Смерть по вызову Троицкий Андрей
Максименков подозвал официанта, рассчитался за ужин.
– Я уже говорил: всем журналистам нравится играть в детективов. Но хватит впадать в детство. Кстати, Дима, вы неважно выглядите.
– Я простудился, – вздохнул Ларионов.
Максименков встал, протянул Ларионову руку.
– А я ещё немного посижу, а потом в редакцию. Ирошников будет звонить.
Ларионов заказал пива, выпил ещё и еще, но на душе легче не стало. Он сидел на жестком неудобном стуле и шепотом жаловался на жизнь самому себе. Больше жаловаться было некому.
* * *
Максименков вышел из закусочной и, не обращая внимания на месиво из талого снега и грязи, весело прошагал полквартала, свернул в узкий горбатый переулок и впотьмах чуть не натолкнулся на радиатор автомобиля, с выключенными габаритными огнями стоявшего прямо на тротуаре. «Эко меня заносит после пива», – проворчал Максименков, распахнул переднюю дверцу и, усевшись рядом с водителем, шумно выпустил изо рта воздух.
– Фу, кажется, ноги промочил, – сказал он.
– Вам ли жаловаться, – покачал головой Егоров. – Битых два часа просидели в пивной, в уюте и чистоте, ели-пили, а мне даже бутерброда не принесли. Ведь не принесли?
– Не принес, – Максименков испытал укол совести. – Но как бы я объяснил этот бутерброд Ларионову? Дескать, вот беру бутерброд собаку бродячую покормить.
Юрист, помянув собаку, боязливо покосился на Егорова.
– Расскажите, как дела, – попросил тот.
– Отлично, – Максименков остался доволен собой и ждал похвалы. – Просто прекрасно. Ларионов обрадовался этим билетам до Питера, как ребенок. Действительно, в их положении это блестящий выход, просто блестящий. Поэтому и наживку заглотили без колебаний. Между Ларионовым и Ирошниковым все окончательно обговорено. В воскресенье Ирошников девятнадцатичасовым поездом отправляется в Питер. Я набрехал, что на вокзале его встретит мой товарищ, поселит в пустующей квартире, даже с работой поможет. Он только не в восторге от того, что Ирошников стал евреем.
– Это уж какие документы достали. Пусть спасибо скажет, что не стал по паспорту негром.
– Это конечно, конечно, благодарен должен быть, свинья, а он ворчит не по делу, – Максименков расстегнул все пуговицы дубленки, стеснявшей движения. – Но все сработало – это главное. Все от безысходности. Правильно говорят, бедному человеку можно не то, что гнилую автомашину, штопаный презерватив продать можно. Он останется доволен. Только тут безысходность иного свойства.
Закончив сложное философское постороение, Максименков взглянул на Егорова. Тот сидел мрачный, будто и не слышал ничего.
– Ларионов мне верит, как отцу родному, – продолжал адвокат. – А ещё журналист, такой лопоухий. Эх, горемыка. Правда, и журналист он паршивый и газетенка его паршивая. Вера говорит, эту газетку без чувства брезгливости и в руки не возьмешь. Кстати, знаете новость, совершенно сногсшибательную? Романов решил выкупить у этих проходимцев, Чемоданова и Пахова Федора Михайловича, долю Майкла Волкера. Отозвал заявления из арбитража и уголовного суда и уже часть денег перевел этим проходимцам и ворам. Вы представляете? Ничего глупее просто придумать нельзя.
Егоров молча кивнул.
– Романов говорит: в одной берлоге с ними все равно не ужиться, – продолжал Максименков. – И судиться не хочет, говорит, что это дело не имеет перспективы. Мол, только его грязью обольют с ног до головы, погубят репутацию честного бизнесмена, во всех грехах обвинят, всех собак повесят и так далее. Короче, кипеша на суде он тоже боится. Да, взяли Романова в оборот, – Максименков хихикнул. – Смотреть на него жалко, ходит боком, как ощипанная курица. Вы понимаете, все это между нами.
– Понимаю, – кивнул Егоров.
– Нет, я бы на поводу у этих бандитов не пошел, – заявил Максименков. – Но Романов стал сам на себя не похож, все дочка. Много она из отца крови выпила. И он пошел по пути наименьшего сопротивления, по самому плохому пути, – Максименков перевел дух, снял меховую шапку и положил её на колени. – До дома меня подбросите? Или хоть до проспекта, там я машину возьму.
– Довезу до дома.
* * *
Егоров рванул машину с места, вырулив из темного переулка на освещенную улицу. Из-под покрышек разлетелся шлейф талого снега и грязи.
– Вот и отлично, – юрист взъерошил слипшиеся под шапкой волосы. – А вы бы как поступили на месте Романова? Наверняка не стали платить этим жуликам?
– Я не принимаю решений, я простой служащий, – ответил Егоров.
– Но ведь собственное мнение у вас есть? – настаивал адвокат.
– А на кой оно мне нужно, собственное мнение?
– Ясно, – вздохнул Максименков, настроившийся после пива на душевный разговор. – А если не секрет, зачем вы так усложнили ситуацию с Ирошниковым? Этот паспорт, военный билет, отъезд в Питер? Слишком сложно.
