Солнечное вещество и другие повести, а также Жизнь и судьба Матвея Бронштейна и Лидии Чуковской (сборник) Бронштейн Матвей
Выдержали. Громким звоном ответил приемник на искру в вибраторе. Итак, дальность приема удалось довести до восьмидесяти метров!
Но Попову все было мало. Он хотел сделать свой приемник еще более чутким, он хотел добиться еще большей дальности приема.
И он решил снабдить приемник особыми щупальцами для улавливания тех электромагнитных волн, которые проносятся в вышине.
Попов взял металлический провод длиною в три метра. Один конец провода он прикрепил к ветке дерева, а другой конец, свисавший вниз, соединил с проволочкой, торчавшей из трубки с опилками. Волны, проносившиеся над приемником, теперь уже не терялись зря: перехваченные проводом, они скользили вниз, к железным опилкам. Провод, свешивавшийся с дерева, – это была первая в мире антенна.
Снабженный антенной, приемник Попова сразу же перекрыл предыдущий рекорд. Сто метров, сто двадцать, сто шестьдесят пять, двести! Сомнений не оставалось: Попов был на верной дороге к изобретению беспроволочного телеграфа.
В апреле 1895 года, через месяц после начала опытов, произошло неожиданное событие. Звонок приемника вдруг зазвонил сам собой. Искры в вибраторе не было, никто и не думал включать катушку Румкорфа, а приемник звонит и звонит.
Что за чудеса?
Долго ломал себе голову Попов, стараясь объяснить загадочное происшествие. Долго казалось оно ему необъяснимым. И только тогда, когда он узнал, что в этот самый день, в этот самый час на море, в тридцати километрах от Кронштадта, бушевала гроза, – он понял все. Гроза – значит, на небе вспыхивали молнии. А ведь молния – это электрическая искра, да еще какая! В миллионы вольт, в километры длины! Так вот почему звонил приемник! Он уловил электромагнитные волны, испускаемые молнией, громкими звонками сообщил он о том, что за десятки километров от него работает могучий вибратор.
Так Попов принял радиотелеграмму, посланную с неба.
Черточки и точки
После первых опытов Попова прошел целый год. За это время его приемник сильно изменился. Он стал работать еще исправнее, чем раньше, он стал еще чувствительнее и точнее. И самое главное – он научился принимать настоящие, осмысленные телеграммы: уже не звонок, а телеграфный аппарат Морзе откликался на электромагнитные волны. Пустят через вибратор искру на одно короткое мгновение – и аппарат Морзе ставит на телеграфной ленте точку; пустят искру так, чтобы она сверкала чуть подольше, – и аппарат Морзе печатает не точку, а черточку. Черточки и точки – это буквы телеграфной азбуки, которую в середине XIX века придумал американец Морзе. Одна точка и одна черточка – буква А; одна черточка и три точки – буква Б; одна точка и две черточки – буква В. Любую букву, любое слово, любую фразу можно записать такими точками и черточками. Выползает из аппарата телеграфная лента, а на ней черточки и точки, черточки и точки – телеграмма, записанная азбукой Морзе.
Попов торжествовал: наконец-то его прибор перестал быть лабораторной игрушкой и готов нести практическую службу.
Попов решился обнародовать свое изобретение – показать его другим ученым, физикам, инженерам, изобретателям.
12 марта 1896 года в физическом кабинете Петербургского университета происходило заседание Русского физического общества. На этом заседании Попов продемонстрировал действие своего беспроволочного телеграфа.
Свою приемную станцию – трубочку с железными опилками и аппаратом Морзе – он установил в физическом кабинете, в большой аудитории, где на длинных скамейках амфитеатра разместились физики, пожелавшие присутствовать при опыте. А вибратор с катушкой Румкорфа Попов перенес в другое здание – в университетскую химическую лабораторию, за двести пятьдесят метров от физического кабинета.
В назначенную минуту ассистент Попова, приставленный к вибратору, включил катушку Румкорфа и начал искрами передавать сигналы. И вот из химической лаборатории через стены, через окна, через пустынный двор университета потекли электромагнитные волны. Они проникли и в физический кабинет – в переполненный амфитеатр.
Попов, волнуясь, стоял перед своим аппаратом, и десятки слушателей, недоверчивых, настороженных, сомневающихся, с нетерпением ожидали обещанной телеграммы.
Телеграмма пришла. Электромагнитные волны проникли в аудиторию, и в то же мгновение застучал телеграфный аппарат. Черточками и точками, черточками и точками записал он пришедшую телеграмму:
Генрих Герц – имя и фамилия великого ученого – это были первые слова, посланные и принятые аппаратами беспроволочного телеграфа.
Профессор Попов и министр Авелан
Инженеры и физики, собравшиеся в физическом кабинете университета, столпились вокруг изобретателя. Каждый хотел пожать Попову руку, поздравить его с замечательной удачей.
Сбылось предсказание Крукса: беспроволочный телеграф появился на свет. Он стоял на столе физической лаборатории, поблескивая стеклянной трубочкой, сверкая железом опилок и медью антенны. Всякий мог ощупать своими руками рычажки и колесики телеграфного аппарата, упругое резиновое кольцо, прикрывающее трубочку, гладкую обмотку электромагнита, приводящего в действие молоточек.
Всякий своими глазами мог прочесть телеграмму, принятую беспроволочным телеграфом.
И однако нашлись люди, которые, вопреки очевидности, отказались поверить, что беспроволочный телеграф существует.
Попов обратился к морскому министру Авелану с просьбой ассигновать физическому кабинету Минного класса тысячу рублей на приобретение новых приборов. В рапорте, поданном министру, Попов писал, что приборы нужны ему для дальнейшего усовершенствования телеграфа без проводов.
Но не так-то легко провести морского министра Авелана. Министр – не какой-нибудь неуч: он отлично знает, что во всяком телеграфе самое главное – столбы и проволока. Без телеграфных столбов! Что за вздор! Без проводов! Что за ерунда! Как же так, по воздуху, что ли, полетит телеграмма? Телеграмма ведь не птица, она не умеет летать.
Резолюция министра гласила:
«На такую химеру отпускать средства не разрешаю».
Так и остался Попов без денег. А деньги были нужны ему до зарезу. Без денег не построишь приборов, создающих мощные искры, не поднимешь антенну на нужную высоту.
Изобретатель беспроволочного телеграфа продолжал работать над своей химерой. Он знал: телеграф без проводов – не фантазия. Электромагнитные волны, преодолев метры, смогут преодолеть и километры. Но для расширения опытов нужны большие средства. Индукционные катушки стоят денег, вибраторы стоят денег, телеграфные аппараты стоят денег. Как осуществить грандиозный замысел, не имея никаких денежных ресурсов, кроме скромного жалования преподавателя?
Попов продолжал свои опыты, но работа шла медленно и трудно.
А через несколько месяцев он узнал, что он не единственный изобретатель беспроволочного телеграфа. В газетах и журналах всего мира появились известия о том, что какой-то никому не известный итальянец изобрел аппарат для телеграфирования без проводов.
Итальянского изобретателя – так писали газеты – зовут Гульельмо Маркони.
Первые опыты Маркони
Гульельмо Маркони не был ни профессором физики, ни инженером. Его имя никогда не появлялось в научных журналах. Он был молодым студентом, вольнослушателем политехнической школы в городе Болонье.
В год смерти Генриха Герца ему исполнилось двадцать лет.
Из лекций, из книг, из журнальных статей студент Маркони узнал об опытах Герца. Он понял – беспроволочный телеграф возможен. И он решил изобрести беспроволочный телеграф.
Он достал катушку Румкорфа и смастерил себе латунный вибратор. В деревне Понтеккио, недалеко от Болоньи, в дачном доме, принадлежавшем его отцу, Маркони устроил свою лабораторию. Весной 1895 года он приступил к опытам.
Гульельмо Маркони
Он испытывал то одну форму вибратора, то другую, изготовлял из цинка и жести огромные параболические зеркала, конструировал и сравнивал различные приборы для улавливания электромагнитных волн.
Так же как Попов, он прочитал в журнале Electrician сообщение Лоджа. Так же как и Попов, проделав несколько опытов, он решил: трубочка с металлическими опилками чувствительнее к электромагнитным волнам, чем искровой резонатор Герца.
Удивительно, до чего были похожи эти первые опыты Маркони на те опыты, которые одновременно с ним делал профессор Попов. Попов не знал ничего о Маркони, Маркони не знал ничего о Попове, но оба они – и русский профессор, и итальянский студент – в одно и то же время одним и тем же способом решали одну и ту же задачу. Попов заставил электромагнитные волны звонить – то же самое сделал и Маркони. У Попова молоточек звонка встряхивал стеклянную трубку с опилками – и той же работой был занят молоточек звонка в приборе Маркони. Попов соединил свой приемник с вертикальным проводом, антенной, – и Маркони тоже додумался до антенны. Все, что в лаборатории Кронштадтского минного класса изобрел профессор Попов, – все это, независимо от Попова, в далекой Италии, в деревне Понтеккио, в усадьбе Вилла Гриффоне, изобрел и молодой итальянский студент.
Он вбил в землю высокий деревянный шест, а на верхушку шеста – как шапку – надел ведро. К ведру подвесил длинный медный провод – антенну. Потом он взял самый чуткий свой прибор для улавливания электромагнитных волн – стеклянную трубочку, полную серебряных опилок и мелкой никелевой пыли. Серебряную проволоку, торчавшую из одного конца трубочки, он соединил со своей антенной, а проволочку, торчавшую из другого конца, соединил с другим проводом – с проводом, который вел к цинковому листу, глубоко зарытому в землю.
Соорудив приемную станцию, он принялся улучшать свой передатчик – вибратор, посылающий в пространство электромагнитные волны.
Опыты показали ему, что дальность передачи сигналов растет, если поставить антенну не только у аппарата, который принимает волны, но и у аппарата, который их посылает. Возле вибратора Маркони вбил в землю такой же шест, какой уже стоял возле приемника, и на него тоже надел ведро с проводом. Один шар он соединил с этой новой антенной, а другой – с зарытым в землю цинковым листом.
Проделывая опыты с этим усовершенствованным вибратором (передатчиком, как назвал Маркони свой вибратор, снабженный антенной), Маркони заметил: чем длиннее антенна, тем сильнее колеблется вокруг нее электромагнитное поле, тем дальше от нее растекаются электромагнитные волны. Антенна в два метра высоты – дальность передачи тридцать метров; антенна в четыре метра высоты – дальность передачи сто метров; антенна в восемь метров высоты – дальность передачи дошла до четырехсот метров.
Маркони убрал ведро с верхушки антенны – и дальность передачи сигналов сразу уменьшилась. Снова нацепил ведро – и дальность увеличилась снова. А что, если вместо ведра поставить на верхушку шеста большой жестяной бак? Маркони раздобыл бак емкостью в целый кубометр и поднял его к верхушке шеста.
Схема беспроволочного телеграфа Маркони
Слева – отправительная станция (передатчик): Б – батарея аккумуляторов; К – ключ для замыкания и размыкания цепи; И – индукционная катушка; В – вибратор, соединенный с антенной, поднятой на воздушном змее, и с цинковым листом, зарытым в землю. Справа – приемная станция: T – трубочка с никелевыми и серебряными опилками; Б1 – батарея, подающая в трубочку ток; Б2 – вспомогательная батарея (эту батарею включает электромагнит, который приводится в действие током, проходящим сквозь опилки); М – телеграфный аппарат Морзе, который приводится в действие током батареи Б2.
Какое расстояние теперь пройдут электромагнитные волны?
Два километра четыреста метров! Передатчик стоит на одном конце деревни Понтеккио, приемная станция – на другом. Невидимые электромагнитные волны струятся от передатчика к приемнику. И приемник безошибочно улавливает их, возвещая о них громким звонком.
Когда два километра четыреста метров были завоеваны, перед Маркони, как и перед Поповым, встал вопрос: как добыть денег для постройки мощных станций, для установки высоких антенн?
Маркони понимал: всего, чего он мог добиться самодельными своими приборами, он уже добился. Будущность беспроволочного телеграфа зависит уже не только от физиков, изучающих свойства электромагнитных волн, не только от техников, конструкторов и инженеров – она зависит от банкиров и предпринимателей, зависит от того, пожелают ли они или не пожелают финансировать его изобретение.
Обратиться к помощи государства, к министрам, к королю? Итальянец Маркони ничего не знал о судьбе, постигшей Попова, но он хорошо знал свою страну – лучше, чем Попов свою. Он понимал: Италия – отсталое государство, Италия не оценит его работы, не поверит молодому изобретателю, о котором никто никогда не слыхал. Король, генералы, министры в ответ на его просьбу только пожмут плечами. «Не станем мы бросать деньги на ветер, – скажут они, – немыслимое это дело: телеграф без проводов».
Нет, не в Италии нужно осуществлять беспроволочный телеграф, а в Англии – самой передовой, самой культурной, самой богатой стране.
В мае 1896 года Гульельмо Маркони приехал в Лондон. Он приехал не с пустыми руками – он привез ящик, в котором лежали его приборы, схемы, чертежи.
В Лондоне, на улице Сент-Мартинс-Легран, на крыше высокого дома, в котором помещалось министерство почт и телеграфов, Маркони продемонстрировал свои опыты. Он передал телеграмму с одного конца крыши на другой. При демонстрации опытов присутствовали чиновники министерства, а среди них – знаток телеграфного дела Уильям Прис, главный инженер министерства почт и телеграфов.
Чиновники остались довольны. Они уехали, ничего не сказав, но через несколько дней Уильям Прис сообщил Маркони решение министерства:
«Британское министерство почт и телеграфов не остановится ни перед какими затратами для того, чтобы осуществить план мистера Маркони».
Радио победило Ла-Манш
Маркони получил все, чего добивался. Министерство ассигновало деньги, министерство послало ему материалы, министерство предоставило ему помощников. Сам главный инженер Уильям Прис вызвался помогать изобретателю радиотелеграфа.
Со всеми своими сотрудниками Маркони отправился на Солсбери-Плейн – обширную равнину в Южной Англии. Он приступил к сооружению экспериментальных станций беспроволочного телеграфа. В свои приборы он внес важное усовершенствование: соединил антенну приемника с двумя проволочными катушками, вставленными одна в другую. Это был трансформатор, повышающий напряжение электрического тока. Пройдя сквозь трансформатор, ток усиливался в десятки, в сотни раз. Теперь уже через трубочку с опилками проходил гораздо более сильный ток, чем раньше, а потому телеграфный аппарат, соединенный с трубочкой, стал работать отчетливее.
Схема усовершенствованной приемной станции Маркони
T – трубочка с опилками; Б – батарея; m – трансформатор высокой частоты.
Благодаря трансформатору дальность передачи увеличилась. И с каждой неделей, с каждым месяцем беспроволочный телеграф завоевывал все большие и большие пространства. Миля! Две мили! Три мили! Четыре! В своей походной лаборатории Маркони работал по двадцать часов в сутки. Он ездил верхом из деревушки в деревушку, спал на складной кровати в полотняной палатке. Он конструировал и испытывал индукционные катушки, трансформаторы, вибраторы, антенны, чувствительные трубочки с металлическим порошком. И каждый месяц отчеты о проделанных опытах он пересылал в Лондон, в дом на улице Сент-Мартинс-Легран.
В январе 1897 года Уильям Прис решился обнародовать открытие Маркони. В присутствии многих известных ученых прочитал он лекцию, озаглавленную «Беспроволочный телеграф».
На другой же день отчет о лекции Приса появился в больших лондонских газетах. Еще несколько дней – и на всей земле люди только и говорили, что о молодом итальянце и о таинственных опытах, которые он ведет на равнине Солсбери-Плейн. Читатели газет помнили: в январе 1896 года по миру пронеслась первая весть о лучах Рентгена. Прошел один только год, и ученые снова удивили весь мир: изобрели способ телеграфировать без проводов и телеграфных столбов.
Все газеты поместили портрет Гульельмо Маркони и напечатали описание его приборов.
С тех пор чуть ли не каждый день газеты и журналы сообщали какое-нибудь новое известие о беспроволочном телеграфе. В феврале они сообщили, что Прис и Маркони, закончив опыты на Солсбери-Плейн, переехали в городок Пинарс, на северный берег Бристольского залива. Из Пинарса они пробуют пересылать телеграммы на острова залива и на противоположный берег. Сигналы, отправленные из Пинарса, были приняты сперва на острове Флэтхолм, в трех милях от берега, потом на острове Стипхолм, в пяти милях от берега, а потом, наконец, и в городе Уэстон-сьюпер-Мэр, на противоположном берегу Бристольского залива. Из Пинарса в Уэстон-сьюпер-Мэр доставили телеграмму электромагнитные волны, с берега на берег, пройдя над водой залива целых девять миль пути.
Сигналы, отправленные из Пинарса, были приняты сначала на острове Флэтхолм, потом на острове Стипхолм и, наконец, в городе Уэстон-сьюпер-Мэр
В июле 1897 года Маркони с триумфом вернулся в Италию. Он уже не был безвестным молодым студентом. Он был знаменитым человеком, прославленным изобретателем беспроволочного телеграфа. Не пришлось ему упрашивать министров, чтобы они соблаговолили взглянуть на его приборы, – теперь министры сами упрашивают его показать им работу беспроволочного телеграфа. И он согласился. 11, 12, 13 июля в морской крепости Специя, в форте Сан-Бартоломео, происходила публичная демонстрация опытов Маркони. В присутствии морского министра, адмиралов, чиновников министерства Маркони демонстрировал передачу сигналов беспроволочного телеграфа. Передатчик был установлен в арсенале крепости, приемник – на броненосце «Сан-Мартино». Броненосец медленно уходил в море, принимая с берега радиосигналы. И только на расстоянии восемнадцать километров связь прервалась.
Маркони на вершине славы. Торжественно встречают его в Риме, на улицах толпа кричит «Evviva Marconi!», король Умберто и королева Маргарита удостаивают его аудиенции. После короткого отдыха Маркони снова принимается за работу. Он снова едет в Англию и приступает к новым опытам. Теперь он хочет добиться передачи сигналов из Англии во Францию через пролив Ла-Манш.
На острове Уайт, близ бухты Алум, в маленькой комнате деревенской гостиницы приютилась лаборатория Маркони. Он мастерит из бумаги и шелка воздушные змеи и в ветреные дни запускает их высоко в небо. Легкий алюминиевый провод, свисающий с воздушного змея, – вот антенна его новой радиостанции. И в ветреные дни ему удается пересылать радиотелеграммы с острова Уайт на английский берег и на плывущие по Ла-Маншу суда.
Но ведь не каждый день дует ветер, а Маркони хочет посылать телеграммы каждый день. Что же делать? Как поднять к небу антенну в безветренный день? Если бы радиостанция помещалась на яхте, это было бы просто: там можно было бы привязать антенну к верхушке мачты. Но как поступить на суше? Что же, можно и на суше построить мачту – специальную мачту не для парусов, а для антенн.
И вот Маркони принимается строить мачты на суше – высокие крепкие мачты из стальных труб. Каждая мачта высотой в многоэтажный дом. К эбонитовым реям у верхушек мачт привязывает он свои антенны. И с каждой новой построенной мачтой, с каждым новым метром длины антенны растет и растет дальность приема сигналов, посылаемых станциями беспроволочного телеграфа.
Передаточная станция Маркони в Шале д’Артуа
27 марта 1899 года первая радиотелеграмма пересекла Ла-Манш. Гульельмо Маркони послал ее из французской деревушки Шале д’Артуа, в Вимрё, близ Булони. А приняли ее в Англии, на маяке Саут-Форленд.
В этот день Гульельмо Маркони беседовал с корреспондентом лондонской газеты The Times. Он сказал: «Я сегодня одержал большую победу. Я послал беспроволочную телеграмму, и она перелетела Ла-Манш. Но на этом я не успокоюсь. Для своих антенн я построю такие высокие мачты, для своих передатчиков я сконструирую такие мощные индукционные аппараты, что сигналы моего телеграфа полетят из Европы в Америку, через Атлантический океан».
Радио победило Атлантический океан
Атлантический океан в сотни раз шире пролива Ла-Манш. Тысячи километров отделяют Старый Свет от Нового, Европу от Америки.
Но трудность передачи – не только в числе километров. Есть и другая трудность, посерьезней расстояния.
Ученые люди, качая головами, говорили Гульельмо Маркони:
«Откажитесь от вашего плана, мистер Маркони. Он невыполним, он безумен. Вы делаете ошибку, непростительную даже для школьника: вы упускаете из виду форму Земли. Ведь Земля – шар, следовательно, и Атлантический океан имеет форму не плоскую, а выпуклую. Огромной водяной горой вздымается он между Европой и Америкой. Никогда электромагнитные волны не смогут преодолеть это препятствие. Никогда беспроволочный телеграф не свяжет Европу с Америкой. Откажитесь же, мистер Маркони, от вашего несбыточного плана».
Упрямый Маркони отвечал на предостережения ученых:
«Разумеется, вы правы во всем. Земля, конечно, шар. Атлантический океан, конечно, выпуклый, и я сам не представляю себе, как электромагнитные волны справятся с этим препятствием. Но пусть они попытаются, а мы с вами посмотрим, что из этого выйдет».
И он приступил к постройке мощных радиостанций – отправительной станции в деревне Полдью, в графстве Корнуолл на юге Англии, и приемной станции в Америке, в городке Сент-Джонс на острове Ньюфаундленд.
Маркони готовился к самому смелому, самому фантастическому из всех своих опытов.
Он был неспокоен. Он понимал: удастся его передача – значит, нет никаких преград для электромагнитных волн и беспроволочный телеграф завоюет океаны и материки; не удастся трансатлантическая передача – значит, беспроволочный телеграф никогда не сделается соперником проволочного и навсегда останется пригодным только для небольших расстояний, на которых еще не сказывается выпуклость Земли.
Осенью 1901 года, когда станция в Полдью была готова, Маркони отправился в Америку. Уезжая, он приказал своим сотрудникам, остававшимся в Полдью, передавать изо дня в день, в назначенный час, в одну и ту же минуту один и тот же сигнал – посылать в пространство одну и ту же букву, букву S. Маркони поставил себе цель: принять эту телеграмму в Америке, на острове Ньюфаундленд.
Приемная станция Маркони на холме Тауэр-Хилл (Сент-Джонс, Ньюфаундленд)
Неудачи долго преследовали Маркони. Для антенны приемника построил он мачту в четыреста метров высоты. Но в первый же день ее повалил ураган. Тогда Маркони решил прибегнуть к старому способу, испытанному еще в Англии, на острове Уайт: поднять антенну ввысь, привязав ее к воздушному змею. И вот воздушный змей возносит к небу алюминиевый провод в четыреста метров длины. Ежедневно поднимается змей, ежедневно ждет Маркони условленного сигнала. Но все напрасно. Пустая телеграфная лента выползает из аппарата: ни одной точки, ни одной черточки не находит на ней дежурный телеграфист.
Значит, правду сказали ученые, значит, и в самом деле электромагнитные волны не в силах преодолеть выпуклость Земли.
Но упрямый Маркони не желает сдаваться. Он пытается повысить чувствительность приемного аппарата. «Быть может, волны достигли Америки, – думает он, – но грубый приемный аппарат не воспринял их». И Маркони соединяет свою антенну не с аппаратом Морзе, а с гораздо более чувствительным прибором – с телефоном. Достаточно самым слабым электромагнитным волнам дойти до приемной станции, чтобы телефон воспринял их и дал знать об их прибытии гудком.
Ежедневно в урочный час Маркони прижимает к уху телефон: не послышатся ли теперь три коротких гудка, обозначающих долгожданную букву S?
И наконец Маркони дождался гудков. Это случилось в среду 1 декабря 1901 года. Гудки были слабые, но все же Маркони их ясно расслышал: три отрывистых коротких гудка.
Электромагнитные волны победили выпуклость Земли.
Как же это могло случиться?
Разве ученые ошиблись, разве оказалось, что Земля не кругла?
Нет, в этом ученые не ошиблись: Земля действительно круглая. Ошиблись они в другом: электромагнитные волны, распространяясь, движутся не по прямой линии, а бегут по кругу, следуя очертаниям Земли. Все дело в том, что в высочайших слоях стратосферы (на такой высоте, куда не залетал еще ни один стратостат) воздух не похож на обыкновенный наш воздух. Ультрафиолетовые лучи, испускаемые Солнцем, сообщают воздуху высоких слоев новое свойство – способность пропускать электрический ток. А ведь Генрих Герц доказал, что вещества, пропускающие ток, не пропускают электромагнитных волн. Волны отскакивают от этих веществ, отражаются от них. Значит, и от воздуха высоких слоев они тоже должны отражаться.
Отскочив от воздуха стратосферы, волны беспроволочного телеграфа падают обратно на землю. От земли они снова отскакивают и бегут опять к стратосфере. Так, от земли к стратосфере, от стратосферы к земле и снова от земли к стратосфере, зигзагами мечутся электромагнитные волны, и с каждым новым падением и взлетом они продвигаются все дальше и дальше вперед.
Маркони ничего не знал об этих свойствах высоких слоев стратосферы. В те времена никто о них не знал. Маркони попросту пошел на риск. Если бы дело не вышло, как смеялись бы люди над глупым Маркони! «Посмотрите на этого невежду, он не слыхал о том, что Земля – шар».
Но вышло иначе. Маркони добился своего: 1 декабря 1901 года трансатлантическая передача состоялась. Смеяться оказалось не над чем.
Беспроволочный телеграф приступил к завоеванию всего земного шара.
Судьба радиотелеграфа
Тридцать пять лет тому назад на берегу острова Ньюфаундленд человек принял сигнал, поданный за тысячу километров от него, на противоположном берегу океана.
Невозможное стало возможным: через тысячи верст научились люди подавать друг другу вести безо всяких кабелей и проводов.
Еще несколько лет – и люди привыкли к беспроволочному телеграфу, перестали ему удивляться, перестали считать его чудом. Ежедневно, читая газету, мы узнаем новости, переданные радиотелеграфом из самых далеких стран. Ежедневно мы слушаем по радио речи, музыку, сигналы времени, доставленные нам невидимыми и неслышными колебаниями электромагнитного поля.
Трудно поверить, что от первой трансатлантической передачи нас отделяют всего каких-нибудь тридцать пять лет.
Тридцать пять лет тому назад окончилось детство радиотелеграфа. Радиотелеграф выдержал первые испытания. Стало ясно: со временем он уничтожит все расстояния на Земле, сделает Англию соседкой Австралии, Москву соседкой Нью-Йорка, Северный полюс соседом Южного.
В те дни, когда Гульельмо Маркони, сидя у приемного аппарата ньюфаундлендской радиостанции, с трепетом ожидал первых сигналов из Полдью, над усовершенствованием беспроволочного телеграфа работали еще очень немногие. Каких-нибудь несколько человек на всем земном шаре – Попов в России, Прис, Флеминг и еще два-три сотрудника Маркони в Англии.
Но сразу же после победы над океаном все изменилось. За усовершенствование беспроволочного телеграфа взялись тысячи инженеров, ученых, изобретателей. В течение нескольких лет возникли новые мощные радиостанции, были изобретены новые аппараты для испускания и для приема электромагнитных волн. Еще несколько лет – и физики изобрели способ передавать по радио не только сигналы азбуки Морзе, но и звуки человеческой речи. Аппараты отправительной станции улавливают колебания воздуха, созданные голосом человека, и превращают их в колебания электромагнитного поля. Аппараты приемной станции улавливают колебания электромагнитного поля и превращают их снова в колебания воздуха – человеческий голос.
Так наряду с радиотелеграфом возник радиотелефон.
До мировой войны радиостанций и радиоприемников во всем мире было еще очень немного. Несколько мощных радиостанций в разных странах Европы да маленькие радиостанции на пароходах – вот и все.
И только после войны радио получило широкое распространение и прочно вошло в человеческую жизнь.
Во время войны люди узнали на опыте: проволочный телеграф ненадежен. Проволоку всегда можно перерезать, телеграфные столбы повалить – и вот уже телеграмма затерялась в пути. Радио – дело другое: электромагнитные волны нельзя задержать по дороге. Даже через вражескую территорию доставят они по назначению вверенную им телеграмму.
В 1919 году, 21 марта, Венгрия стала советской республикой. На другой день, в пять часов вечера, московская радиостанция получила беспроволочную телеграмму:
«Венгерская советская республика просит товарища Ленина к радиоаппарату».
Через несколько минут московская радиостанция ответила:
«Ленин у аппарата. Прошу к аппарату товарища Белу Куна».
Через головы врагов коммунисты Венгрии вели переговоры с коммунистами Москвы.
Прошло еще несколько лет, и радиотелефон стал самым обычным предметом обихода: громкоговоритель, наушники, детекторный приемник появились чуть ли не в каждой городской квартире.
Осенью 1920 года в американском городе Питсбурге известная электротехническая фирма «Вестингауз» оборудовала радиостанцию совершенно нового типа. Это была первая в мире широковещательная радиотелефонная станция: она предназначала свои радиопередачи не для отдельных мощных радиостанций, а для тысяч маленьких радиоприемников. 2 ноября 1920 года диктор новой радиостанции прочитал перед микрофоном сообщение о числе голосов, поданных за Гардинга и Кокса – двух кандидатов на пост президента Соединенных Штатов Америки. Это сообщение было первой в мире широковещательной радиопередачей. Вскоре питсбургская радиостанция передала по радиотелефону речь новоизбранного президента Гардинга, отчет о состязании игроков-бейсболистов, проповедь пастора Ван Иттена, курсы биржевых бумаг и застольные спичи на банкете финансистов.
Сотни и тысячи людей слушали передачу питсбургской радиостанции, сидя дома у своих радиоприемников. Это были первые в мире радиолюбители.
Вслед за Соединенными Штатами завели у себя радиовещание и другие страны. 21 августа 1922 года приступила к работе московская радиовещательная станция – первая в РСФСР и одна из первых в Европе.
Эта радиостанция была построена по распоряжению Владимира Ильича Ленина. 27 января 1921 года Ленин подписал декрет о создании целой сети радиотелефонных станций по всей стране. Не для извещений о курсах биржевых бумаг, не для передачи речей пасторов и финансистов были предназначены советские радиостанции. «Эти работы имеют для нас исключительно важное значение, – писал Владимир Ильич в письме от 11 мая 1922 года, – ввиду того, что их успех принес бы громадную пользу агитации и пропаганде».
С тех пор как были написаны эти слова, прошло почти пятнадцать лет. Радиофикация нашей страны, начатая Лениным, сделала огромные успехи. В Москве построена пятисоткиловаттная радиостанция – самая мощная радиостанция в мире. Сотни тысяч людей во всех уголках Советского Союза ежедневно принимают радиопередачи. По радио слушают научные лекции, по радио слушают речи вождей, по радио слушают концерты, по радио проверяют часы, под команду радио занимаются физкультурой, по радио узнают политические новости прежде, чем они появятся в газете.
С каждым годом совершенствуется радиотелефон: звуки человеческого голоса и звуки музыки он передает все внятнее и чище; с каждым годом совершенствуется и радиотелеграф – и нет уже такого расстояния на Земле, которого он не мог бы преодолеть.
В августе 1929 года советская полярная экспедиция, отправившаяся на Землю Франца-Иосифа, обменивалась радиотелеграммами с «Маленькой Америкой» – полярной станцией, которую устроил в Антарктике американский полярник адмирал Берд. На Северном полюсе в это время стояло светлое полярное лето, на Южном – темная полярная зима. Советский радист вел длинный разговор по радио с радистами экспедиции Берда. Арктическая экспедиция приветствовала антарктическую, пожелала ей удачи.
Сто восемьдесят градусов дуги меридиана, двадцать тысяч километров – вот расстояние, отделяющее Арктику от Антарктики. Электромагнитные волны безо всяких задержек преодолели двадцать тысяч километров.
Сбылась мечта Гульельмо Маркони: электромагнитные волны завоевали весь земной шар.
Но и на этом не кончается история радио.
Ученые, инженеры, изобретатели не удовольствовались тем, что электромагнитные волны переносят на расстояние сигналы азбуки Морзе и звуки человеческой речи. Они поручили электромагнитным волнам еще более трудное дело: дать людям возможность не только слышать, но и видеть друг друга за сотни и тысячи верст.
Чувствительный фотоэлемент на отправительной станции превращает падающий на него свет в переменный электрический ток. Электромагнитные волны, созданные этим током, летят с отправительной станции на приемную. Специальные усилители усиливают принятые колебания, лампочка, наполненная газом неоном, превращает их снова в свет.
Глядя на экран приемного аппарата, можно из Ленинграда увидеть Красную площадь в Москве, из Нью-Йорка – Эйфелеву башню в Париже, можно, находясь в Лондоне, помахать рукой приятелю, стоящему у своего телевизора в Калькутте.
Так наряду с радиотелеграфом и радиотелефоном возникло телевидение.
Но и этим не удовольствовались инженеры и ученые. Они возложили на электромагнитные волны новую обязанность: управлять на расстоянии механизмами и аппаратами.
В 1934 году амстердамская судостроительная верфь построила новый пароход «Блумфонтейн». Пароход строился по заказу Южно-Африканского Союза[40].
Когда пароход был построен, председатель кабинета министров Южно-Африканского Союза пожелал сам совершить церемонию спуска нового судна на воду. Но ехать для этого из Южной Африки в Амстердам он считал совершенно излишним.
Он поступил иначе. Он воспользовался приборами, позволяющими управлять любой машиной, любым аппаратом издали, на расстоянии.
Были установлены два таких прибора: один – во дворце кабинета министров в Претории, другой – на судостроительной верфи в Амстердаме.
Министр нажал кнопку, и электромагнитные волны добежали от передатчика к приемнику, с Южного полушария Земли на Северное, из Претории в Амстердам. Добежав до Амстердама, электромагнитные волны вызвали в приборах приемника электрический ток, усилительные аппараты увеличили напряжение тока во много раз – и огромный пароход, покоряясь силе, медленно пополз по наклонной плоскости в воду.
Во всех странах мира инженеры и изобретатели работают теперь над усовершенствованием телемеханики. Работают над телемеханикой также и ученые в СССР.
И кто знает, какую еще службу сослужат людям электромагнитные волны, открытые, исследованные, покоренные Феддерсеном, Герцем, Поповым, Маркони?
80 лет спустя
Последняя книга Матвея Бронштейна
Заканчивая рассказ об изобретении радио, автор упомянул телевидение и телемеханику. В 1930-е годы телевизоров простые люди еще не видывали. А нынешних телезрителей не удивить и радиоуправляемым марсоходом, работающим за сотни миллионов километров от Земли. Вот уж поистине телевидение и телемеханика. Ведь греческое слово “теле” означает “далеко”. Да что там сотни миллионов километров! Современная радиотехника покорила расстояния в миллиарды раз большие, и астрономы регулярно получают “радиограммы” из других галактик. Астрономические радиоприемники – огромные чаши радиотелескопов – теперь нередко показывают телезрителям.
Вряд ли стоит говорить подробнее о счастливой судьбе радиотехники, первые шаги которой описал Матвей Бронштейн. Судьбу самой повести, однако, счастливой не назовешь. Ее опубликовали в детском журнале “Костер” в 1936 году. И, подобно историям открытия гелия и рентгеновских лучей, история изобретения радио должна была выйти отдельной книжкой. Над ней работали автор и редактор, обдумывая и проверяя на слух каждое слово, ее заботливо оформил художник, над ней потрудились наборщик, корректор и печатник. Книга была почти готова, оставалось только “надеть” переплет, но… Весной 1937 года весь тираж – десятки тысяч экземпляров – был уничтожен.
Что же случилось? Чем эта книга оказалась плоха?
Свою последнюю повесть Матвей Бронштейн начал с вопроса “Кто и когда изобрел радио?”. Человек, незнакомый с жизнью науки, может подумать, что ответить на этот вопрос легко: достаточно назвать имя изобретателя и дату. Такого у Бронштейна не найти. Он ответил целой книгой, и даже этот многостраничный ответ не полон. Например, световой микросекундомер Феддерсена, с которого начинается рассказ, тоже возник не на пустом месте. Тридцатью годами ранее один английский физик предложил использовать вращающееся зеркало как часы, чтобы измерить скорость “распространения электричества” по проводам. В истории мировой науки открытия опираются на предыдущие, даже когда опровергают их.
Великий Ньютон когда-то сказал: “Если я видел дальше других, то лишь потому, что стоял на плечах гигантов”. Плечи предшественников ощущают “под ногами” все далеко видящие.
В науке сделать шаг вперед можно, лишь заново пройдя весь прежний путь, на преодоление которого первопроходцы потратили свои жизни. Но понятия, опыты и просто удобные обозначения, выстраданные предшественниками, помогают пройти этот путь гораздо быстрее.
Наука – дело коллективное. Без сотрудничества ученых разных времен и народов современная наука попросту невозможна. Необходимость такого сотрудничества, однако, неочевидна для тех, кто, сам наукой не занимаясь, берется о ней судить. Такие люди, получив власть, много чего могут натворить, прикрываясь словами о любви к родине. В фашистской Германии доказывали превосходство “истинно германской” науки и очищали ее от “чужеродных влияний”. В истории нашей страны также был период, когда требовалось любой ценой в различных областях науки и техники находить российских первооткрывателей всего – от велосипеда до закона сохранения энергии.
В 1937 году такого начальника назначили руководить издательством, в котором книгу Матвея Бронштейна подготовили к выходу. И новому начальнику книга решительно не понравилась. Ведь если верить автору, российский изобретатель Александр Попов работал не в гордом одиночестве, а опираясь на достижения физиков других стран. И уж совсем немыслимо, чтобы два человека в разных странах, практически одновременно и независимо друг от друга, сделали одно и то же открытие! Ясное дело – один украл у другого. И столь же ясно, кто у кого.
Начальник незамедлительно вызвал к себе автора и потребовал “исправить” книгу. Бронштейн вначале попытался объяснить, что подобные совпадения в науке случаются, поскольку все физики изучают одну и ту же природу и читают одни и те же статьи. Если Жансен и Локьер порознь открыли желтую гелиевую линию, почему же Попов и Маркони не могли порознь изобрести радиосвязь?!
Однако никакие доводы начальника совершенно не интересовали. Ему надобно было одно: в книге следует написать, что радио изобрел российский ученый, в одиночку. Если даже и нет доказательств, настоящий советский патриот любой ценой должен отстаивать первенство отечественного изобретателя. Так и сказал.
Лишь тогда Матвей Бронштейн понял, что дело совсем не в том, знает ли этот начальник, как развивается наука, – ведь он требовал солгать во имя “любви к родине”. Бронштейн встал и заявил, что это патриотизм фашистский и что участвовать в изготовлении фальшивок он не намерен. И ушел.
Книгу уничтожили, превратив тираж в груду бумажных полосок. А через несколько месяцев уничтожили и самого тридцатилетнего автора. Его арестовали в августе 1937 года и казнили в феврале 1938-го, в ленинградской тюрьме. В те годы миллионы граждан нашей страны стали жертвами безумного террора.
Сохранился лишь первый вариант повести об изобретении радио, опубликованный, как и предыдущие повести Матвея Бронштейна, в журнале “Костер”. Текст книжного издания “Солнечного вещества” заметно изменился по сравнению с его первой версией. Наверняка и книга об истории радио была еще интересней, чем уцелевшая журнальная версия.
На письменном столе Матвея Бронштейна рядышком лежали очень разные рукописи. Одни, посвященные проблемам физики Вселенной и квантовой гравитации, были доступны лишь считаным его коллегам. Другие предназначались всем любознательным читателям от 12 до… 120 лет.
И теоретической физикой, и рассказами о научных открытиях Матвей Бронштейн занимался с полной отдачей. Собственный опыт физика помогал ему, писателю, рассказывать о главном в жизни науки – о смелом изобретательном поиске вместе с исследователями всего мира, о настойчивых размышлениях, о честном отношении к успехам и неудачам.
Жизнь и судьба Матвея Бронштейна и Лидии Чуковской
Картинки из жизни[41]
Детство и юность Матвея Бронштейна[42]
Семью, в которой родились братья-близнецы Матвей и Исидор Бронштейны 2 декабря 1906 года, можно назвать обыкновенной семьей провинциальной интеллигенции в черте оседлости, за пределами которой в царской России евреям позволялось жить только при особых условиях, в частности при наличии высшего образования. Отец, выросший в семье мелкого торговца, смог окончить гимназию (в украинском городке Немирове) и медицинский факультет Киевского университета. Мать систематического образования не получила, умела лишь читать и писать. Добрая, от природы очень деликатная, она посвятила свою жизнь заботам о муже и детях. Детей в семье было трое. У братьев еще была сестра Михалина, старше их на четыре года. Когда родились мальчики, семья жила в Виннице – уездном городе в центральной части Украины. Здесь же прошли первые девять лет их детства. Самые сильные впечатления были связаны с книгами и с событиями духовного взросления.
Отец, хоть и получил высшее образование, наукой и литературой интересовался мало, мать была целиком поглощена благоустройством семейного быта. Заботой отца, не испытывавшего особых трудностей в воспитании своих не по годам тихих и любознательных мальчиков, было лишь регулярно снабжать их книгами, среди которых встречались и подарочные издания, посвященные славе русского оружия, и книги о путешествиях, о звездах и так далее.
Благодаря своему образованию и в соответствии с духом того времени отец был совершенно равнодушен к религии. В домашней жизни религиозные обычаи предков игнорировались. Об этом, в частности, свидетельствует “нестандартность” имен, полученных детьми. Матвея дома с самого детства звали Митей. Так его впоследствии называли и близкие друзья, к удивлению всех, кто впервые слышал, что Матвей и Митя – один человек.
Размеренная и устроенная (а по детским воспоминаниям – “серая и скучная”) жизнь семьи была прервана в августе 1914 года. С самого начала войны отец, как врач, был мобилизован в армию (и вернулся через четыре года). Положение семьи значительно ухудшилось, и в 1915 году мать с детьми переехала в Киев, к своему отцу, который служил управляющим в доме богатого купца.
Дед был человеком религиозным и, обнаружив безбожность воспитания мальчиков, принялся наставлять их на путь истинный. Перед братьями возникла первая проблема мировоззренческого характера. Ее решение стало важным событием их духовной жизни, и опиралось оно на эксперимент, который заключался в следующем. Надо было встать в центре комнаты и громко крикнуть: “Бог – дурак!” Если богохульника тут же не разразит гром небесный, значит, это вовсе не богохульство, а просто проверка – рискованная, но зато прямая. Конечно, без теоретического – “теологического” – анализа, сам по себе эксперимент мало в чем может убедить, даже если теологу-экспериментатору нет еще тринадцати лет. И умственное напряжение, с которым мальчики самостоятельно выработали убеждение, что “бога нет”, запомнилось надолго. А если человек способен сам решать подобные сложные проблемы, то авторитет собственного деда, даже освященный многовековой традицией, значит немного. И деду пришлось оставить внуков в покое. Тем более что никаких других поводов для недовольства мальчики не давали. За ними почти не водилось детских шалостей, они любили читать и читали запоем.
Братья учились дома и сдавали экзамены в гимназии экстерном. Занимались по книгам, домой приходила только преподавательница французского языка. Успешно сдаваемые экзамены за первые три класса заметного места в их жизни не занимали. Гораздо более сильные впечатления дарил мир, открывающийся в книгах.
В 1917 году вихрь истории смел социальный уклад старой России. Революция перестраивала все сферы жизни общества, но не сразу гимназию заменила советская “единая трудовая школа”. Киев по очереди занимали войска Германии, гетмана Скоропадского, Директории, Петлюры, Деникина… Окончательно советская власть в Киеве установилась только летом 1920 года.
Но и в школу нового типа братья не ходили. Они уже привыкли самостоятельно извлекать знания из книг. Научились справляться с потоком идей и фактов из разнообразных изданий, подобранных не педагогом, а самими юными книгоучками.
Грандиозные события, о которых рассказывалось в книгах, не шли ни в какое сравнение с событиями обыденной жизни. Возраст мальчиков и семейный уклад оберегали их от происходящего за стенами дома. Пищу для ума и души они находили в книгах. Интересней всего им казалась История Людей и все то, что Люди – с увлекательными приключениями – старались понять и изобрести. Узнавать, как устроена Природа, было несравненно занятнее, чем безо всякого умственного напряжения любоваться небом и цветами. Природа состояла из звезд, планет, кристаллов, атомов, электричества.
Только позже, после того как Митя в какой-то мере утолил жажду знаний, он стал замечать в природе и другое. Проснулось чувство, не разбуженное в детстве, заслоненное гораздо более сильными страстями. И он начал учиться отличать сосну от ели и овес от пшеницы. Захотел уметь грести, ездить на велосипеде… Это оказалось тоже очень интересным. А тогда, в самом начале 1920-х годов, души мальчиков были целиком заполнены желанием узнать, понять. Для другого просто не оставалось места.
Что же они тогда читали? Вначале – все, что попадалось: от истории Египта до теории множеств. Будущая энциклопедическая образованность Матвея свое начало брала с этого вольного плавания в море книжных знаний. Такие путешествия без карты и компаса кого-то могли бы сделать лишь всезнайкой, слышавшим понемногу обо всем. Но Мите, с его интеллектом, великолепной, пожалуй, даже феноменальной памятью и силой духа, такие кругосветные плавания шли на пользу. Он узнавал многое об очень многом.
Разнообразие интересов со временем не уменьшалось, но мальчики, быстро умневшие от книг и вызванных ими бесед, нащупывали каждый свою дорогу. Эти дороги начинали расходиться. На Митиной все чаще возникали книги по физике и астрономии.
Книги попадались очень разные. Дореволюционные казались изданными несколько веков назад: роскошные переплеты с золотым тиснением, плотная бумага, гравюры. На одной из таких гравюр был изображен молодой человек в элегантном камзоле, с локонами до плеч. Сидя на изящной скамейке в яблоневом саду, он задумчиво смотрел вдаль, подперев голову. Вдали висела Луна, а вблизи – яблоко. Человек этот был, разумеется, Исаак Ньютон. Он смотрел на Луну, на срывающееся с ветки яблоко и размышлял над тем, почему яблоко падает на землю, а Луна – нет. Автор книги легким французским слогом рассказывал, как в результате этих размышлений Ньютон открыл знаменитый закон всемирного тяготения. Как понял, что и Луна упала бы на Землю, не будь у нее огромной скорости. Упала бы, по собственноручным расчетам автора, через 4 дня 19 часов 54 минуты 57 секунд. “Мы предоставляем читателю судить о том, как отразилось бы на Земле и на ее обитателях падение такого громадного шара с такой ужасной высоты”, – закончил главу автор.
О всемирном тяготении Митя читал и в книгах совершенно иных, напечатанных порой на газетной, быстро желтеющей бумаге, вовсе без картинок и в жиденьких переплетах. Но в этих книжках, изданных в Петрограде, Одессе, Берлине (советские книги печатались тогда и в Берлине), о всемирном тяготении, или о гравитации, говорилось уже совсем по-другому. В них рассказывалось о двумерцах, путешествующих по поверхности шара, о кривизне пространства и времени, о том, что по теории Эйнштейна возможна ситуация, когда человек, глядящий в достаточно зоркий телескоп прямо перед собой в пустоту, видит собственные уши. Революционные физические теории, радикально преобразующие представления о пространстве, тяготении, атомах, свете, легко сопоставлялись с революционными социальными изменениями. В некоторых книжках даже чересчур легко.
Но где же эти ненасытные читатели брали книги? Домашняя библиотека исчерпалась быстро. На развалах у букинистов книги по точным наукам были далеко не в почете. Да и денег на покупку книг в семье не хватало. Поэтому главным источником знаний служили библиотеки, в 1921 году – Городская публичная библиотека, впрочем, до того момента, пока изменение правил не закрыло ее для слишком юных читателей. Это изменение застало Митю за чтением “Популярной астрономии” Фламмариона, фрагмент которой пересказан выше. Книгу пришлось дочитывать в библиотеке Академии наук, где юный возраст читателя не служил препятствием.
Письмо Исидора Петровича Бронштейна Г. Е. Горелику о фотографиях брата. Из личного архива Г. Е. Горелика.
Но книги книгами, а для шестнадцатилетних юношей настала пора позаботиться о своем жизненном положении – приобрести профессию. В 1923 году братья поступили в электротехникум, однако уже в следующем году были вынуждены его оставить – заработка отца не хватало на содержание семьи. Несмотря на свое мелкобуржуазное происхождение, он был начисто лишен способностей к частной практике. Поэтому довольствовался службой в государственном медицинском учреждении и, соответственно, небольшим окладом. Техникум братья покинули без сожаления: инженерно-технических склонностей у них не обнаружилось. Они пошли работать на завод.
Человек в семнадцать лет, однако, живет не только “насущными” заботами, и братья продолжали искать свои пути. А они впервые начали расходиться зримо. Собственно, некоторые признаки этого проявлялись и раньше. Как-то незаметно Матвей стал решительно обгонять брата в точных науках. Случайно выяснилось, что Матвей знает тригонометрию, которая Исидору была совершенно неизвестна. Так было и в других физико-математических областях. В 1924 году Матвей узнал, что при университете действует кружок любителей физики, и стал его посещать.
А Исидор, стремясь побыстрее встать на ноги, поступил на курсы стенографии, вскоре придумал некоторые усовершенствования этого ремесла и уже в 1925 году совместно с несколькими преподавателями стал автором литографированного “Практического курса стенографии”. В 1926 году поступил в Киевский институт народного хозяйства, желая заняться математизацией экономической науки. И до пенсии работал экономистом в киевских государственных архитектурных мастерских, занимаясь планами градостроительства.
Исидор Петрович считал, что талантами брат несравненно превосходил его. Но и его собственная незаурядность была очевидна. Он читал на десяти языках. Очень любил украинский язык. В 1941 году была издана книга, переведенная им с русского на украинский. Он удивительно хорошо для неспециалиста ориентировался в физике, математике и их истории. Обширные интересы, далеко выходящие за пределы точных наук, отражала его огромная библиотека: в его небольшой комнате коммунальной квартиры насчитывалось около двадцати тысяч книг. Книги по истории, филологии, русская классика вместе с книгами по физико-математическим наукам образовывали мир, в котором он жил.
С детства он страдал тяжелой формой заикания. Оно передалось и Матвею, у которого, однако, после лечения в 1922 году почти полностью исчезло. А у Исидора Петровича это нарушение речи осталось и наложило отпечаток на всю его жизнь, препятствуя живому общению с людьми (он вынужденно предпочитал переписку), мешая ему делиться духовными богатствами с другими. Своей семьи он не завел. Общаясь с ним, нельзя было не ощутить светлую его душу, по-детски наивное и доброе отношение к людям. Он был деликатен, но не уклонялся от того, чтобы высказать свое мнение.
Незаживающую рану нанесло “исчезновение” брата у него на глазах. В августе 1937 года Матвей приехал в Киев навестить родных. Исидор Петрович, вопреки всякому здравому смыслу, не мог простить себе, что не назвался Матвеем, когда ночью 6 августа пришли арестовывать брата…
Начало пути в физику[43]
Осенью 1924 года Матвей Бронштейн начал посещать “Физическую секцию Киевского студенческого кружка исследователей природы”. Его создателем и руководителем был молодой физик Пётр Саввич Тартаковский. Кружок был близок тогдашним “семинарам повышенного типа”, на которых студентов готовили к научной работе. Матвей формально не имел даже среднего образования, но фактически уже обладал достаточными знаниями для начала научной работы.
Спустя десять лет в автобиографии он указал, что “теоретической физикой начал заниматься еще до поступления в университет, сперва в Киеве – под руководством П. С. Тартаковского”. По рекомендации Тартаковского он получил возможность заниматься в профессорском зале университетской библиотеки, где были прекрасные условия для работы: свой стол, на котором дожидались оставленные книги, и – немаловажное по тем временам обстоятельство – в зале этом всегда было тепло.
В кружке обсуждались и темы, относящиеся к классической физике (например, динамика бумеранга), и самые актуальные вопросы физики того времени. По-видимому, Тартаковский очень быстро обратил внимание на новичка: всего через несколько месяцев – в январе 1925 года – “Журнал Русского физико-химического общества” получил первую статью Бронштейна “Об одном следствии гипотезы световых квантов”. В том же году две его статьи опубликовал ведущий немецкий журнал Zeitschrift fr Physik, в 1926 году – еще три статьи.
В 1927 году автор статьи “Физика на Украине в 10-ю годовщину Советской Украины” указал: “Из теоретических исследований можно еще отметить публикации М. Бронштейна (молодого киевского физика, позже переехавшего в РСФСР). Он рассматривал вопросы о непрерывном рентгеновском спектре, о квантовой теории эффекта Лауэ и о движении электронов около неподвижного центра поля”[44].
Молодой физик переехал в РСФСР, а точнее в Ленинград, в 1926 году, видимо, по совету Тартаковского. Теоретическая физика в Кеве была все же довольно провинциальной, и Матвею Бронштейну стало в ней тесно.
Евгения Пайерлс (Каннегисер) о Матвее Бронштейне
Постараюсь написать Вам все, что я помню о Матвее Петровиче. Я познакомилась с ним ранней весной, по-моему, 1927 года. Стояли лужи, чирикали воробьи, дул теплый ветер, и я, выходя из лаборатории где-то на Васильевском острове, повернулась к маленькому ростом юноше, в больших очках, с очень темными, очень аккуратно постриженными волосами, в теплой куртке, распахнутой, так как был очень неожиданно теплый день, и сказала: “Свежим ветром снова сердце пьяно…”
После чего он немедленно продекламировал все вступление к этой поэме Гумилёва[45]. Я радостно взвизгнула, и мы тут же, по дороге в университет, стали читать друг другу наши любимые стихи. И, к моему восхищению, Матвей Петрович прочитал мне почти всю “Синюю звезду”[46] Гумилёва, о которой я только слышала, но никогда ее не читала.
Придя в университет, я бросилась к Димусу и Джо – в восторге, что нашла такого замечательного человека. Все стихи знает наизусть и даже “Синюю звезду”! Вот как Матвей Петрович вошел в круг “Джаз-банда”[47].
Письмо Евгении Николаевны Пайерлс (Жени Каннегисер) Г. Е. Горелику, 9 марта 1984 г. Из личного архива Г. Е. Горелика.
“Джаз-банд” выпускал Physikalische Dummheiten [рукописный журнал “Физические глупости”], которые читались на семинаре в университете, и вообще нахально развлекался по поводу наших учителей. Джо, Димус и Дау были гораздо дальше остальных как по способностям, так и по знанию физики и разъясняли нам все новые увлекательные открытия квантовой механики. Аббат (Матвей Петрович) довольно быстро догнал Дау и Джо, он был очень хороший математик.
Я помню его, смотрящего через очки, которые у него почти всегда сползали на кончик носа. Он был исключительно “цивилизован”. Не только в том смысле, что он все читал, почти обо всем думал, но для очень молодого еще человека он был необыкновенно деликатен по отношению к чувствам и ощущениям других людей, очень благожелателен, но вместе с тем непоколебим, когда дело шло о “безобразном поведении” его друзей.
Не помню, кто его назвал Аббатом, но это имя к нему очень шло[48]. Благожелательный скептицизм, чувство юмора и почти универсальное понимание.
Автобиография Матвея Бронштейна
Читать бесплатно другие книги:
