы кольца, подняв целый сноп искр.

Лишь тогда Арья осмелилась, подойдя поближе, промолвить почтительно:

– Атра эстерни оно тельдуин.

Эльфийка повернулась к ним; ее шея и щека снизу были подсвечены кровавым светом горна. Казалось, в кожу ее вделаны тоненькие проволочки – так густо покрывала его тончайшая паутина морщинок. Такой старой женщины здесь Эрагону среди эльфов видеть еще не доводилось. Эльфийка ничего не сказала Арье в ответ, хотя Эрагон прекрасно знал, что не ответить на приветствие – это самое настоящее оскорбление, тем более, если сама королевская дочь оказывает тебе честь, заговорив первой.

– Рюнён-элда, – громко сказала Арья, – смотри, кого я привела к тебе! Это наш новый Всадник, Эрагон Губитель Шейдов.

– А я слышала, что ты умерла, – сказала старая Рюнён глухим прерывистым голосом, ничуть не похожим на звонкие голоса других эльфов. Этот голос напомнил Эрагону голоса стариков из Карвахолла, которые любят, сидя на крылечке дома, покурить трубочку и рассказать какую-нибудь байку.

Арья улыбнулась:

– Когда ты в последний раз покидала свой дом, Рюнён?

– Тебе бы следовало это знать! На праздник, устроенный в честь летнего солнцестояния – ты же сама заставила меня тогда присутствовать на пиру!

– Так это ведь три года назад было!

– Правда? – Рюнён нахмурилась; потом подошла к горну и накрыла угли ребристой крышкой. – Ну и что с того? Меня утомляют шумные компании и вся ваша бессмысленная болтовня! – Она сердито глянула на Арью. – А почему мы разговариваем на этом дурацком языке? Ты зачем этого мальчика сюда привела? Небось хочешь, чтоб я меч для него выковала? Ты же знаешь, я поклялась никогда больше не создавать никаких орудий убийства – ведь этот Всадник-предатель принес сделанным мною мечом столько бед и разрушений.

– У Эрагона уже есть меч, – успокоила ее Арья и показала старой эльфийке Заррок.

Рюнён с явным удивлением взяла меч в руки, нежно погладила винно-красные ножны, провела пальцем по черному символу, бережно обтерла рукавом рукоять и, ловко обхватив ее пальцами, выдернула клинок из ножен. Действовала она с уверенностью бывалого воина. Клинок она осмотрела очень внимательно, а потом так согнула лезвие обеими руками, что Эрагон испугался, как бы не сломался меч. Решительно взмахнув Зарроком над головой, Рюнён опустила его прямо на щипцы, лежавшие на наковальне, со звоном разрубив их пополам.

– Заррок, – ласково сказала Рюнён, обращаясь к мечу. – Я тебя хорошо помню. – Она покачала меч в руках, точно мать первенца. – Ведь я создала тебя совершенным, как солнечный свет. – Рюнён повернулась к Эрагону и Арье спиной и подняла глаза к узловатым ветвям, что тесно сплелись у нее над головой; рука ее по-прежнему ласково скользила по изгибам меча. – Всю жизнь я ковала мечи, из простой руды создавая порой настоящее чудо, а потом пришел ОН и все уничтожил. Все пошло прахом – столетия труда, чудесные образцы!.. Насколько я помню, на свете осталось всего четыре меча, сделанных мною. ЕГО меч, меч Оромиса и еще два – их бережно хранят в семьях, сумевших спастись от Вирдфеллов.

«Кто такие Вирдфеллы?» – набравшись смелости, мысленно спросил у Арьи Эрагон.

«Так у нас называют Проклятых», – тоже мысленно ответила она.

Рюнён повернулась к Эрагону:

– Теперь, значит, Заррок ко мне вернулся… Что ж, из всех моих творений именно его я меньше всего ожидала увидеть снова и уж тем более снова взять в руки. Как ты завладел мечом Морзана?

– Мне его подарил Бром.

– Бром? – Рюнён задумчиво вертела в руках меч. – Бром… Я его хорошо помню. Он еще умолял меня сделать ему новый меч взамен того, который он потерял в бою. И, если честно, мне очень хотелось ему помочь, но я тогда уже дала свою клятву. Мой отказ, помнится, страшно рассердил его. Оромису пришлось даже стукнуть его как следует, чтобы он потерял сознание, иначе он бы отсюда никогда не ушел.

Эрагон с интересом внимал этим подробностям.

– Твой меч отлично служил мне, Рюнён-элда. Я бы давно уже мог погибнуть, если бы не Заррок. Им я убил шейда Дурзу.

– Правда убил? Что ж, значит, и этот меч все-таки нам послужил! – Сунув Заррок в ножны, Рюнён с явной неохотой вернула его Эрагону и, наконец, посмотрела на Сапфиру. – Привет тебе, Скулблака.

«И тебе привет, Рюнён-элда».

Даже не подумав спросить у Эрагона разрешения, Рюнён подошла к Сапфире и постучала тупым коротким ногтем по чешуе у нее на плече. Она так и сяк поворачивала голову, словно желая проникнуть внутрь этой безупречной прозрачной синевы.

– Хороший цвет! – одобрила она в итоге. – Не то что у этих коричневых драконов, которые вечно кажутся грязными. Вообще-то, меч Всадника должен совпадать с цветом чешуи его дракона, и такой синий цвет отлично смотрелся бы в клинке… – Эта мысль, казалось, истощила все ее силы. Шаркая ногами, она вернулась к наковальне и уставилась на испорченные щипцы; похоже, даже на то, чтобы заменить их, сил у нее не осталось.

Эрагон чувствовал, что неправильно завершать разговор на такой печальной ноте, но никак не мог придумать, как тактично сменить тему. Но тут его внимание привлекла незаконченная кольчуга. Рассматривая ее, он с удивлением увидел, что каждое отдельное крошечное кольцо запаяно намертво. Поскольку крошечные звенья остывали чрезвычайно быстро, их следовало запаивать мгновенно, но до этого нужно было еще успеть присоединить их к уже сделанной части кольчуги. Такое, безусловно, было возможно лишь в том случае, если мастер обладал скоростью и точностью эльфа.

– Я никогда не видел ни одной кольчуги, равной твоим! – восхищенно заметил Эрагон. – Даже у гномов. И как только у тебя хватает терпения? Ведь колечки такие крохотные! Почему бы просто не воспользоваться магией и не избавить себя от столь кропотливого труда?

Он никак не ожидал, что его слова вызовут такой взрыв эмоций. Рюнён взъерошила свои коротко стриженные волосы и возразила:

– И тем самым лишить себя удовольствия, которое я получаю от работы? О да, каждый эльф, и я в том числе, может пользоваться магией для удовлетворения почти любого своего желания – некоторые так и поступают. Но разве тогда в жизни останется хоть какой-то смысл? Ну, вот чем, например, заполнить столько свободного времени? Скажи-ка, ты бы чем занялся?

– Не знаю, – признался Эрагон.

– Любой стремится делать то, что ему больше всего нравится. А если можно получить все, произнеся лишь несколько слов, любая цель теряет свой смысл. Ведь интересен лишь путь к цели, а не она сама. Это тебе маленький урок. Когда-нибудь и ты наверняка окажешься перед подобным выбором, если проживешь достаточно долго… А теперь ступайте! Устала я от ваших разговоров. – И с этими словами Рюнён откинула крышку с горна, вытащила новую пару щипцов и стала нагревать над угольями очередное колечко, усердно качая мехи и, казалось, полностью поглощенная этим занятием.

– Рюнён-элда, – сказала ей Арья на прощание, – запомни: я непременно вернусь за тобой в канун Агэти Блёдрен.

В ответ послышалось невразумительное ворчание.

Ритмичный звон стали о сталь, похожий на смертный крик птицы в ночи, сопровождал их, пока они возвращались по зеленому тоннелю к дорожке. Оглянувшись, Эрагон увидел в конце тоннеля черный силуэт Рюнён, склонившейся над неярко светившимся горном.

– Неужели она выковала мечи для всех-всех Всадников? – спросил Эрагон.

– Конечно. И не только для них. Рюнён – величайший кузнец, какой когда-либо существовал на свете. Я подумала, что тебе стоит познакомиться с нею – ради нее и ради себя самого.

– И я очень тебе за это благодарен!

«А она всегда такая грубая?» – спросила Сапфира.

Арья рассмеялась:

– Всегда. Для нее не существует ничего, кроме ее мастерства; она славится тем, что терпеть не может, когда ей мешают работать. Впрочем, ей легко прощают и грубость, и странные выходки – ведь ее изделиям нет равных.

Пока Арья отвечала Сапфире, Эрагон пытался разгадать, что означает выражение «Агэти Блёдрен». Он был уверен, что «блёдх» – это «кровь», и, стало быть, «блёдрен» должно означать что-то вроде «клятвы крови». А вот слова «агэти» он никогда не слыхал.

– Это значит «праздник», – пояснила Арья. – Мы устраиваем праздник Клятвы Крови каждые сто лет в день заключения мира с драконами. Вам обоим очень повезло, что вы как раз оказались здесь… – Брови Арьи, похожие на крылья птицы, вдруг сошлись на переносице, и она странно суровым тоном закончила: – Похоже, сама судьба об этом позаботилась.

И, весьма удивив Эрагона, она вдруг снова нырнула в лесную чашу. Он покорно последовал за ней. На этот раз она долго вела их по тропам, почти совсем заросшим травой и кустарником. Огни Эллесмеры давно уже исчезли за деревьями; вокруг был только темный лес, пропитанный, казалось, странной, непреходящей тревогой. Эрагон почти ничего не видел, и ему пришлось довериться Сапфире, чтобы не сбиться с тропы. Узловатые стволы деревьев толпились все теснее, грозя совсем сомкнуться. И когда Эрагон решил, что дальше им уж точно не пройти, деревья вдруг расступились, и они вышли на поляну, залитую ярким светом месяца, серпом висевшего над восточным краем леса.

Посреди поляны росла одинокая сосна. Не выше прочих своих сестер, но толщина ее поражала воображение – рядом с ней обычные сосны казались молодыми деревцами, которые легко может сломить любой сильный порыв ветра. Бугристые корни, расползаясь во все стороны от невероятно мощного ствола сосны, больше всего походили на одетые корой древесные вены, снабжающие кровью весь этот лес, отчего начинало казаться, что все здесь порождено одним этим деревом. Это поистине было сердце Дю Вельденвардена. Гигантское древо, подобно милосердному матриарху, хранило и защищало всех тех, кто укрылся под сенью его ветвей.

– Смотри! Это дерево Меноа, – прошептала Арья. – Под ним мы и устраиваем Агэти Блёдрен.

Эрагон почувствовал, как по виску его от волнения стекает холодная струйка пота: он вспомнил это имя. После того как Анжела предсказала ему в Тирме его судьбу, к нему подошел Солембум и сказал: «В урочный час, когда тебе понадобится оружие, ищи под корнями дерева Меноа. А когда покажется, что все потеряно и сил у тебя совсем не осталось, отправляйся к скале Кутхиан и произнеси вслух свое имя, чтобы открыть Склеп Усопших». Эрагон и представить себе не мог, что за оружие может быть спрятано под корнями этого дерева и как он станет искать его.

«Ты что-нибудь видишь?» – спросил он Сапфиру.

«Нет, но я думаю, что слова Солембума обретут какой-то смысл лишь тогда, когда мы сами поймем, что именно нам нужно».

Эрагон рассказал Арье о совете, который дал ему кот-оборотень, но – как и во время бесед с Аджихадом и Имиладрис – не стал раскрывать тайну пророчества Анжелы, ибо она касалась лишь его одного. Кроме того, он опасался, что Арья догадается о том, насколько он к ней неравнодушен.

Выслушав его, Арья сказала:

– Коты-оборотни редко предлагают помощь, но если уж предлагают, то ее нельзя оставлять без внимания. Насколько я знаю, под корнями Меноа нет никакого оружия; даже в наших песнях и легендах об этом не говорится ни слова. Что же касается скалы Кутхиан… Это название мне смутно знакомо – словно голос из полузабытого сна. Я наверняка слышала его прежде, хотя и не могу припомнить, где именно.

Когда они приблизились к дереву Меноа, внимание Эрагона привлекли полчища муравьев, ползавших по могучим корням. Видеть он мог лишь мелькание крошечных черных точек, однако урок Оромиса не прошел даром: он открыл ему возможность чувствовать жизнь окружающего мира и устанавливать с ним мысленную связь. Открыв свою душу, Эрагон устремился навстречу примитивному сознанию крошечного лесного народца, лишь мимоходом коснувшись сознания Арьи и Сапфиры.

И внезапно обнаружил рядом с собой некое громадное существо, тварь, безусловно способную мыслить и чувствовать и обладающую куда большим могуществом, чем у него, Эрагона. Даже обширнейшие мыслительные способности Оромиса, который так поддержал тогда Эрагона в Фартхен Дуре, казались карликовыми по сравнению с духовной мощью неведомого существа.

Казалось, сам воздух дрожит от напряжения, вызванного энергией и силой, исходящими от него. «Да ведь это же дерево!» – догадался вдруг Эрагон.

Да, источник он нашел безошибочно.

Четкие, неумолимые мысли дерева Меноа текли размеренно и неторопливо, точно ледник по гранитным скалам. Дерево не замечало ни Эрагона, ни – он был в этом уверен! – кого бы то ни было еще из живых существ, сновавших вокруг него. Его интересовала лишь жизнь того, что способно расти и цвести, ласкаемое солнечными лучами: кендыря и лилии, лиловой примулы и шелковистой наперстянки, желтой сурепки и дикой яблоньки, покрытой пурпурными цветами.

– Оно не спит! Оно все понимает! – невольно воскликнул Эрагон. Он был настолько потрясен, что даже заговорил в полный голос. – Оно обладает разумом! – Он точно знал: Сапфира тоже наверняка чувствует это; она склонила голову к дереву Меноа, точно прислушиваясь, потом взлетела и уселась на одну из его гигантских ветвей – шириной, наверное, с дорогу от Карвахолла до Теринсфорда, – свесив вниз хвост и грациозно им покачивая. Дракон, как птичка сидящий на ветке дерева, – вот уж действительно странное зрелище. Эрагон чуть не рассмеялся.

– Ну, естественно, оно не спит! – тихо сказала Арья. – А хочешь, я расскажу тебе историю дерева Меноа?

– Очень хочу!

В небе мелькнула какая-то белая вспышка, похожая на заблудшего призрака. Потом «призрак» опустился рядом с Сапфирой, воплотившись в белого ворона Благдена. Узкоплечий нахохлившийся ворон рядом со сверкающей драконихой напоминал несчастного скупца, чахнущего над своими богатствами. Приподняв бледную голову, ворон угрожающе крикнул: «Вирда!» И Арья стала рассказывать:

– Жила-была одна женщина по имени Линнёя. В те времена пищи и вина было в изобилии, и до нашей войны с драконами тоже было еще далеко. Как и до нашего бессмертия – если только уязвимые существа из плоти и крови вообще могут быть бессмертны. Линнёя старилась, не имея в утешение себе ни мужа, ни детей. Впрочем, она и не испытывала в них ни малейшей потребности, предпочитая занимать себя тем, что пела растениям, и считалась в этом деле непревзойденной мастерицей. И вот однажды в дверь ее дома постучался какой-то молодой человек. Он увлек ее словами любви, и любовь эта пробудила что-то в душе Линнёи. Она даже не подозревала о том, что способна испытывать подобные чувства. У нее возникло страстное желание непременно пережить то, чем она по незнанию так легко пожертвовала. А тут, казалось, сама судьба сделала ей великодушное предложение прожить жизнь во второй раз. Ну, как она могла отказаться! Линнёя забросила свою работу и полностью посвятила себя молодому мужу. Некоторое время они были, пожалуй, даже счастливы.

Однако же молодой ее муж вскоре стал мечтать о супруге, больше подходившей ему по возрасту. И однажды ему понравилась красивая юная девушка. Он стал добиваться ее благосклонности и в итоге завоевал ее. И некоторое время тоже был с нею счастлив.

Когда Линнёя обнаружила, что ее обманули, предали и бросили, она от горя чуть не сошла с ума. Ее возлюбленный поступил с ней хуже некуда: он дал ей отведать вкус полной жизни, а потом отнял у нее эту жизнь, даже не задумываясь о последствиях – точно петух, что перелетает от одной несушки к другой. И Линнёя, застав мужа с другой женщиной, в ярости своей заколола его кинжалом насмерть.

Она понимала, что совершила страшное злодеяние и, даже если суд ее оправдает, все равно не сможет вернуться к той жизни, которую вела до замужества, ибо жизнь без любви утратила для нее и смысл, и радость. И Линнёя пошла тогда к самому старому дереву в Дю Вельденвардене, прижалась к нему и запела, и в песне своей она стремилась слиться с деревом, позабыть все то, что связывало ее с соплеменниками. Три дня и три ночи пела она, и ей удалось осуществить свою мечту: она ушла из мира людей в мир своих горячо любимых растений, став единым целым с тем деревом. И с тех пор вот уже многие тысячи лет она бдительно сторожит эти леса… Так возникло дерево Меноа.

Арья умолкла, и они с Эрагоном уселись рядышком на изогнутом гигантском корне, вздыбившемся над землей футов на двенадцать. Эрагон, постукивая пятками по коре, думал: а не нарочно ли Арья рассказала ему эту историю? Не хочет ли она о чем-то предупредить его? Впрочем, возможно, это просто одно из невинных исторических преданий, которые так любят эльфы…

Однако его первоначальные подозрения превратились почти в уверенность, когда Арья спросила:

– Как ты думаешь, следует ли считать самого этого молодого человека виновным в случившейся трагедии?

– По-моему, – неуверенно начал Эрагон, понимая, что любой неуклюжий ответ может рассердить Арью и даже настроить ее против него, – он поступил жестоко… Но и эта Линнёя, как мне кажется, перегнула палку. В общем, виноваты оба.

Арья так пристально посмотрела на него, что ему пришлось опустить глаза.

– Да, они не подходили друг другу, – сказала она.

Эрагон начал было спорить, но быстро умолк, понимая, что Арья права. И, не в силах противостоять ей, вынужден был признать это вслух.

А потом они долго молчали. Молчание скапливалось между ними, точно песок, сыпавшийся из гигантских песочных часов и постепенно превращавшийся в высокую гору, которую ни один из них не проявлял желания разрушить. На поляне пронзительно верещали цикады. Наконец Эрагон сказал:

– Мне кажется, ты очень рада, что наконец оказалась дома.

– Да, рада, – рассеянно ответила она, легко наклонилась и подобрала ветку, упавшую с дерева Меноа. Положив ее на колени, она принялась плести из длинных игл корзиночку.

Эрагон наблюдал за нею, чувствуя, как кровь горячей волной приливает к щекам, и надеясь, что месяц светит не слишком ярко и она не заметит, какого цвета у него лицо.

– А где же… ты живешь? – Эрагон просто заставил себя нарушить молчание. – У вас с Имиладрис есть свой замок или дворец?

– Мы живем в Доме Тиалдари. Это старинные владения моих предков, и находятся они в западной части Эллесмеры. Если хочешь, я покажу тебе наш дом. Мне это было бы очень приятно.

– Это было бы просто здорово! – Смятенные мысли Эрагона вдруг успокоились, и у него возник совершенно практический вопрос: – Арья, а у вас в семье есть еще дети?

Она покачала головой.

– Тогда, значит, ты единственная наследница эльфийского трона?

– Конечно. А почему ты спрашиваешь? – Похоже, его любопытство ничуть не раздражало ее.

– Я не понимаю, почему же тебе в таком случае позволили заниматься столь опасным делом – быть посланницей у варденов да еще возить яйцо Сапфиры отсюда в Тронжхайм и обратно? Ведь ты – принцесса, будущая королева.

– Ты хочешь сказать, что это слишком опасно для обычной женщины. Для вашей женщины. А я уже говорила тебе: я совсем не такая, как ваши беспомощные… самки. И вот что тебе никак не удается понять: мы, эльфы, относимся к нашим правителям совсем иначе, чем люди или гномы. Для нашего правителя высшая обязанность – по мере сил и возможностей всюду и везде служить своему народу. И если для этого нужно пожертвовать жизнью, мы с радостью приемлем эту необходимость как доказательство нашей преданности «очагу, Дому и чести», как говорят гномы. Если бы я погибла, выполняя свой долг, наследником престола стал бы другой эльф – у нас ведь немало столь же знатных Домов. Даже и сейчас мне никто не может приказать стать королевой, если я сочту это неприемлемым для себя. Мы не выбираем таких правителей, которые не желают посвятить себя этой миссии целиком. – Арья помолчала, явно колеблясь, потом подтянула колени к самому подбородку, положила на них голову и грустно прибавила: – У меня ушло много лет на то, чтобы отточить все эти аргументы в спорах с матерью. – Она снова умолкла, и с минуту на поляне слышалось лишь оглушительное пение цикад. Потом, словно стряхнув с себя тяжкие раздумья, она спросила: – Как идут твои занятия с Оромисом?

Эрагон в ответ буркнул что-то невнятное – не слишком приятные воспоминания о сегодняшних занятиях сразу же испортили ему настроение, отравив всю радость общения с Арьей. Больше всего ему хотелось сейчас заползти в постель, накрыть голову подушкой и заснуть, позабыв весь этот день, однако он все же взял себя в руки и сказал, тщательно выговаривая каждое слово:

– Оромис-элда, по-моему, чересчур совершенен.

Он даже поморщился, так сильно Арья сжала вдруг его предплечье.

– Что у вас не так?

Он попытался высвободить руку.

– Ничего.

– Мы достаточно долго путешествовали вместе, Эрагон, чтобы я могла догадаться, когда ты счастлив, сердит… или страдаешь. Между вами явно что-то произошло. Если это так, ты просто обязан все рассказать мне! А я постараюсь как-то это исправить. Или, может, виновата твоя спина? Мы могли бы…

– Да нет, это не касается моего обучения! – Эрагону был неприятен этот разговор, но он заметил, что Арья искренне встревожена. – Пусть лучше тебе Сапфира расскажет. Спроси у нее.

– Я хочу услышать это от тебя, – тихо сказала Арья.

И Эрагон, стиснув зубы, принялся рассказывать. Он говорил неуверенно, почти шепотом, описывая свою неудачную попытку медитации и проникновения в мысли других живых существ, а затем поведал Арье и о том, что ядовитым шипом сидело в его сердце: о своем злополучном «благословении».

Услышав об этом, Арья выпустила его руку и вцепилась в корень дерева Меноа так, что костяшки пальцев у нее побелели; казалось, она черпает в этом корне силы, помогающие ей взять себя в руки.

– Барзул! – вырвалось у нее.

Это ругательство особенно встревожило Эрагона: он никогда прежде не слышал от нее таких грубых слов. К тому же это выражение служило гномам не только проклятием; оно означало нечто, весьма в данном случае подходящее: «дурная судьба».

– Я, конечно же, знаю, что ты благословил ту сиротку в Фартхен Дуре, но мне и в голову не приходило, что могло случиться нечто подобное… Ох, Эрагон, ты уж прости меня за то, что я сегодня вытащила вас на эту прогулку! Я ведь не знала, что творится у тебя на душе. Тебе, должно быть, больше всего хотелось побыть одному.

– Нет, – сказал он. – Нет, и я очень благодарен тебе за то, что ты меня «вытащила на прогулку» и показала такие замечательные вещи! – Он улыбнулся, и Арья тоже нерешительно улыбнулась в ответ. Они еще немного посидели молча – две крошечные неподвижные фигурки у подножия гигантского дерева, – глядя, как плывет в небесах месяц, описывая дугу над спящим лесом, пока его не закрыли невесть откуда взявшиеся тучи. Наконец Эрагон нарушил молчание, высказав вслух свою заветную мысль: – Мне только очень хотелось бы знать, что же случилось с той девочкой!

Высоко над ними среди ветвей ворон Благден взъерошил свои белые, цвета слоновой кости, перья и пронзительно крикнул:

– Вирда!

Головоломка

Насуада, скрестив руки на груди и даже не пытаясь скрыть раздражение, пристально посмотрела на тех, что стояли перед нею.

Коренастый, приземистый мужчина справа обладал такой короткой, толстой шеей, что, казалось, голова его сидит прямо на плечах. Из-за этого он смотрел на нее набычившись, исподлобья, что придавало ему вид человека упрямого и недалекого. Это впечатление усугубляла его не слишком привлекательная внешность: широкие всклокоченные брови, торчавшие над глазами, как два холма, и толстые, бледные, как вареная картошка, губы. Насуада, впрочем, прекрасно понимала, что отталкивающая внешность еще ни о чем не говорит. Тем более что речь коренастого коротышки отличалась умом и язвительностью, как у придворного шута.

Единственной приметной чертой второго жалобщика была его бледная кожа, которая не желала темнеть даже под безжалостным солнцем Сурды, хотя вардены пробыли в Абероне уже несколько месяцев. Насуада догадалась, что он родом из самых северных провинций Империи. В руках светлокожий мужчина держал вязаную шапчонку, которую то и дело скручивал жгутом.

– Первым говори ты, – указала на него Насуада. – Итак, сколько кур он снова у тебя украл?

– Тринадцать, госпожа моя.

Насуада повернулась ко второму, безобразному мужчине:

– Несчастливое число! Тем более для тебя, мастер Гэмбл. Ты виновен в краже и в уничтожении чужой собственности без предоставления соответствующей компенсации.

– Я никогда этого и не отрицал.

– Интересно, как это ты умудрился съесть тринадцать кур за четыре дня! Ты, вообще, бываешь когда-нибудь сыт, мастер Гэмбл?

Он весело ей улыбнулся и поскреб щетину на лице жуткими, давно не стриженными ногтями с таким скрежетом, что Насуада с трудом удержалась, чтобы не попросить его перестать.

– Не подумай, что я хочу показаться непочтительным, госпожа моя, но для меня наесться досыта – не такая уж большая проблема, если бы ты велела кормить нас как следует. Работа у меня тяжелая, и мне нужно хотя бы немного мяса после того, как я полдня киркой в каменоломне махаю. Честное слово, я очень старался противостоять искушению, но за три недели мы ни разу не ели досыта. А кругом полно жирненьких коз да овечек; у фермеров куры по двору бегают, да только фермеры-то ни за что с тобой не поделятся, даже если с голоду подыхать будешь… Что ж, сознаюсь: голод меня и доконал. Я не больно-то умею ему сопротивляться. Я люблю, когда еды много и она горячая. И право же, я далеко не один такой! Многие из наших голодными ходят.

«В том-то все и дело! – думала Насуада. – Вардены оказались не в состоянии прокормить себя. Хотя Оррин, правитель Сурды, и открыл для них двери своей сокровищницы, но отказался последовать примеру Гальбаторикса, привыкшего отнимать все у жителей тех селений, через которые вел свои войска, и не платить им за это ни гроша. Очень благородно с его стороны, только мне от этого не легче», – мрачно размышляла Насуада, понимая, что и сама не смогла бы поступить иначе.

– Я понимаю, что привело тебя к воровству, мастер Гэмбл, – сказала она. – Однако же, хоть орден варденов и не является государством и не подчиняется ни одному из правителей, это отнюдь не означает, что кому-то из нас позволено преступать законы, установленные моими славными предшественниками. Равно как и законы, действующие в Сурде. А потому я приказываю тебе уплатить по одной медной монете за каждую курицу, которую ты украл.

Гэмбл удивил ее тем, что без малейших протестов склонил голову и сказал:

– Как тебе будет угодно, госпожа моя.

– Что значит «по одной медной монете»? – возмутился его бледнолицый оппонент, еще сильнее скрутив свою вязаную шапчонку. – Это несправедливая цена! Если б я этих кур на рынке продал, мне б за них…

Больше Насуада сдерживаться не могла:

– Да, я знаю: на рынке ты, разумеется, выручил бы больше! Но знаю я и то, что мастер Гэмбл не в состоянии уплатить тебе полную цену. Я знаю это потому, что именно я плачу ему за работу! Как и тебе, впрочем. Ты, видно, забыл, что если я решу попросту отобрать у тебя всю птицу в пользу варденов, ты даже и по медяку за цыпленка не получишь! И тебе придется с этим смириться. Ты хорошо меня понимаешь?

– Но ведь нельзя же, чтобы он…

– Так ты меня понял или нет?

Бледнолицый варден умолк, опустил голову и еле слышно пробормотал:

– Да, госпожа моя.

– Вот и отлично. Можете идти, оба.

Торжествующе усмехнувшись, Гэмбл с восхищением глянул на Насуаду, коснулся пальцами лба и низко ей поклонился, а потом, пятясь, двинулся к дверям. Следом за ним вышел и его бледнолицый противник, явно не довольный подобным исходом дела.

– И вы тоже идите, – велела Насуада стражникам, стоявшим у двери.

Оставшись одна, она горестно поникла в кресле и с тяжким вздохом принялась обмахиваться веером, чтобы осушить капли пота, выступившие у нее на лбу. Постоянная жара отнимала у нее силы, даже самые легкие дела делая трудновыполнимыми.

Насуада, правда, не без оснований считала, что и зимой чувствовала бы себя усталой: она не ожидала, что ей придется столкнуться с таким количеством трудностей. Она неплохо знала устройство ордена и благодаря отцу была знакома со всеми его делами, и тем не менее потребовалось куда больше усилий, чем она предполагала, чтобы перевести всех варденов из Фартхен Дура через Беорские горы и устроить их в Абероне. Ей страшно было даже вспоминать о столь долгом и тяжком путешествии в седле. А уж подготовка к отправке из Фартхен Дура и вовсе казалась ей страшным сном. Не менее сложным оказалось и внедрение варденов в новую обстановку. При этом приходилось готовить их и к грядущей войне с Империей! У Насуады по минутам были расписаны все дни, но времени катастрофически не хватало. Она чувствовала, что не в силах одна справиться с решением многочисленных проблем.

Она бросила веер на стол и позвонила своей горничной Фарике. Знамя, висевшее справа от ее рабочего стола, чуть шевельнулось, когда из потайной дверцы в стене выскользнула Фарика и, учтиво опустив глаза, встала рядом со своей госпожой.

– Еще кто-нибудь просился ко мне? – спросила Насуада.

– Нет, госпожа.

Насуада с трудом сдержала вздох облегчения. Раз в неделю она открывала двери своей приемной для разрешения всех споров и сложностей, возникавших меж варденами. Любой, кто чувствовал, что с ним обошлись несправедливо, мог испросить у нее аудиенции и потребовать суда над обидчиком. Увы, она пошла на это, совершенно не представляя себе, сколь трудна и неблагодарна эта работа! Теперь она часто вспоминала слова отца, которые тот почти всегда произносил после очередных переговоров с Хротгаром: «Хороший компромисс всех оставляет рассерженными». И, похоже, был абсолютно прав.

– Ты знаешь, – сказала Насуада Фарике, – я хочу отправить этого Гэмбла на другую работу. Ты бы подыскала ему такое занятие, где пригодился бы его острый язык. Он у него хорошо подвешен. Мне надоело разбирать его кражи – пусть на новом месте он хоть ест досыта.

Фарика кивнула, подошла к столу и записала поручение своей госпожи на куске пергамента. Она была отличным секретарем и давно уже стала для Насуады просто незаменимой.

– Где мне его искать? – спросила она.

– В каменоломнях. Он – каменотес.

– Я все сделаю, госпожа. Да, пока вы принимали посетителей, король Оррин спрашивал, не присоединитесь ли вы к нему потом. Он будет в лаборатории.

– Интересно, что он еще придумал, – пробормотала Насуада. Она протерла руки и шею лавандовой водой, поправила прическу, глядясь в зеркало из полированного серебра, подаренное ей Оррином, слегка одернула рукава платья и, вполне довольная своей внешностью, легкой походкой быстро вышла из кабинета в сопровождении Фарики.

Здесь, на юге, солнце светило так ярко, что дополнительного освещения в замке Борромео не требовалось, зато и жара в его комнатах стояла нестерпимая. В полосах солнечного света, падавших из узких окон-бойниц, плясали мириады золотистых пылинок. Насуада, выглянув в одно из окон, выходившее на барбакан, увидела, что десятка три кавалеристов Оррина в оранжевых доспехах строятся во дворе, отправляясь в очередной сторожевой рейд по окрестностям Аберона.

«Да что они смогут поделать, если Гальбаторикс все же решит прямо сейчас напасть на нас!» – с горечью думала Насуада. Единственной защитой от подобного нападения служили им гордость Гальбаторикса и, возможно, его страх перед новым Всадником – Эрагоном. Как и все правители, Гальбаторикс весьма опасался узурпации власти, особенно теперь, когда среди варденов появился столь решительно настроенный молодой Всадник со своим драконом. Насуада, впрочем, понимала, что играет в исключительно рискованную игру, а ее противник – самый могущественный безумец Алагейзии. Если она неправильно оценила его и свои возможности, то всем варденам в самом ближайшем будущем может грозить гибель, а значит, умрет и всякая надежда на то, что правлению Гальбаторикса когда-либо будет положен конец.

Знакомые запахи, царившие в замке Борромео, напомнили Насуаде о тех временах, когда она ребенком гостила здесь с отцом. Тогда в Сурде правил еще отец Оррина, король Ларкин. Оррина она тогда почти не видела: он был на пять лет старше и уже полностью поглощен своими обязанностями юного принца. Зато теперь ей часто казалось, что из них двоих старшая как раз она, Насуада.

В дверях лаборатории ей пришлось остановиться и подождать, пока личная охрана Оррина, всегда стоявшая у дверей, сообщит королю о ее прибытии. Вскоре на лестнице послышался знакомый звучный голос:

– Насуада! Я так рад, что ты пришла! Я очень хочу кое-что тебе показать.

Стараясь держать себя в руках, Насуада вместе с Фарикой вошла в лабораторию. На длинных столах повсюду стояли фантастические перегонные кубы, штативы с мензурками, реторты – все это было похоже на какие-то стеклянные заросли, только и ждущие того, как бы зацепиться за платье своими хрупкими «ветками». Насуада почувствовала на языке противный металлический привкус, неприятный запах в воздухе заставлял слезиться глаза. Осторожно приподнимая подол платья, обе девушки пробирались по единственному относительно свободному проходу – мимо песочных часов, мимо весов, мимо каких-то загадочных книг в чугунных переплетах, мимо созданных гномами астролябий, мимо светящихся кристаллических призм, над которыми вспыхивал голубоватый свет.

Оррин остановился у стола с мраморной столешницей и тут же принялся что-то помешивать в тигле, над которым была помещена стеклянная трубка с ртутью, запаянная с одного конца. Трубка была длинная, не меньше трех футов, но довольно тонкая.

– Сир, – Насуада, считая себя равной Оррину по положению, даже не поклонилась, тогда как Фарика сделала реверанс, – вы, похоже, совсем оправились после взрыва, который случился на прошлой неделе?

Оррин добродушно усмехнулся:

– Зато теперь мне ясно, что глупо смешивать фосфор с водой в закрытом пространстве. Результат оказался весьма впечатляющим.

– Полностью ли вернулся к вам слух?

– Пока не совсем, но это ничего… – Сияя, как мальчишка, которому впервые доверили подержать кинжал, он поджег тонкую длинную свечку, сунув ее в жаровню (Насуада просто представить себе не могла, как в такой духоте можно несколько часов стоять рядом с пылающей жаровней!), и с помощью этой свечки раскурил трубку, набитую травой кардуус.

– Я и не знала, что ты куришь! – вырвалось у нее.

– А я и не курю, – признался он, – зато, пока моя барабанная перепонка еще не совсем зажила, я могу теперь делать вот что. – Набрав в легкие как можно больше дыма, он стал медленно его выпускать… через левое ухо! Тонкая струйка дыма выползла из уха, извиваясь, как змея, и сворачиваясь в кольца возле щеки Оррина. От неожиданности Насуада громко рассмеялась, а через минуту Оррин не выдержал и присоединился к ней, выдохнув остальной дым через рот. – Просто удивительное ощущение! – сообщил он. – Жутко щекотно, когда из уха дым выходит!

Став вновь серьезной, Насуада строго спросила:

– Так вы еще что-нибудь хотели обсудить со мной, сир?

Оррин щелкнул пальцами:

– Еще бы! – Поместив длинную стеклянную трубку, наполненную ртутью, над тиглем, он заткнул ее открытый конец пальцем и спросил: – Ты ведь видишь, что кроме ртути в этой трубке больше ничего нет, правда?

– Ну, вижу, – раздраженно ответила Насуада, думая: «Неужели он только за этим меня звал?»

– А что ты скажешь теперь? – Быстрым движением Оррин перевернул трубку и поместил ее открытый конец в тигель, убрав, естественно, палец.

Насуада ожидала, что все содержимое трубки тут же выльется, но оттуда упало всего несколько капель ртути, а затем ртуть словно замерла на полпути. Оррин указал пальцем на свободное пространство над повисшим в неподвижности жидким металлом и спросил:

– Как ты думаешь, что здесь осталось?

– Воздух, наверное, – предположила Насуада.

Оррин усмехнулся и покачал головой.

– А как этот воздух попал туда, минуя ртуть? И стекло? В этот конец трубки нет доступа воздуху. – И он повернулся к Фарике: – А ты что думаешь, девушка?

Фарика некоторое время смотрела на трубку, потом сказала:

– Но ведь там должно быть что-то! Не может же быть, сир, чтобы это было ничто.

– Ага! Но там как раз и есть это самое ничто! И я, по-моему, разрешил одну из самых старых головоломок естественной философии, создав вакуум и доказав его существование! Это полностью опровергает теорию Вашера и доказывает, что Ладин и в самом деле был гением. Чертовы эльфы, похоже, всегда оказываются правы!

Насуада изо всех сил старалась изобразить заинтересованность.

– Ну, а какой цели все это служит? – спросила она.

– Цели? – Оррин смотрел на нее с искренним изумлением. – Никакой, естественно. Во всяком случае, я никакой иной цели себе не ставил. Это просто помогает понять механику нашего мира, того, как и почему происходит в нем то или иное явление. Это же замечательное открытие, Насуада! Хотя последствий его пока не знает никто. – Оррин осторожно вылил из трубки ртуть и бережно поместил ее в выстланный бархатом футляр, в каких у него всегда хранилось хрупкое химическое оборудование и редкие инструменты. – Но вот какая перспектива действительно увлекает меня: использовать магию для раскрытия тайн природы. Только вчера, например, Трианна с помощью одного-единственного заклинания помогла мне открыть два совершенно неизвестных газообразных вещества. Ты только представь, Насуада, сколько всего можно узнать, если систематически использовать магию в научных целях!

Я и сам подумываю о том, чтобы начать ее изучать, если у меня, конечно, хватит способностей и удастся убедить наших магов поделиться со мной своими знаниями. Очень жаль, что твой Всадник, этот Эрагон, не приехал в Сурду вместе с тобою. Я уверен, что он мог бы помочь мне.

Быстро глянув на Фарику, Насуада велела ей:

– Подожди меня за дверью. – Служанка поклонилась и быстро вышла. Услышав, как за ней закрылась дверь лаборатории, Насуада повернулась к Оррину: – Оррин, ты что, решил отдохнуть от дел или совсем рассудка лишился?

– Почему ты так говоришь? – обиделся молодой король.

– Пока ты торчишь тут взаперти и возишься с опытами, смысла которых никто не понимает – и, между прочим, угрожаешь при этом собственной жизни! – твоя страна стоит на грани войны. Великое множество дел ждут твоего решения, а ты забавляешься, выдувая дым из ушей!

Лицо Оррина окаменело.

– Мои обязанности мне прекрасно известны и без тебя, – отрезал он. – Ты, Насуада, возможно, и стоишь во главе варденов, но я все-таки король Сурды! Было бы мило с твоей стороны вспомнить об этом, прежде чем разговаривать со мной в столь неуважительной манере. Неужели мне нужно напоминать тебе, что ваша безопасность зависит исключительно от моего терпения и доброй воли?

Насуада понимала: это лишь пустая угроза; у многих жителей Сурды среди варденов есть родственники и наоборот. Все они связаны друг с другом слишком тесно, чтобы одни могли бросить других на произвол судьбы. Нет, причина обиды Оррина, конечно, в проблеме авторитета. Поскольку оказалось совершенно невозможно содержать в течение длительного времени столь большую армию в бездействии и одновременно в полной боевой готовности – Насуада уже успела понять, что даже просто прокормить столько неработающих людей ужасно трудно! – вардены стали подыскивать себе иные занятия; некоторые из них даже занялись земледелием, приспосабливаясь к законам приютившей их страны. «Куда же это заведет меня? – думала Насуада. – Ведь я, по сути дела, возглавляю несуществующую армию. Кто я – генерал или советник при дворе Оррина?» Она чувствовала, что положение ее весьма ненадежно. Если действовать слишком быстро или слишком активно, Оррин может счесть это угрозой для себя и пойдет против нее. Он и так ревнует к ее авторитету – особенно теперь, когда за варденами тянется шлейф победы при Фартхен Дуре. Но если ждать слишком долго, можно упустить возможность воспользоваться временной слабостью Гальбаторикса. Единственное их преимущество в этой головоломке – под ее началом находится основная сила, обеспечившая достигнутый ныне успех: Всадник Эрагон и его дракониха Сапфира.

– Я отнюдь не пытаюсь что-то навязать тебе или прибрать к рукам власть в твоем государстве, Оррин, – сказала Насуада. – Это никогда не входило в мои планы, и я приношу свои извинения, если тебе так показалось.

Он слегка склонил голову, неохотно признавая справедливость ее слов. Не зная точно, что следует сказать дальше, Насуада оперлась кончиками пальцев о край мраморного стола, минутку помолчала и снова заговорила:

– Просто… мне так много нужно успевать! Я работаю день и ночь, у меня рядом с постелью лежит специальный блокнот для записей, я стараюсь следовать заранее составленному плану, но все равно никогда не успеваю. У меня такое ощущение, Оррин, словно вардены постоянно балансируют на грани краха.

Оррин взял в руки пестик, почерневший от старости и постоянного использования, и стал катать его между ладонями, словно погрузившись в некий гипнотический транс. Наконец он промолвил, запинаясь:

– До того, как вы пришли сюда… Нет, не так! До того, как твой новый Всадник материализовался из воздуха, подобно Моратензису из вод источника, я был уверен, что проживу жизнь в точности так же, как мои отец и дед. То есть втайне противостоя Гальбаториксу. Так что ты уж прости, если мне потребуется какое-то время, чтобы привыкнуть к теперешней новой реальности.

Вряд ли она могла ожидать от него чего-то большего. А потому, кивнув, тихо ответила:

– Да, конечно. Я понимаю.

Оррин на мгновение перестал катать пестик и посмотрел ей в лицо:

– Ты совсем недавно стала руководить варденами, тогда как я на троне уже несколько лет. Если позволишь, я хотел бы дать тебе один совет. Видишь ли, чтобы сохранить ясный рассудок, необходимо каждый день определенную часть времени посвящать исключительно себе, собственным интересам.

– Я не могу этого сделать, – возразила Насуада. – Каждая минута, потраченная мною впустую, может ослабить те общие усилия, которые мы прилагаем для победы над Гальбаториксом.

Пестик опять замер в руках Оррина.

– Ты сослужишь варденам плохую службу, – сказал он почти ласково, – если по-прежнему будешь работать на износ. Невозможно работать хорошо, не имея ни отдыха, ни покоя. Хотя бы непродолжительного. Не обязательно делать длительные перерывы – достаточно минут пяти или десяти. Можно просто поупражняться в стрельбе из лука, например. Даже после такой разрядки ты куда лучше будешь служить своей основной цели, хотя и немного иначе. Между прочим, эту лабораторию я создал в первую очередь именно для разрядки. Именно для разрядки я выдуваю из ушей дым и играю со ртутью, как ты выразилась, зато в течение остального дня у меня уже не возникает желания плакать от отчаяния!

Стрела попала в цель: несмотря на нежелание уступать Оррину, которого Насуада всегда считала бесполезным бездельником, она не могла не признать разумности его аргументов.

– Я учту твои рекомендации, – сухо сказала она.

Он слегка улыбнулся:

– Это единственное, о чем я тебя прошу.

Подойдя к окну, Насуада пошире распахнула ставни, и в лабораторию ворвался шум огромного южного города: крики купцов, точно ястребы бросавшихся на прохожих, свист ветра, несущего желтую пыль со стороны западных ворот, через которые в Аберон входят бесчисленные караваны торговцев. Пыльное марево дрожало над раскаленными черепичными крышами, в воздухе витал горьковатый аромат хризантем, астр и тех благовоний, что курили в мраморных храмах. Вокруг Аберона лепестками раскинулись возделанные поля.

Не оборачиваясь, Насуада спросила:

– Ты получил копии наших последних донесений?

– Получил. – Оррин тоже подошел к окну.

– И что ты на сей счет думаешь?

Страницы: «« « ... 1314151617181920 » ... »»