– В Москве мы могли выслеживать Ирошникова неделями. И добились одного – нас бы обставила милиция. А сейчас мы прилагаем минимум усилий. Через Ларионова подсовываем Ирошникову липовые документы и билет в Питер. И нам теперь точно известно место, где будет находиться Ирошников и время. Другой билет в это же купе получит Воронин. Из Москвы выезжает человек, а до пункта назначения не добирается. Все просто, как видите. А Ларионов, он как муравей на ладони, он на виду и всегда его можно прихлопнуть второй ладонью.
– Вот его бы я прихлопнул в первую очередь, – завертелся на сидении адвокат. – И с каким бы удовольствием я это сделал, ох.
– Чужими руками, – фыркнул Егоров.
– Ну, у вас свой профиль работы, у меня свой, – Максименков поднял плечи кверху и, не подумав, объявил. – Ларионов сказал, что он простудился.
– Надо же какой сюрприз – Егоров хохотнул. – Есть одно универсальное лекарство, которое лечит от всех болезней сразу.
– Какое-то новое? – Максименков тупо смотрел вперед себя.
– Лекарство очень даже старое, – Егоров помрачнел ещё сильнее. – Это насильственная смерть. Избавляет от нищеты, насморка, несчастной любви, угрызений совести и даже от мандавошек.
Максименков поморщился, он не переносил разговоров о физическом насилии, при виде крови к его горлу подступал тошнотворный кислый комок. Адвокат постарался перевести разговор в другое русло.
– Вот мы сейчас проезжаем эти старые московские дома, – сказал он. – Я ведь вырос в этих дворах. Сколько воспоминаний, сколько ностальгических мыслей. Боже мой, кажется, только вчера все это было. Поздней весной, когда дети ещё не разъезжались из города, мы с мальчиками играли в «казаки-разбойники». А с девочками в «веревочку», в «ручеек».
– Очень трогательно, – сказал Егоров. – А я почему-то думал, что вы уже с раннего детства играли в юристов. Надевали на свой нос очки без стекол и вслух читали мальчикам и девочкам Гражданский и Уголовный кодекс. Интересная, захватывающая игра.
– Тут нет ничего смешного, – надулся Максименков.
– А хотите знать подробности? – вдруг спросил Егоров. – Хотите знать, что случится с Ирошниковым в поезде?
– Ни Боже мой, – Максименков даже зажмурил глаза. – Я не хочу знать, могу, правда, предположить. Все будет похоже на самоубийство. Или ограбление. Ведь так?
– Ясно, что не на сказку, – ответил Егоров.
Он уже не первый раз ловил себя на том, что не без удовольствия пугает впечатлительного Максименкова. Несколько минут Егоров боролся с желанием снова пугнуть адвоката, но быстро сдался.
– Воронин станет действовать шилом, – сказал Егоров – Шило – оружие профессионалов. Надо точно знать, в какое место и как ударить. Нужно с первого раза попасть в сердце или в спинной мозг. На теле остается капелька крови – всего-то в руках дилетанта шило вещь бесполезная, совершенно никчемная, – Егоров вырулил на проспект, перестроился в левый ряд и прибавил газу – Я почему вам об этом рассказываю? Вы все-таки в деле. Значит, должны знать детали, хотя бы некоторые.
– Нет, не хочу, – всплеснул руками Максименков. – Если вы не замолчите, я выйду из машины.
– Прямо на ходу?
– Хоть на ходу
– И вас переедет грузовик, что мчится за нами по параллельной полосе. Это тяжелый грузовик. От вас останется отбивная в штанах. И, главное, Романов будет очень недоволен вашей гибелью. Скажет: в такое ответственное время мой юрист решил шутки шутить, из машины прыгать на ходу.
– Но я не хочу ничего слушать…
– Ладно, а то ночь скоро, не заснете, – сжалился Егоров. – Я думал, у адвокатов нервы покрепче. А вам не жалко этого парня Ирошникова?
– А меня вам не жалко, такое рассказывать? Ирошников подонок, законченный маргинал, патологический тип. Сами говорили, что он убийца, а теперь издеваетесь надо мной.
– Ладно, молчу.
– За что вы меня ненавидите? – Максименков комкал в руках шапку. – За то, что вы делаете грязную работу, а я чистую? Вы мне просто завидуете.
– Таким как вы я никогда не завидовал, – покачал головой Егоров. – Может, жалел иногда. Но никогда не завидовалю.
Егоров засмеялся таким смехом, что Максименков почувствовал, как под жаркой дубленкой холодеет спина.
* * *
На встречу с Ирошниковым Ларионов опоздал на час, а то и больше, появившись в пирожковой только в начале девятого вечера. Ирошников, устроившись в углу за круглым столиком, флегматично жевал, запивая еду прозрачным чаем. Ларионов, поздоровавшись, повесил на крючок под столешницей нейлоновую сумку, снял с головы и положил на стол плоскую кепку, напоминавшую блин с козырьком.
– На всякий случай взял такси и доехал до трех вокзалов, – Ларионов пригладил волосы ладонью. – Потом покрутил по переходам, зашел в универмаг. Если за мной кто и следил, то в универмаге меня точно потерял.
– Ты, как всегда, настороже, бдишь. Приехал, когда пирожковую уже закрыли, только вот буфет работает, – он кивнул головой на мужика в фартуке по другую сторону прилавка.
– Между прочим, вчера вечером в мою квартиру заявился участковый. Сказал, что проверяет квартиры в подъезде, нет ли граждан, проживающих без регистрации. Обнюхал все углы и ушел, явно недовольный. Может, соседи настучали, что у меня подозрительный человек живет. А участковый, как положено, явился с двухнедельным опозданием. Кстати, я взял отпуск на две недели, хочу отдохнуть от всего этого.
Ларионов дожевал резиновый пирожок, полез в куртку и вручил Ирошникову объемистый конверт, перехваченный резинкой.
– Тут все, о чем мы говорили. Паспорт, военный билет, немного денег, железнодорожный билет до Питера на это воскресенье. Так что, разреши тебя поздравить.
– Меня не с чем.
– Как не с чем? Со сменой национальности. Теперь ты еврей по имени Шеваловский Борис Моисеевич. Нравится?
– Вообще-то звучит, – физиономия Ирошникова вытянулась. – Подожди, я сейчас, – он отошел к прилавку, сказал буфетчику, что через десять минут они закругляются, и вернулся к столику с двумя пластиковыми стаканчиками с водкой. – Когда человек немного датый, смену национальности он переносит как-то легче. Почти безболезненно, – он придвинул стаканчик Ларионову, поднял свой. – Завтра я уже привыкну к тому, что я еврей.
Ларионов чокнулся с Ирошниковым и выпил.
– Да, Борис Моисеевич, национальность – это надолго, – кивнул Ларионов. – Сумка там под столом висит, в ней мой свитер, пара рубашек, шлепанцы, спортивный костюм. Стыд хоть прикрыть.
– С вещами у меня не того, не густо вещей.
Ирошников задумчиво посмотрел на буфетчика, решая, взять ли ещё водки, но тот, заметив взгляд посетителя, отрицательно покачал головой и показал пальцем на наручные часы. Буфетчик спешил домой.
– Спасибо тебе за вещи и вообще за все спасибо, – сказал Ирошников. – И отдельно поблагодари своего юриста, твоей бывшей жене повезло с мужем.
– Да, не все адвокаты сволочи, – только дожевав пирожок, Ларионов почувствовал, как устали челюсти. – И не все хорошие люди переехали из Москвы в Питер. И здесь кое-кто остался.
– И последняя просьба, – Ирошников полез за пазуху, вытащил два почтовых конверта, успевших слегка помяться. – Вот в этом распечатанном конверте заявление в прокуратуру. В нем я постарался объяснить собственные действия, изложил версию происшествий и назвал человека, которого подозреваю в убийствах. Другое письмо личное. Передай его Лене Романовой в руки или брось в почтовый ящик. Знаешь, как почта работает, а мне хочется, чтобы письмо дошло.
– А ты ей просто позвонить не мог?
– Телефон у неё несколько дней не отвечает, – сказал Ирошников, кивнул буфетчику, тот в ответ помахал рукой запозднившимся посетителям. – Все, уходим.
Они вышли из пирожковой. Мокрый снег залеплял фары тяжелых грузовиков и легковушек, пересекавших перекресток под мостом. Внизу, на железнодорожных путях, прогудел маневровый локомотив, а через минуту загрохотали вагоны товарного состава.
– Ну, будь здоров.
Ирошников переложил нейлоновую сумку в левую руку, правую пятерню протянул Ларионову.
– Будь здоров, – громко ответил Ларионов, стараясь перекричать шум поезда и автомобильный гул. – Будь здоров, господин Шеваловский, Антон. Вообще, жизнь – это большая хохма.
– Очень большая хохма, – прокричал в ответ Ирошников.
Глава 24
– Знаешь, когда тебе под сорок, нелегко терять друзей.
Вербицкий щелкнул пальцем по дымящейся сигарете. Тесная кухня, освещенная настенной лампой под матерчатым абажуром, заполненная табачным дымом, запахом жаренного с луком мяса и ароматом свежесваренного кофе, казалась такой уютной, что от одной мысли о задержавшейся где-то весне, о снеге с дождем, барабанившим по жестяному подоконнику, от мысли, что надо уходить в эту непогоду, становилось не по себе.
– Новых друзей уже не заведешь, а старые вот уезжают.
Вербицкий ткнул окурком в дно пепельницы.
– Еще вернее, улетают за океан, – поправила Маргарита Павловна.
– Вернее улетают, – печально согласился Вербицкий.
– Но все равно, Валера, мы ведь остаемся друзьями, – Маргарита Павловна говорила тихо, склонив голову набок, словно чувствовала перед Вербицким вину за свой отъезд. – Хотя, честно говоря, не представляю себе, как можно поддерживать дружбу на таком огромном расстоянии, – она вытерла совершенно сухие чистые ладони о фартук. – Мне почему-то кажется, что мы ещё встретимся. Много-много раз встретимся.
– Все возможно.
Вербицкий чайной ложечкой отщипнул кусочек бисквитного торта с цукатом и кремом. Торт оказался сочным и сладким.
– Рита, и зачем ты все это сделала, зачем уезжаешь? – Вербицкий проглотил разжеванный кусок торта и печально посмотрел на пустую бутылку из-под шампанского. – Так хорошо работали вместе. Ты подбрасывала моей бригаде выгодные вызовы. И я тебя, кажется, не обижал. Конечно, не в одних деньгах счастье, хочется ещё чего-нибудь.
– Счастья, например. И потом, Валера, мы уже столько говорили о моем отъезде. Ты знаешь, я устала от этой работы в оперативном отделе «скорой», от своего одинокого быта устала, от всего устала. Это такая усталость, которая не проходит после отпуска. Может, там мне повезет больше, чем здесь.
– Знаешь, мне ведь в жизни тоже не очень-то везло, – сказал Вербицкий. – И легко в жизни ничего не давалось. Я прошел все ступеньки, на каждой останавливался, стоял подолгу, поэтому не успел подняться высоко. Друзья взлетали вверх, как пушечные снаряды, а я все карабкался, карабкался: армия, рабфак, институт, жизнь на стипендию, подработки, общежитие, интернатура. А дальше только работа и работа.
– У врачей вообще мало перспектив.
– Куда уж меньше. Но эту простенькую истину я понял слишком поздно: если тебя сверху не тянут за уши, перспектив никаких. Годы потрачены на то, чтобы добиться весьма скромных результатов и подвести первые неутешительные итоги. Есть, правда, старый метод: лизать начальству до зеркального блеска или интриговать, но это против моей натуры.
– Как знать, кем ты станешь лет через десять? Может, всей московской «скорой» станешь командовать.
– Врач достигает своего пика, полностью раскрывает свои таланты и знания через десять-пятнадцать лет после начала профессиональной деятельности. После пятнадцати лет начинается спад. Таким образом, в настоящее время, я уже переживаю, так сказать, свой звездный час.
– Глупости все это, – Маргарита Павловна глотнула чаю. – В нашей стране способности и знания только мешают карьере. Если на уболь пойдут твои профессиональные данные, тут же начнется рост административной карьеры.
Вербицкий вытащил из пачки сигарету.
– Это не мое поприще, медицина. Я это впервые понял ещё на третьем или четвертом курсе института. Тогда студенты резали собак, чтобы научиться делать прямой массаж сердца. Доставали сердце через вспоротый живот собаки. Знаешь, собачье сердце очень похоже на человеческое, только меньше размером. Стоишь, смотришь, а живое сердце бьется в твоей ладони. Скользкое такое. Мы капали на него разными химическим реагентами, кислотой, например, прокалывали раскаленной иглой, пропускали ток. Разными способами добивались, чтобы сердце остановилось. А потом делали прямой массаж, сердце снова начинало биться. И вот как-то я выхожу с занятия. Весна, почки распускаются, небо синее. И вдруг без всякой видимой причины я понимаю: медицина, это не для меня. Но не бросать же институт?
– Тебе, наверное, было противно, страшно, делать массаж этого собачьего сердца?
– Не противно и не страшно, – Вербицкий медленно жевал торт. – К тому времени к виду крови я привык. Боялся только одного, что бьющееся сердце выскочит из моей ладони и упадет на пол. А вообще я собак не люблю. А вот крысы мне интересны. Высокоинтеллектуальное существо, хотя и очень вредное, разносит чуму. Человеку до сих пор не удалось приучить крыс только потому, что они очень быстро размножаются.
– Фу, мерзость, какая, – Маргарита Павловна наморщила нос.
– Крысы, как люди, они тоже стареют, болеют и умирают, – сказал Вербицкий. – Среди крыс, как и среди людей, много алкоголиков. Знаешь, как они пьют? Одна крыса опускает в бутылку свой хвост, дает его облизать другой крысе. А потом они меняются местами. Убить их невозможно – они адаптируются ко всем ядам. Бывает, крысу спускают в унитаз этаже так на десятом, и она остается жива. Человек тоже живучее существо. Если крысу ударить, ну, как-то обидеть, она обязательно отомстит. Я же говорю, они очень похожи на людей.
– Хватит о крысах, мне противно, – Маргарита Павловна качнула головой в сторону окна. – Ветер какой. Весна с ума сошла.
– Ты уже упаковала вещи?
– Они уже несколько дней упакованные, – Маргарита Павловна показала пальцем в сторону комнаты. – И я по новой открываю все чемоданы, когда нужна какая-то мелочь. Эта суета отнимает столько сил.
– Как планируешь устроить быт на новом месте, где жить собираешься?
– С этим проблем нет, – Маргарита Павловна повеселела, когда разговор коснулся практической темы. – Подруга Зина, которая ещё четыре года назад уехала, ты её должен помнить, подыскала мне недорогую квартиру. Возможно, мы станем жить вместе, чтобы немного экономить. Но это позже. На месте осмотрюсь, разберусь, что к чему. Но с работой спешить не стану.
Вербицкий долил в чашку кофе.
– Поживу немного в свое удовольствие, – продолжила Маргарита Павловна. – И пройдет моя усталость. А если уж не смогу прижиться на новом месте, вернусь обратно. Все здесь останется на своих местах, словно вещи будут меня ждать. А кот Валтазар у сестры поживет.
– А на работе ты так ни кому и не сообщила эту новость?
– А зачем? Все станут задавать одни и те же вопросы. Каждому придется что-то объяснять, доказывать. Сказала, что перехожу на другую работу, а на какую, пока секрет, боюсь сглазить.
– Ну и выдержка у тебя, – удивился Вербицкий. – Я бы уж обязательно сболтнул, не удержался.
– А мы посидели после смены, выпили, поели кое-что вкусненькое. Так грустно вдруг стало, чуть не расплакалась. Кстати, девчонки говорят, на мое место уже оформили какую-то Зою Николаевну. Раньше она работала в диспетчерской «скорой» в другом городе. Кажется, где-то в Подмосковье.
– Вакансии теперь подолгу не пустуют, – сказал Вербицкий. – Когда самолет?
– Послезавтра утром. У меня ещё целый день впереди, чтобы собраться окончательно. Только провожать меня не надо. Ладно?
– Я бы не смог тебя проводить, послезавтра у меня смена.
– И хорошо, что не сможешь, – улыбнулась Маргарита Павловна. – Давай прощаться сегодня. Может, хочешь ещё шампанского? У меня есть бутылка в холодильнике.
– Выпьем её, когда ты вернешься.
– Так и знала, что скажешь именно эти слова. Пойми, для меня возвращение сюда станет поражением. Значит, так ничего и не сбылось в жизни. И все, давай больше не будем об отъезде.
– М-да, как в доме повешенного не говорят о веревке, в доме алкоголика не говорят о бутылке, так в доме будущего эмигранта не говорят об отъезде, – криво усмехнулся Вербицкий. – Существуют всякие табу, и хорошо, что они существуют. А там, в Америке, ты продолжишь свои занятия аэробикой?
– Почему ты спрашиваешь?
– А почему бы ни спросить? – пожал плечами Вербицкий. – Каждый мой вопрос вызывает в тебе скрытый протест. Это называется предотъездная лихорадка. Такая раздражительность, мандраж, который проходит, когда пассажир занимает место в поезде или самолете.
Вербицкий посмотрел на часы.
– Что уже пора? Посиди еще, Валера.
– Без проблем, посижу, – кивнул Вербицкий. – Только руки сполосну, что-то липкие. Однажды мой водитель Силантьев на спор съел два торта без запивки. Пришлось мне заплатить.
* * *
Вербицкий встал из-за стола, прошел в ванную и тщательно с мылом вымыл руки. Насухо вытерев их полотенцем, он постоял в задумчивости, несколько раз сжал пальцы в кулаки и расслабил кисти. Выключив за собой свет в ванной, он не вернулся в кухню, а вошел в комнату. В неярком свете торшера были видны три плотно набитых вещами мягких чемодана, лежавших на ковре возле кровати. Осмотревшись по сторонам внимательнее, он увидел в углу комнаты, в нише «стенки» миниатюрный пластмассовый чемоданчик, футляр для пары двухкилограммовых гантелей. Вербицкий шагнул к стенке, раскрыв футляр, вытащил ближнюю к себе гантелю.
– Валера, ты где пропал?
– Иду. Позвонить хотел, но там что-то занято.
– У жены занято?
– Нет, я по делу звонил.
Пряча хромированную гантелю за спиной, он вышел из комнаты, сделал несколько шагов по коридору и остановился. Маргарита Павловна не обернулась на его шаги, продолжая сидеть лицом к столу, спиной к Вербицкому. Он внимательно посмотрел на низкий воротник халата, обнажавшего худую, розовую до прозрачности шею. Вербицкий сделал ещё пару шагов вперед, остановился левее спины Маргариты Павловны.
Дождавшись, когда хозяйка взяла из коробки конфету и развернула обертку, Вербицкий поднял руку, широко размахнулся и точно ударил женщину в то место, куда целил – между правым ухом и затылочным отверстием.
Маргарита Павловна сказала «ой» и стала медленно заваливаться на спинку стула. Конфета выпала из её рук, заскользила по халату, по фартуку. Маргарита Павловна медленно сползла со стула, поджимая под себя ноги, боком упала на пол. Вербицкий положил на стол гантелю, зачем-то поднял с пола упавшую конфету, бросил её на блюдце. Сделав шаг вперед, он взял женщину за плечи, перевернул её на спину, включил в кухне верхний свет и задернул шторы. Тяжело вздохнув, он посмотрел в лицо оглушенной ударом Маргариты Павловны и отвернулся. Через широко раскрытый рот стал виден круглый язык, щека блестела от слюны и размазанной помады.
– Вот так мы и теряем друзей, настоящих друзей, ай,ай-ай, – сказал Вербицкий самому себе и снова горестно вздохнул.
Присев на стул, он взял запястье Маргариты Павловны, сосчитал удары пульса, наблюдая за секундной стрелкой наручных часов. Семьдесят два удара, ничего себе здоровье. Только что получила гантелью по голове, а пульс как у двадцатилетней девочки, ровный, ритмичный. С таким жизненным тонусом Маргариту хоть в космос запускай. Со здоровьем ей повезло, как говориться, Бог дал, но везение вещь относительная, а главное, не постоянная. Вербицкий подошел к окну, чуть сдвинул в сторону занавеску, выглянул наружу и инстинктивно передернул плечами. Странно, как только переступаешь порог Маргаритиной квартиры, портится погода. Удивившись этому странному совпадению, он бросил взгляд на хозяйку, пошел в прихожую.
Включив свет и сбросив с ног матерчатые шлепанцы, он стал переобуваться в высокие ботинки с толстой рифленой подошвой, похожие на солдатские. Затянув аккуратный бантик на втором ботинке, он выглянул в кухню через коридор, увидел Маргариту Павловну по-прежнему неподвижно лежавшую на спине.
– Сейчас очухается, – проворчал себе под нос Вербицкий. – Ее хоть в космос запускай.
Встав на ноги, он в задумчивости потер лоб ладонью, в своих тяжелых башмаках протопал на кухню и, взяв в руку чашку, сделал большой глоток остывшего кофе с кисловатым привкусом. Поставив чашку на место, он придвинул стул ближе к Маргарите Павловне, крякнул и ногами забрался на сидение. Пару секунд он смотрел на желтоватый потолок, затем опустил глаза и, поджав ноги, прыгнул вниз, распрямляя ноги в прыжке. Вербицкий услышал хруст грудины, проломленной каблуками тяжелых ботинок.
Удерживая равновесие, он схватился ладонью за край стола, расплескал на блюдце кофе. Стерев со лба неожиданную испарину, он зажмурился. Вот и все, – сказал себе Вербицкий, отодвинуло стул к стене и сел на него. Вытащив из пачки сигарету, он поискал глазами зажигалку, но вспомнил, что сунул её в брючный карман. Прикурив, он задумчиво уставился на газовую плиту и кухонные полки, снова потер лоб ладонью. Конечно, можно было действовать иначе. Например, достать в лаборатории цианит. Но лаборанты тоже люди, и устроены как все люди: деньги возьмут, а потом станут строить разные предположения и, что хуже, делиться своими мыслями с коллегами.
Зачем человек понадобился цианит? Любимую тещу угостить? Или кого-то еще? Если бы вскрытия не делали, подошел бы страфантин, подмешанный в крем пирожных или рюмку ликера. Или делиллий, этот безвкусный белый порошок можно добавить в суп или подсыпать в соус. А делиллий запросто купишь на каком-нибудь заводе, где выпускают пластмассы.
Вербицкий вспомнил случай, когда старая уборщица отравила этой дрянью директора завода, отравила потому, что тот якобы не доплатил ей какую-то обещанную надбавку к зарплате. Бедняга скончался от сердечной недостаточности, а уборщицу показательным судом судили за умышленное убийство. Купить можно любую отраву, но после вскрытия могут запросто проверить химические лаборатории и производства, и ниточка потянется к нему, Вербицкому. Нет, с химией лучше не связываться. Лучше уж так, тут ищи концы, не найдешь. Он выдохнул табачный дым, взглянул на часы. Дома он сегодня обещал быть к десяти, не позже, но об этом и думать нечего. Здесь, в Ритиной квартире, ещё много возни, часа на два, не меньше. Надо отобрать из Ритиных вещей все ценное, стереть пальцы. Нет, тут и за два часа не управишься.
* * *
Засиделись они с Ритой, заговорились. Погасив окурок в пепельнице, он присел на корточки, взял в свою ладонь запястье Маргариты Павловны. Пульс слабый, едва прощупывается, дыхание неровное, клокочущее. Изо рта сочится розовая пена, похожая на малиновый мусс. Расстегнув халатик, он ощупал грудь. М-да, трудно что-то определить на ощупь. Грудная клетка вдавлена сантиметра на четыре, на пять. И эта розовая пена изо рта… Значит, плевра и легкие разорваны. Если повреждено сердце, Рита протянет ещё минут двадцать. Если повреждена печень, и того меньше.
Рита умирает. Вербицкий снова посмотрел на часы. Черт, что-то долго она отдает концы. Вот оно, женское здоровье, не перестаешь удивляться. Он налил в чашку кофе из кофейника, откинулся на спинку стула и забросил ногу на ногу. Тишина в квартире такая, что в ушах звенит. Только и слышно, клокотание в Ритиной груди.
– Давай, Рита, я расскажу тебе сказку, – сказал он, чтобы не слышать ни зловещей тишины, ни клокота в груди женщины. – Хорошую сказку расскажу. Жила-была в сказочном городе Москве одна принцесса без царства. И мечтала она выйти замуж за прекрасного принца, а вышла за слесаря. Вот как получилось. Слесарь же, в отличие от принца, оказался мужиком сноровистым, золотые руки мастер. Правда, выпивающий, как и все слесари. И жила бы со своим слесарем принцесса, горя не знала. Но это слишком низко для принцессы: рядом какой-то выпивающий слесарь. И работа на «скорой» ей тоже не нравилась, суетная работа. И рассталась принцесса со своим суженым. А спустя время и с работы ушла, решила укатить далеко-далеко. А до чего докатилась принцесса, ты сама знаешь.
Закончив свою нравоучительную сказку, Вербицкий склонился над женщиной, снова нащупал пульс, сердце билось, слабо, неровно, но оно билось. Придется ждать. Что ж, нужно только немного потерпеть и все кончится.
– Ну, давай, – попросил Вербицкий. – Ну, давай же. Имей же совесть, ты меня задерживаешь. Уже пора, сколько времени прошло, уже пора, я жду. Так нельзя, честное слово.
Вербицкий чувствовал, что не сможет повторить прыжок со стула на грудину женщины, которая уже не жива, но ещё и не мертва.
– Еще тебе сказку рассказать? – Вербицкий повертел в руках пустую пачку из-под сигарет. – Но я больше не знаю сказок. Ты вот что… Ты пока тут того, – почему-то он не смог выговорить слова «умирай» и даже удивился своему малодушию. – Ты тут того… А я пока по телефону позвоню.
Он прошел в комнату, сел в кресло и, набрав домашний номер, сказал жене, что задерживается у больного.
– Эта частная практика тебя погубит, – сказала жена двусмысленную фразу. – Долго ты ещё там пробудешь?
– Не знаю, я и сам тут замучался совсем, – пожаловался Вербицкий. – Упарился весь. Непростой случай.
– А я пироги испекла, – сказала Таня. – С мясом и капустой, румяные получились. Ждала тебя, а ты, оказывается, и не выезжал.
– Пироги не пропадут, – ответил Вербицкий.
Положив трубку, он признался самому себе, что и вправду устал и хочет есть, рассказ жены о пирогах только обострил аппетит, ведь за весь вечер он съел только кусок мяса с луком и немного торта. Вербицкий, поглощенный бытовыми мыслями, вернулся в кухню и застыл на пороге, не сразу сообразив, что на месте, где находилась Рита, её больше нет.
На кафельном полу посередине кухни лишь размазанная лужица розовой мокроты. Он ошалело поводил по сторонам широко раскрытыми глазами и бросился в прихожую. Маргарита Павловна, поджав колени к животу, лежала возле самой двери, продолжая дышать, кашлять и сплевывать на пол пену изо рта.
– Вот тебе и пироги с мясом.
Наклонившись вперед, Вербицкий ухватил Риту за щиколотки ног и, пятясь задом, поволок её обратно на кухню.
– Ты что же придумала, Рита? Ты сюрприз мне захотела сделать? Пошалить немного, поползать?
Задравшийся халат обнажил белые бедра, расшитый цветами фартук съехал на сторону. Дотащив тело до порога кухни, Вербицкий отпустил щиколотки ног, сходил в комнату и вернулся с двумя подушками, подложил их под голову Маргариты Павловны. Так, а теперь инструмент какой-нибудь подходящий.
Да вот хотя бы нож, которым торт резали…
* * *
Егоров опустил боковое стекло и плюнул в серый осевший сугроб. Сидевший рядом Воронин часто моргал веками, уставясь в темное пространство двора.
– Пятнадцать минут первого, – сказал он, приближая к глазам часы со светящимися стрелками. – Жена меня прибьет. Только вроде помирились после того раза. Даст она мне когда-нибудь по голове сковородкой. А все хлопоты вам достанутся, – он злорадно посмотрел на Егорова, – похороны станете в складчину устраивать. А это дело дорогое. Вместо ответа Егоров снова сплюнул за окно.
– А потом супруга к тебе придет, сковородкой добавить, – продолжил мысль Воронин.
– Перестань мне надоедать со своей старухой, – Егоров поднял боковое стекло. – Она мне уже ночами снится. А в руках у неё острая коса.
– Плохой сон, – сказал Воронин.
– Мне тут прислали приглашение в школу, которую я закончил много-много лет назад. Нашли кое-какие адреса старых выпускников и решили устроить что-то вроде бала или встречи. Я сперва обрадовался, решил, обязательно схожу. А сын увидел у меня это приглашение и говорит: там соберутся совсем не те люди, которых ты помнишь по школе. Ну, придут какие-то плешивые мужички, раздобревшие бабы, а ты станешь гадать, кто есть кто, но так и не догадаешься. И станет тебе так грустно, что молодость кончилась и никогда не вернется, что людей, которых ты знал, больше нет на свете… Тяпнешь ты свои двести пятьдесят и убежишь с этого бала опрометью. Я подумал-подумал. А ведь он прав, сын-то. Нет на свете больше тех людей. И нас прежних больше нет. Тяпнул я на кухне двести грамм в одиночестве, разорвал это приглашение, и так мне тошно стало, словно я все-таки сходил на этот бал.
– Зря ты сына послушал, – не согласился Воронин. – Я бы пошел, только мне никто приглашения не пришлет. Школа у нас была сельская, совсем маленькая. А в моем году выпускников всего было девять человек. Знаю, что трое уже померло. Какой уж тут бал. Можно просто в деревню съездить, от жены отдохнуть.
– Опять ты со своей женой, – чуть не застонал Егоров. – Она приличная женщина, – Егоров осекся. – Вот он, выходит из подъезда.
Груженый двумя мягкими сумками Вербицкий, ногой закрыл за собой дверь подъезда и, не спеша, переваливаясь, как пингвин, зашагал по тротуару к углу дома. Опустив сумки, он открыл багажник стареньких «Жигулей», сдвинул в самый угол запаску. Он не торопясь, осмотрелся по сторонам, снял кожаную перчатку, стер с лица дождевые брызги, взялся за первую сумку и отправил её в багажник, рядом с ней аккуратно поставил вторую сумку.
– Интересно, что это у него за поклажа? – Воронин почесал подбородок. – Он что, на рынок собрался, на толкучку? Тряпками он, что ли проторговывает? Но для рынка время позднее.
– Ты удивительно догадлив, – кивнул Егоров. – И едет он не на рынок. Ты следишь за этим малым уже два дня, даже третий, а я только первый. И на спор могу сказать тебе, куда он сейчас направится. Одно из двух. Если голоден и очень устал, скорее всего, поедет домой. Но если дело неотложное, повезет эти сумки на ту квартиру, что снимает в Черемушках.
– Одно из двух, – усмехнулся Воронин. – Я бы и сам догадался без всякого спора. Кстати, мы и не спорили. Мы за ним поедем?
– Улицы сейчас почти пустые, – Егоров не отрываясь, наблюдал за Вербицким. – Ну, в центре он нас, может, и не заметит. Но в этих Черемушках однозначно засечет. Мы его спугнем, он оборвет все концы.
Вербицких хотел надеть перчатку на правую руку, но передумал, сунул её в карман куртки, тихо захлопнул крышку багажника. Он постоял ещё минуту, словно дышал и не мог надышаться свежим воздухом. Наконец, он открыл дверцу, сел на водительское место и стал прогревать двигатель.
– С нервами у него все в порядке, – сказал Воронин. – Двигатель прогревает. Феноменально. Игорь Евгеньевич, если мы за ним не поедем, объясни мне, дураку, какого черта мы тут торчали до ночи? – Надо было – и торчали, – Егоров положил бинокль на колени. – Вот, например, выяснили, что ходит он в двадцать восьмую квартиру.
– Я бы тебе это за пять минут выяснил.
– Значит, с хозяином квартиры у Вербицкого общие дела, – продолжил Егоров. – Или там живет его любовница. Или то и другое: он имеет общие дела со своей любовницей. Посмотрим.
– А я бы сейчас сон посмотрел какой-нибудь. Самый захудалый сон посмотрел бы. – Уговорил, – вздохнул Егоров. – Считай, завтра у тебя отгул. Отсыпайся. А послезавтра твоя очередь дежурить в охране Романова. Ну, а в воскресенье – сам знаешь, едешь в Питер. Страховать тебя будет Костя Смирнов, он поедет в соседнем купе, через стенку. Вербицкий тронул «Жигули» с мести и скрылся из вида, завернув за угол дома.
* * *
– Теперь иди в двадцать восьмую квартиру, позвони в дверь, – скомандовал Егоров. – Притворись пьяным, спроси какую-нибудь Клаву, кого хочешь.
– А если никто не откроет?
– Если да кабы, – передразнил Егоров. – Надо не разговоры разговаривать, а вести объект, – Егоров положил на заднее сидение бинокль, достал оттуда длинный фонарик. – Если никто не откроет, возвращайся. К твоему приходу на этой ладони будут лежать ключи от двадцать восьмой квартиры.
– Это как?
– Я же говорю, Вербицкий сегодня целый день на ногах, устал, как собака. А ведь он человек, не робот. Вышел, погрузил сумки, постоял-постоял, да и бросил ключик к трансформаторной будке, в снег. Усталые люди всегда ошибаются. Все, иди.
Егоров, мигая на ходу фонариком, направился к трансформаторной будке. Согнувшись пополам он медленно, метр за метром осмотрел небольшой газон, вытоптанный людьми и загаженный собаками, где сквозь растаявший снег проступали черные проплешины земли. Разогнувшись, Егоров, помахивая фонариком, побежал к подъезду. Уже в парадном столкнулся с Ворониным, едва не сбив того с ног.
– Что, не открывают?
Замедлив шаг, Егоров поднялся к лифту, впустил Воронова в кабину, надел перчатки и нажал кнопку этажа. Выйдя из лифта на темную лестничную клетку, Егоров протянул фонарь Воронину.
– Которая дверь? – тихо спросил Егоров. – Посвети.
Провозившись с замком несколько секунд, он вытер ноги о коврик, шагнул в прихожую, жестом приглашая Воронина следовать за собой. Егоров зажег свет в прихожей, осмотрелся по сторонам, прошел в комнату, включил свет и там. Не сходя с места, он бегло осмотрел «стенку» с распахнутыми дверцами секций, три выпотрошенных чемодана, грудой наваленные на полу женские тряпки.
– Чего там? – через плечо Егорова в комнату заглянул Воронин.
Егоров, не ответив, развернулся и заспешил дальше по коридору, в кухню. Остановившись на пороге, он пошарил рукой по стене, пока не нашел выключатель. Под потолком загорелась яркая стосвечовая лампочка в цветном колпаке. Егоров инстинктивно отступил назад. Еще минуту он разглядывал скорчившуюся полуголую женщину, черные от крови подушки под её головой. Воронин, подошедший сзади, не сказал ни слова.
– Пошли, нам тут делать нечего, – Егоров выключил свет, повернулся к Воронину, похлопал его по плечу. – Ей уже не поможешь. Теперь её ни один академик не починит.
Заперев квартиру, они по лестнице спустились вниз, вышли к машине. Сев за руль, Егоров проехал два квартала, остановился, увидев телефонные автоматы. Он остановил машину, подбежал к автоматам, снял трубку.
– Але, это дежурная часть? – Егоров говорил нарочито гнусавым голосом. – Хочу сделать заявление. Только что стал свидетелем убийства. Я тут выпил, зашел в подъезд и задремал на лестнице. Просыпаюсь от женских криков. Зовет на помощь, кричит «убиваю». Потом крики стихли, а из квартиры вышел мужчина с сумкой. Примет его не запомнил. Спустя время, я позвонил в квартиру, не открывают. Видно, убил её этот мужик. Адрес? – Егоров назвал улицу, номер дома и квартиру Маргариты Павловны. – Откуда? Из автомата я звоню. А теперь ухожу, извините, мне неприятности не нужны.
Повесив трубку, он повернулся к Воронину, пошарил в карманах куртки в поисках сигарет, но вспомнил, что оставил их в машине. Воронин, догадавшись, что ищет Егоров, протянул ему зажигалку и сигареты.
– Поехали от греха подальше, – сказал Воронин.
– Гражданский долго мы выполнили, – Егоров глубоко затянулся табачным дымом. – Милиция пусть ищет убийцу.
– Отвезете меня домой?
– Придется.
Егоров занял водительское место и сильно хлопнул дверцей. Воронин сел рядом, потянулся к бардачку и вытащил початую бутылку водки.
– Я выпью? – не дождавшись ответа, он открутил пробку, поднес горлышко к губам и, сделав пару больших глотков, сморщился всем лицом.
Читать бесплатно другие книги:
