Тайны Полюса Дабо Кристель

Матрасы

Офелия вынырнула из зеркала в конторе «Семейной мануфактуры Хильдегард & Co». Здесь было тихо и темно. Включив лампу, она стала рыться в бездонных ящиках стола Матушки Хильдегард и через несколько минут нашла то, что искала: проспекты со схемами общественного транспорта. Она видела их среди папок и бухгалтерских книг, которые совсем недавно здесь изучал Торн.

Схему с Розами Ветров Офелия сразу отложила как ненужную: эти переходы располагались только на верхних этажах Небограда и были слишком узки, чтобы проносить через них матрасы.

Девушка развернула схему городских лифтов.

Мануфактура находилась на нижнем уровне города, между канализацией и бесчисленными машинными цехами. Эти подвалы обслуживались несколькими лифтами, но Офелия не располагала временем, чтобы все их осматривать. Нужно было максимально сузить зону поиска. На этаже, где располагалась мануфактура, останавливался только один лифт, и шел он только на верхние этажи.

Значит, похитители матрасов могли в нем только подниматься.

Итак, можно было начинать поиски.

Девушка открыла дверь, ведущую в ангар, и оказалась на лестнице, с которой ее столкнул Филибер. С высоты она видела, что Песочницы пусты – за шторами больше не мелькали тени, поскольку все голубые часы были изъяты из обращения. Офелия наклонилась над ограждением и поискала глазами грузовой лифт, о ремонте которого упоминал управляющий. Она не сомневалась, что четыре украденных матраса покинули мануфактуру именно в нем. Оставалось выяснить, на какой этаж их доставили.

Офелия вернулась в контору, прошла через цех и вестибюль и очутилась в просторном дворе. Там она увидела груды старых отсыревших матрасов – явно не тех, что интересовали воров. Девушка двинулась вдоль серой стены мануфактуры и наконец нашла важную улику. В стене обнаружилась лифтовая решетка, а возле нее валялись обломки кроватей и лоскутки муслина – из этой ткани были сшиты занавеси для Песочниц. Значит, именно сюда поднялся лифт, и похитители выгрузили украденные кровати именно здесь. Оставив себе матрасы, они предпочли избавиться от деревянных рам, кроватных сеток и балдахинов в укромном месте двора, а не перед окнами мануфактуры.

Девушка расстегнула перчатки. Она не привыкла читать предметы без разрешения их владельцев, но сейчас речь шла о никому не нужном мусоре, и долг Главной семейной чтицы требовал сделать это ради общего блага.

Офелия поочередно ощупала обломки деревянных рам. Как она и предполагала, последними, кто держал их в руках, были сами воры. По мере того как она читала руками их ощущения, в ее голове возникали яркие образы. Кожаные перчатки. Бородатые, заросшие лица. Прерывистое дыхание. Быстрые взгляды в сторону цеха на другом конце двора. Их было не меньше трех, а может, и четверо. Офелия не могла прочесть мысли этих людей, но точно угадывала их состояние: они были насторожены, действовали по заранее продуманному плану и сильно нервничали. Наконец-то у нее появился след!

Неожиданный шум заставил ее вздрогнуть. В мусоре в поисках чего-нибудь съедобного рылся горностай. На всякий случай Офелия достала из кармана монокль Гаэль и приложила к очкам. Убедившись, что рядом нет Невидимок или коварных иллюзий-ловушек, она направилась к единственному лифту на этом этаже.

Сверившись со схемой, Офелия поняла, что лифт поднимается только на два пролета. На одном из этажей находился угольный склад. Воры, без сомнения, доехали до следующего этажа и там пересели на другой лифт.

Девушка повернула рычаг, поднялась на два пролета и очутилась на зловонной улице, куда машины и трубы мануфактуры выбрасывали струи горячего пара. Теперь й предстояло сделать сложный выбор: она оказалась на пересадочном узле. Здесь останавливались пять лифтов. Воры могли выбрать любой из них. Офелии ничего не оставалось, как прочитать каждую кабину, чтобы найти их следы.

Она порылась в карманах, нашла блокнот, нацарапала на листке записку и приложила ее к своему зеркальцу. Если Ренар смотрел сейчас в то зеркало, которое она оставила ему, то мог прочесть следующее: «Все в порядке, расследование продвигается». Конечно, более чем лаконично, но достаточно, чтобы успокоить семью.

Офелия подошла к ближайшему лифту и дернула за шнур. На нижних этажах Небограда не было грумов, которые подавали лифт по сигналу. А значит, она могла действовать по своему усмотрению.

Войдя в кабину, девушка сделала глубокий вдох и взялась за рычаг голой рукой. Офелия надеялась, что, погрузившись в прошлое, рано или поздно наткнется на какой-нибудь след, оставленный ворами. На нее нахлынула волна ощущений. Поочередно она испытала раздражение, усталость, возбуждение, озабоченность, изнеможение, тревогу, волнение, нетерпение, разочарование – хотя ни одна из этих эмоций не была ее собственной. Офелия и раньше читала предметы общего пользования, но совсем не такие, как этот рычаг – его поворачивали вверх-вниз несколько десятков раз, и так каждый день, каждую неделю, каждый месяц и каждый год. Когда она выпустила рычаг, так ничего и не узнав, ей понадобилось несколько минут, чтобы вспомнить, кто она такая и что здесь делает.

Девушка вышла из кабины и, вдохнув горячий уличный пар, дернула шнур следующего лифта. Еще одно безрезультатное чтение.

В третьем лифте Офелии пришлось сделать передышку. Ее рука дрожала, а стекла очков помутнели. Чужие эмоции пронзали ее, словно электрические разряды, испытывая на прочность сознание и тело. Она уже начала сомневаться, не закралась ли ошибка в ее расследование, когда наконец в четвертом лифте напала на след воров. Тот же букет ощущений: настороженность, сосредоточенность на четком выполнении плана, напряжение.

Теперь нужно было прочитать подробности и уточнить, на каком этаже они вышли. Она опять взялась за рычаг, постепенно возвращаясь из прошлого: день за днем, неделя за неделей, месяц за месяцем. И, уловив сигнал, постаралась как можно глубже проникнуть в сознание похитителей.

Наконец-то, последний… до чего же они тяжелые, эти матрасы… лучше думать о премии… осталось три… опять рабочие… ворчат, что мы их задерживаем… думать о премии… осталось два…Черт, рабочие… Нет места, чтоб поднять все разом… Думать о премии… Давай, первый… Надо пользоваться, пока путь свободен… Думать о премии…

Офелия выпустила рычаг. От мысленного напряжения заболела голова, зато теперь у нее было достаточно материала, чтобы расставить все по местам. Воры сделали четыре ходки, каждый раз перевозя по одному матрасу на тринадцатый подвальный этаж. Девушка захлопнула решетку лифта и повернула рычаг, чтобы повторить их маршрут.

Судя по схеме, на тринадцатом этаже была только одна пересадка. Но когда Офелия прочитала кабину следующего лифта, сигнал исчез. Характерное сочетание ощущений – настороженности, сосредоточенности и напряжения – бесследно пропало; это могло объясняться только резкой переменой настроения у воров.

Они избавились от матрасов здесь, на тринадцатом этаже.

Офелия почувствовала, что ее сердце бьется как метроном: один удар от радости, другой – от страха. Она осторожно вышла на улицу, осматривая замызганные витрины. Местность вызвала у нее ощущение дежавю: знакомые мрачные проулки, вонючие канализационные трубы, влажные испарения… В ночной тьме, среди облаков дыма и вспышек огня девушка различала силуэты работающих людей. Куда же воры доставили матрасы? В этот литейный цех? В ту мастерскую по изготовлению фарфора? Вон на тот газовый завод?

Офелия остановилась перед фасадом здания с потухшими красными лампочками; его окна были залеплены старыми афишами. Значит, предчувствие ее не обмануло, она здесь и вправду была. «Иллюзион» – заведение, которое Кунигунда закрыла по причине банкротства…

Идеальный тайник.

Окутанная туманом улица была безлюдна. От мысли, что ей придется войти в здание одной, у девушки пересохло во рту, но приходилось спешить. Ее рука дрожала, когда она писала новую записку Ренару:

«13-й подвальный этаж, заведение “Иллюзион” с красными лампочками. Я только взгляну и сразу вернусь.»

Офелия готовилась к тому, что придется взламывать дверь, и растерялась, когда та открылась от первого же толчка. Никогда прежде она не переступала порог такого заведения. От лампочек под потолком шел слабый красноватый свет – вероятно, это была иллюзия аварийного освещения. Красные ковры, красные шторы, красная бархатная обивка мебели, красные лестницы – девушке показалось, что она очутилась не в холле, а внутри человеческого организма.

Пока что Офелия не видела ни матрасов, ни пропавших.

Она бесшумно подошла к телефону на стойке при входе и сняла трубку. Трубка молчала. Офелия успокаивающе погладила шарф, концы которого нервно трепетали в воздухе. Что бы там ни было, им – ей и шарфу – придется во всем разбираться самостоятельно.

Таблички-указатели, оформленные в виде длинных красных перчаток, вели на второй этаж. Надписи гласили:

ДВОРЯНИН С ВЕЕРОМ

ИГРА В ЧЕТЫРЕ РУКИ

ЧУЛКИ ИЗ ЧЕРНОГО БАРХАТА

ТРИ ЗАГАДОЧНЫЕ ДАМЫ: ВИД СО СПИНЫ

Офелия пошла по левой лестнице: правая, обвалившаяся от сырости, была огорожена. На втором этаже царила такая же полутьма, как внизу, но обстановка оказалась совершенно иной. Большие мраморные статуи – женщины в масках – стояли парами у каждой из четырех черных дверей.

Офелия проскользнула в центральную галерею; вдоль ее стен тянулись экраны. Каждый из них представлял живую картину, на которой иллюзорные красотки подмигивали посетителям, оголяя плечи или посылая им кончиками пальцев воздушные поцелуи. Девушка подошла к двери с табличкой «ДВОРЯНИН С ВЕЕРОМ». Дрожь охватила ее, когда она заметила, что глаза статуй в прорезях масок неотступно следят за каждым ее движением. Она снова воспользовалась моноклем Гаэль. Иллюзия сразу исчезла, а статуи превратились в обычный элемент интерьера.

Спрятав монокль, Офелия бесшумно отворила дверь и вошла.

Полутемная комната представляла собой скопище драпировок, круглых столиков, ковров, непрерывно меняющих свои очертания из-за игры света и тени, и валяющихся на полу подушек. Едва Офелия переступила порог, как у нее нестерпимо разболелась голова. Мысли смешались, как нитки в кудели. Девушка тут же запуталась ногами в подушках и, чтобы не упасть, схватилась за столик, опрокинув стоявшую на нем вазу с искусственными цветами.

Офелия уже не могла вспомнить, зачем она пришла сюда, но интуиция подсказывала ей, что лучше уйти.

Опершись на столик, который с каждой минутой все больше приобретал под ее рукой консистенцию студня, она высматривала дверь, через которую вошла, но не могла ее найти. Комната вдруг оказалась абсолютно непроницаемой.

Офелия стала искать зеркало, пробираясь сквозь горы подушек, как сквозь зыбучие пески. Споткнувшись, она рухнула на пол и от неожиданности даже не обратила внимания на резкую боль в руке.

Повернув голову, Офелия поняла, что виной ее падения на этот раз стала вовсе не подушка. Рядом с ней лежал мужчина с длинной бородой, в атласном халате. Почему граф Харольд выбрал для сна такое неудобное место?

Хотя, в сущности, он был прав. Эта гора подушек – зыбкое ложе, пол гораздо комфортнее…

Офелия еще долго лежала бы так, глядя в потолок, если бы шарф не начал шлепать ее по очкам, и шлепал до тех пор, пока они не соскользнули у нее с носа.

«Монокль, – вяло подумала Офелия. – Надо посмотреть в монокль».

Она достала его из кармана и вставила в левую глазницу, зажмурив правый глаз. В голове все прояснилось. Это место было комнатой-ловушкой!

Офелия опустилась на колени рядом с графом Харольдом и постаралась внимательно его рассмотреть, несмотря на окружающий сумрак. Татуированные веки Миража были сомкнуты.

– Господин граф! – негромко окликнула его Офелия.

Но граф пребывал в глубочайшем сне. Не отнимая от глаза монокль, Офелия осмотрелась и пришла к заключению, что он пользовался здесь всеми удобствами: на столиках высились стопки книг, громоздились табакерки, бонбоньерки, графины с водой и флаконы с духами. В интерьере чувствовалась какая-то чрезмерная утонченность, и она казалась Офелии жутковатой.

Девушка заметила тюфяк, лежавший прямо на полу, – возможно, это был один из украденных матрасов. Она поняла, что не ошиб-

лась, увидев голубые песочные часы, подвешенные над головой графа, точно игрушка над детской люлькой. Дотянуться до них и разбить смог бы лишь тот, кто не находился под действием одурманивающей сонливости.

Что касается двери, то теперь, благодаря моноклю, Офелия поняла, почему не увидела ее: она была скрыта за иллюзорной стеной.

Верх коварства!

– Господин граф, – повторила Офелия. – Вы меня слышите?

В длинной белокурой бороде Миража не дрогнул ни один волосок. Может быть, он был туговат на ухо, но девушку встревожило это молчание. Придерживая монокль, она наклонилась и приложила ухо к его рту.

Он не дышал.

У Офелии тоже перехватило дыхание. Неужели она пришла слишком поздно? На теле графа не было никаких признаков травмы или агонии. Неужели его убил шок от иллюзии? Девушка торопливо расстегнула перчатки и пощупала пульс графа – сначала на запястье, потом на шее. Ей пришлось признать очевидное: старый опекун шевалье был мертв… и умер он недавно – тело еще не успело остыть.

Офелия встала. Помочь ему она уже не могла, но могла попытаться спасти других.

Девушка направилась во вторую темную комнату, называвшуюся «ИГРА В ЧЕТЫРЕ РУКИ». На этот раз, прежде чем переступить порог, она осмотрелась, придерживая монокль под очками. Здесь не осталось никаких следов увеселений, ни иллюзорных, ни реальных; такая же изысканная обстановка, как у графа Харольда: изобилие цветов, табакерок, подушек, книг, флаконов и… снова висящие над матрасом, так высоко, что не дотянуться, голубые часы. Несмотря на монокль, рассеивающий иллюзии, девушка почувствовала гнетущую тяжесть, от которой у нее загудело в голове. Она оказалась во второй комнате-ловушке. Попасть в плен нескончаемых горячечных иллюзий – такая пытка была хуже любых телесных страданий.

Офелия заметила мужчину, который лежал с запрокинутой головой, и бросилась к нему. На закрытых веках незнакомца она увидела татуировку Миражей. Возможно, это был начальник полиции – первая жертва похитителей.

Он тоже уже не дышал, несмотря на отсутствие ран и следов борьбы, – этакая марионетка, у которой просто перерезали нити.

И однако, его тело было еще теплым.

Офелия медленно отошла, зажав ладонью рот, чтобы не закричать от ужаса. Теперь она понимала, что дверь внизу оставили открытой неслучайно. В «Иллюзионе» вместе с ней сейчас находился еще кто-то. Кто-то, пришедший специально, чтобы прикончить пленников.

Девушка выскочила из «ИГРЫ В ЧЕТЫРЕ РУКИ», проскользнула через галерею с экранами и вышла к лестнице. Ноги сами несли ее к выходу, подальше от этого заведения, но она не могла убежать – теперь, когда была так близка к цели. Отступиться сейчас – значило погубить и Торна, и Арчибальда.

Еще две комнаты. Только две комнаты – и она уйдет отсюда.

С бесконечными предосторожностями, готовясь кинуться прочь при первом подозрительном звуке, Офелия толкнула дверь с табличкой «ЧУЛКИ ИЗ ЧЕРНОГО БАРХАТА» и огляделась, не вынимая монокля. Эта комната была точной копией двух предыдущих. Офелия похолодела, обнаружив посреди подушек и столиков полулежащего в кресле человека. Голова его бессильно свешивалась набок.

Арчибальд!

В спешке Офелия чуть было не опрокинула проигрыватель. Ей пришлось присесть перед креслом, чтобы рассмотреть лицо Арчибальда, скрытое тусклыми спутанными волосами. Оно было ужасно. Офелия так сильно тряхнула Арчибальда, что чуть не выронила монокль.

– Пожалуйста, прошу вас, не умирайте, – прошептала она.

Его рука упала с подлокотника и бессильно повисла в воздухе. Арчибальд не просыпался. Офелия лихорадочно нащупывала его пульс. Если она и сюда опоздала, то никогда себе этого не простит.

Но вот она вздохнула с облегчением: сердце посла билось. Очень слабо, но еще билось. Арчибальд уцелел, несмотря на козни убийцы и прерванную связь с Паутиной.

– Я вытащу вас отсюда, – пообещала Офелия.

Она поискала среди подушек матрас. Удерживать в глазнице монокль, закрывая второй глаз, становилось все труднее. Наконец матрас обнаружился, но пришлось отыскивать и песочные часы. Они оказались на ковре. По-видимому, повесить их над матрасом похитители просто не успели.

Изо всех сил Офелия наступила на колбу часов и раздавила ее. Тело Арчибальда исчезло из кресла.

Оставалось надеяться, что посла сразу обнаружат в его спальне в Лунном Свете и окажут необходимую помощь. Если повезет, показания Арчибальда позволят вычислить шантажиста, автора анонимных писем. Офелия сунула осколки часов в карман, чтобы прочитать их потом. Может быть, с их помощью она сможет размотать клубок преступлений.

Но сейчас нужно было уходить, и как можно быстрее.

Офелия на цыпочках пересекла темную комнату и выскользнула на лестницу.

Но все эти предосторожности оказались тщетными: дорогу ей преградил силуэт, похожий на воздушный шар.

– Мадемуазель Главная семейная чтица, – сказал со вздохом барон Мельхиор. – Поверьте, мне очень хотелось бы избежать этой ситуации.

Искусство умирать

Барон Мельхиор шел Офелии навстречу, постукивая по паркету тростью с золотым набалдашником. На нем был редингот, расшитый павлиньими перьями, и девушке показалось, что за ней наблюдают десятки выпученных глаз. Что касается глаз барона Мельхиора, то в них читалось глубокое сожаление.

– Держите руки на виду, – ласково сказал он.

Офелии пришлось выпустить блокнот, который она нащупала в кармане. Ей следовало предупредить Ренара об опасности, когда еще была такая возможность. Сейчас уже слишком поздно.

– Вы пришли одна?

– Нет, – выдохнула Офелия.

Барон Мельхиор улыбнулся, и кончики его усов слегка приподнялись. В этой улыбке была не ирония, а сожаление.

– Вы пришли одна. Не хочу вас обидеть, но вы не умеете лгать.

Офелия почувствовала, как в ней просыпается гнев. Она считала этого человека жертвой, а он оказался преступником!

– О вас так не скажешь, вы отличный комедиант.

– Не судите слишком строго. Мои намерения всегда были благородными.

– Ваша сестра знает, как используется ее «Иллюзион»?

– Ее бывший «Иллюзион», – подчеркнул барон Мельхиор. – Нет, Кунигунда не знает, что здесь происходит. Это заведение, с его устаревшими иллюзиями, такое убожество! – и он брезгливо сморщился, показав на экран, где в этот момент из воды вынырнула нимфа и поманила их к себе. – Я придал ему более достойный и современный вид.

По мере того как барон к ней приближался, Офелия отступала. Барон преграждал ей путь к лестнице. Спрыгнуть вниз через перила означало переломать себе все кости. И, насколько Офелия могла заметить, вокруг не было ни одного зеркала. Положение выглядело безнадежным.

Рукой, обтянутой черной перчаткой и унизанной золотыми перстнями, барон Мельхиор указал на табличку с надписью «ТРИ ЗАГАДОЧНЫЕ ДАМЫ».

– Я как раз приканчивал нашего дорогого господина Чернова, когда услышал шум в соседней комнате. Не ожидал встретить вас. Как вы сюда попали? И как смогли пройти комнату-ловушку? Должен признаться, мадемуазель Главная семейная чтица, вы застали меня врасплох.

Девушку охватило леденящее чувство безысходности. Барон Мельхиор не даст ей выйти отсюда живой.

– А я полагала, что вы ненавидите насилие.

– Да, я его ненавижу. Если бы я знал, что Филибер так грубо с вами обойдется, то никогда бы не прибег к его услугам.

Офелия внимательно смотрела на барона Мельхиора в красном свете лампочек. Он казался искренним. Это могло бы сбить ее с толку, если бы она не заметила, что он медленно, но неуклонно перемещается, чтобы отрезать ей путь к отступлению и как можно дальше оттеснить от лестницы.

– Я придаю большое значение искусству жить, мадемуазель, но не меньше внимания уделяю искусству умереть. Цивилизованные люди должны уходить из жизни достойно, и именно такого способа устранить вас я ждал от Филибера. Я мог взять эту миссию на себя, – уверил ее барон Мельхиор, пожав плечами с видом фаталиста, – но господин Торн всегда держал вас в поле зрения… До сегодняшнего дня, по крайней мере.

– И все это для того, чтобы он не смог прочитать книгу Фарука? – прошептала Офелия.

– Мне крайне прискорбно, что столь компетентный человек сует свой нос куда не следует. Брак с вами был его ошибкой – ошибкой, которую я пытался исправить. Конечно, я мог бы убить господина Торна, а не вас, – благодушно добавил барон Мельхиор. – Не обижайтесь, но вы, на мой взгляд, куда менее значительная особа, чем он.

– Однако это не объясняет, почему вы так боитесь Книги.

Барон Мельхиор задумчиво покачал головой.

– Боюсь? Бросьте, вы ничего не понимаете.

– Вы боитесь, – настаивала Офелия. – Боитесь осуждения кого-то другого. Боитесь вашего Бога. Боитесь не оправдать его ожиданий. Вы все время толкуете о человеческом достоинстве, а сами похожи на раба, который только и думает, как угодить хозяину.

Наступила тишина, в которой Офелия слышала лишь стук своего сердца.

– Судя по вашему лицу, – пробормотал барон Мельхиор, – вы боитесь гораздо больше меня.

Двигаясь с величавой неспешностью, подобно огромному павлину, он продолжал ловко и незаметно оттеснять ее от лестницы, как будто ждал, что Офелия сдастся добровольно. Девушка отступала все дальше и наконец уперлась спиной в экран. А вдруг барон бросит ей в лицо какую-нибудь отвратительную иллюзию? Офелия крепко сжала в руке монокль, готовясь воспользоваться им в любую минуту. Нужно было выиграть время, чтобы найти путь к отступлению.

– Кто такой Бог?

– А это, дорогая мадемуазель, я не вправе сообщать вам.

– Вы убили своих кузенов, чтобы угодить ему, – сказала Офелия.

Барон Мельхиор состроил оскорбленную мину.

– Все было в высшей степени благопристойно. Никакой крови, никаких ран. Обещаю, что, если вы не будете мне мешать, вас ждет такой же эстетичный конец. Пожалуйста, уймите ваш шарф, – потребовал барон. – Для драной шерстяной тряпки у него слишком много энергии.

И в самом деле, шарф так метался, что Офелия с трудом его удерживала.

– Вы его нервируете.

– Он меня тоже. Привяжите его к чему-нибудь, прошу вас.

И барон Мельхиор указал тростью на ножку экрана. Офелии пришлось побороться с шарфом, при этом она старалась не выронить монокль. На мгновение у нее возникла мысль опрокинуть один из экранов на барона, но все они оказались привинченными к полу.

– Не понимаю, – пробормотала она. – Как вы могли опуститься до убийства?

Барон Мельхиор слегка поник, став похожим на сдувшийся шар.

– Мне очень жаль, что вы так это воспринимаете. Я уже сказал, что борюсь за иное будущее. Вон там лежат убийца, проливший кровь невинных, и клеветник, манипулировавший общественным мнением, – пояснил он, указав на двери, за которыми находились начальник полиции и шеф-редактор «Nibelungen». – Что касается этого ненормального графа Харольда – мало того, что он превратил ребенка, находившегося под его опекой, в злодея, а своих собак – в свирепых зверей, так он еще позволил себе публичные скандальные высказывания. Эти трое слишком долго компрометировали клан Миражей. Семейные Штаты собираются не чаще одного раза в пятнадцать лет – вы понимаете, что это значит? Возможность открыть перед Двором новые горизонты! А мои кузены мешали бы своей инертностью, и я счел своим моральным долгом устранить их.

– И заодно Арчибальда? Держать его здесь, разрушив семейные связи, тоже было вашим моральным долгом? Вы его чуть не убили.

Барон Мельхиор обиженно покачал головой, словно сам стал жертвой несправедливости.

– Господин посол поставил нас обоих в весьма затруднительное положение. Песочные часы, которые он так ловко у меня выкрал, были моим единственным средством уходить из реальности и возвращаться, когда мне вздумается. А у меня, знаете ли, очень искусные руки. Я установил на часы механизм собственного изобретения, чтобы использовать их повторно по своему желанию, не ломая кольца. А этот бездельник творил с ними что хотел! Конечно, я учел, что кто-то посторонний может случайно или умышленно дернуть за кольцо моих часов, поэтому и устроил здесь комнаты-ловушки. Но не предусмотрел только одного: что «посторонним» окажется посол собственной персоной. Из-за его исчезновения были приняты повышенные меры безопасности, и в каждом коридоре появились жандармы. Мне пришлось дожидаться съезда Семейных Штатов, чтобы наконец нанести визит моим гостям без боязни подвергнуться проверке документов и утомительным расспросам! Я надеюсь, ваш шарф привязан надежно, – неожиданно добавил барон Мельхиор любезным тоном. – Прошу вас, держите руки все время на виду! Ах, поверьте, эта ситуация не нравится мне так же, как и вам!

Привязанный шарф извивался, как угорь, растягивая свои и без того огромные дыры. Офелия отошла, делая вид, что уворачивается от его яростных взмахов. Этот шаг в сторону позволил ей переместиться: она больше не была прижата к экрану, и перед ней открывался проход слева от барона Мельхиора. Он был грузен и неповоротлив; если Офелии удастся его обогнуть, она окажется на лестнице раньше него.

– А вот я думаю, что эта ситуация, напротив, вам нравится.

Усы барона Мельхиора поникли.

– С чего вы это взяли?

– Обстановка комнат. Тон ваших писем. Манера изображать образцового чиновника. Вы цинично обсуждали со мной и с Торном ход расследования прямо перед «Иллюзионом», в двух шагах от своих жертв. – Слово за слово, сантиметр за сантиметром, Офелия увеличивала расстояние между ними. – Вы сказали, что не одобряете наш союз? Помнится, вы предлагали сшить мне свадебное платье. На самом деле вы играете с нами, как ребенок с куклой. И, вероятно, от этого меньше чувствуете куклой самого себя?

Барон Мельхиор оставался внешне спокойным, но Офелия могла бы поклясться, что павлиньи перья на его сюртуке задрожали. Он так сильно сжал трость обеими руками, что она скрипнула.

– Вы были обо мне лучшего мнения, когда я сделал все возможное, чтобы остановить нашего безрассудного шевалье. Если хотите знать, мадемуазель, я вообще не собирался никого убивать. Я планировал продержать кузенов здесь, пока не кончится съезд Семейных Штатов. Так же и с вами, моя дорогая: я надеялся, что вы проявите благоразумие и добровольно покинете Полюс. Поэтому каждому из вас я послал дружеское письмо, чтобы избежать болезненного противостояния. Вы не представляете, к каким предосторожностям мне пришлось прибегать в последние месяцы, чтобы не попасться в ваши проницательные ручки. Признаюсь, я взял на себя риск и позволил вам прочитать кольцо от моих часов, но знал, что этого ничтожно мало.

– Если убийство не было необходимой мерой, почему же вы предпочли именно его? – спросила Офелия.

Грусть, светившаяся в глазах барона Мельхиора, погасла, как огонек свечи.

– Помните, что я вам сказал вчера? «Мы должны нести свою ношу до конца». Не приняв во внимание мои письма, вы все свыклись с мыслью, что можете быть убиты. Поэтому я свыкся с мыслью стать вашим убийцей.

Внезапно шарф резко взмыл вверх и на какую-то секунду отвлек барона. Офелия поняла: другого шанса не будет, – и бросилась к лестнице.

Она рассчитывала на неповоротливость противника. Однако он ловким, почти небрежным движением схватил ее за запястье и опрокинул на пол. Офелия вскрикнула от боли, когда он хладнокровно выкрутил ей руку; локоть, уже пострадавший при падении с лестницы, издал жуткий хруст.

– Я сломал вам руку, – огорченно констатировал барон Мельхиор. – Вы могли этого избежать, если бы вели себя разумно.

Сквозь навернувшиеся слезы Офелия увидела черный монокль, который катился по полу, как монета. Не выпуская запястья Офелии, барон разбил его ударом трости.

– Монокль Нигилистки, – произнес он удивленно. – Я не знал, что они еще существуют. Так вот с чьей помощью вы разгуливали по моим комнатам-ловушкам! Итак, мадемуазель Главная семейная чтица, – проворковал он, прижимая Офелию к полу, – вы все еще думаете, что мне страшно? Признаюсь, что в одном пункте вы, возможно, были правы. – (Он наклонился к ней, и его усы защекотали ей ухо.) – Пожалуй, эта ситуация мне не так уж не-

приятна…

– Позвольте вас прервать.

Прижатая к полу, с выкрученной за спину рукой, Офелия с трудом подняла глаза и увидела тень, поднимающуюся по лестнице.

Сердце

Офелия смогла разглядеть лишь отблеск красных лампочек на пуговицах мундира. Действительно ли на лестнице был Торн, или она стала жертвой иллюзии?

Барон Мельхиор, должно быть, задался тем же вопросом, потому что прошло несколько секунд, прежде чем он опомнился:

– Для такой неудачной пары вы прямо неразлучны. Я полагал, господин Торн, что вы сейчас этажей на десять выше. Как вы нас нашли?

Торн спокойно, неторопливо преодолел последние ступеньки. Лежа на полу, Офелия не видела его лица, зато могла хорошенько рассмотреть его сапоги.

– Благодаря этой женщине, которую вы прижимаете к полу, – прозвучал над ней невозмутимый голос Торна. – Она сообщила о своем положении помощнику, а тот прислал мне телеграмму-молнию. Мне пришлось отменить встречи с целой когортой чиновников и руководством жандармерии, чтобы прийти сюда. Не волнуйтесь, я пришел один. И хочу поговорить с вами без лишних свиде-

телей.

Офелия не верила своим ушам. На съезде Семейных Штатов присутствует столько жандармов, а Торн решился прийти один? Она стиснула зубы, когда барон Мельхиор потянул ее за руку, заставляя встать и даже не беспокоясь о том, какую невыносимую боль ей причиняет. Он прижал Офелию к своему павлиньему наряду, словно партнершу в вальсе.

– Так нам будет удобнее вести переговоры. Слушаю вас, господин Торн.

Разметавшиеся волосы заслоняли лицо Офелии, но она все-таки увидела сквозь них, что Торн старается на нее не смотреть.

– Почему?

– Что означает ваш вопрос? – настороженно отозвался барон.

– Я пользуюсь вашей поддержкой с самого начала своей карьеры. Возможно, я никогда не стал бы интендантом, если бы вы не шепнули нужное слово в нужный момент нужному человеку. Вы часто помогали мне в судебных тяжбах и делах, которые не затрагивали ваши личные интересы. И никогда, ни разу вы не потребовали ответной услуги. Почему?

Барон Мельхиор смягчился, и на его лице появилось выражение отеческой благосклонности, что не мешало ему теребить многострадальную руку Офелии.

– Потому что я всегда чувствовал, что вы способны вершить чудеса. Я верю в вас, мой мальчик, больше, чем все остальные Миражи.

– Вы верите в меня, – повторил Торн.

По-прежнему сохраняя дистанцию и не двигаясь, он посмотрел на экраны, с которых иллюзии бросали на него призывные взгляды, потом на статуи в масках. Офелия догадалась, что он пытается понять, не затаились ли где-нибудь сообщники барона.

– Это кольцо от песочных часов, которое вы таким чудесным образом нашли на кровати Арчибальда… – произнес Торн после паузы. – Вы нашли его, потому что знали, что оно там есть. И воспользовались им, чтобы заставить меня устроить обыск на мануфактуре. А не будь кольца, вы придумали бы другую уловку. Вы были уверены, что я обязательно обнаружу подделку документов и установлю, что мануфактура причастна к похищениям. Любой ваш поступок провоцировал меня на определенные действия, вплоть до обвинения госпожи Хильдегард. Вы не предъявили мне счет, когда я сделал карьеру, но не потому что верили в меня, – заключил он спокойным, деловым тоном. – Вы сделали это, потому что собирались манипулировать мной, когда придет время.

– Помилуйте, – вздохнул барон Мельхиор. – Вы что же, хотите сказать, господин интендант, что я вас разочаровал?

– Я больше не интендант. А эта женщина, – (при этих словах Торн даже не взглянул на Офелию), – больше не моя невеста. Родители ждут ее, чтобы увезти на Аниму. Наши семейные дела отныне ее не касаются. Поговорим между собой, вдвоем, согласны?

Барон Мельхиор размышлял, не переставая теребить руку Офелии, и ей казалось, что она слышит хруст своих костей.

– Вы действительно отказались от женитьбы?

– Да, и от чтения Книги тоже. Ведь вы этого и хотели от меня, не правда ли? Вам больше нечего бояться анимистки.

– Отлично! – радостно воскликнул барон Мельхиор. Однако он не выпустил Офелию, а еще сильнее прижал ее к своему кружевному жабо, чуть не задушив. – У вас есть три главных достоинства, господин Торн. Вы стремительны, честны и миролюбивы. Ваше выступление по делу Отверженных было бе-зу-преч-ным! Эти клановые войны, бесконечная месть, вся эта кровь, пролитая из-за пустяков, – перечислял он, и его голос звенел от негодования, – мы должны положить им конец. Нам нужны такие люди, как вы, способные решать самые сложные проблемы цивилизованными административными мерами.

– Я больше не интендант, – напомнил Торн. – И навсегда останусь бастардом.

Барон Мельхиор так энергично замахал тростью, что перед носом у Офелии засвистел рассекаемый воздух.

– Позвольте возразить! Я предлагаю вам новую жизнь! Вернее, новые полномочия, которые поставят вас над монсеньором Фаруком и оградят от его болезненной одержимости Книгой. Вы будете пользоваться надежным покровительством, и вам больше никогда не придется опасаться ни за себя, ни за вашу тетушку. Вы хорошо меня поняли, господин Торн? Я не предлагаю вам быть пешкой. Я предлагаю вам стать моим партнером.

– Моя мать точно так же пользовалась этими полномочиями и покровительством. И вам известно, что с ней стало. Я хотел бы знать, – продолжал он чрезвычайно серьезно, – кто делает мне это предложение: вы или Бог, которому вы служите?

Барон Мельхиор так затрясся от смеха, что все его павлиньи перья заколыхались. Офелия прикусила губу, чтобы не закричать: при каждом толчке ей казалось, что ее локоть сейчас разлетится на тысячи осколков.

– Ах, господин Торн, если бы ваша мать была хоть вполовину так дальновидна, как вы, она не доживала бы свои дни изгнанной и умалишенной, – горячо возразил барон Мельхиор. – Так, значит, слухи верны, и вы унаследовали ее память? Что ж, лучшего кандидата нам не найти. Мы добьемся успеха – то есть вы добьетесь успеха – там, где она потерпела неудачу. Мы с вами избавим Полюс от коррупции, которая разъедает его, как гангрена. И даже больше: мы спасем монсеньора Фарука от дурных влияний. –

(Говоря это, он постукивал по плечу Офелии набалдашником трости.) – А сейчас, господин Торн, вот вам вопрос, который задают лишь немногим избранным: вы хотите встретиться с Богом?

– Это мое самое сильное желание.

Офелия настойчиво смотрела на Торна, пытаясь поймать его взгляд. Он ответил барону так пылко, и в его глазах загорелся такой живой интерес, что она сразу поняла, как он взволнован.

– Я устрою вам встречу, – пообещал барон Мельхиор. – Так я хотя бы компенсирую то, что не смог устроить ее госпоже Хильдегард. Ну, а сейчас нам надо заняться нашей юной особой, – вздохнул он, задрав подбородок Офелии набалдашником трости. – Убийство претит мне так же, как и вам, но, боюсь, она слишком много видела и слышала.

Торн задумчиво потер указательным пальцем нижнюю губу. В отличие от Офелии, у которой стекла очков заметно посинели от страха, он нисколько не беспокоился.

– Я согласен с вами, но предлагаю просто изменить ей память. Я наполовину Летописец и могу сделать так, что она забудет все здесь случившееся.

Офелия знала: это ложь. По собственному признанию Торна, он никогда не делал ничего подобного, но сейчас его слова звучали очень убедительно. Барон Мельхиор, казалось, тщательно обдумывал предложенный вариант, поигрывая тростью. Наконец он оставил в покое локоть Офелии, положив конец ее пытке, и даже в приступе галантности поцеловал ей руку.

– Польщен знакомством с вами, мадемуазель.

С этими словами он театрально распростер руки и освободил ее с таким видом, как будто выпустил в небо птицу из клетки.

Офелия даже не испытала облегчения, она была на грани нервного срыва. Шатаясь, девушка направилась к Торну, который невозмутимо ждал ее у лестницы.

Чем дальше отходила она от барона Мельхиора, тем больше боялась, что сейчас он передумает и раздавит ее одним ударом трости, как монокль Гаэль.

Однако он не двинулся с места.

Увидев искаженное лицо Офелии, Торн схватил ее за плечи:

– Что вы с ней сделали?

– Может быть, в вашей власти стереть ее воспоминания, но вам не удастся изменить ее натуру, – пренебрежительно ответил барон Мельхиор. – Эта девочка слишком любопытна и упряма, что рано или поздно очень осложнит нам жизнь. Не обижайтесь, дорогой партнер, но я предпочитаю свои методы.

Офелия его почти не слышала. Ее охватил странный жар, постепенно сменившийся острой болью, которая, как лезвие ножа, медленно входила под ребра. Девушка выскользнула из рук Торна, упала на колени и сжалась в комок.

– Это иллюзия моего собственного изобретения, – спокойно объяснил барон Мельхиор, неторопливо подходя ближе. – Я создаю ее прямо внутри тела. Сердце начинает биться как сумасшедшее, а потом останавливается. Безупречная смерть – без насилия, без спазмов, достойная и приличная. Разумеется, потом, во избежание проблем, мы объясним, что это был несчастный случай. Большой межсемейный трибунал с такими вещами не шутит.

Офелия лежала на полу, в холодной испарине, прижимая руки к груди и тщетно стараясь унять сердцебиение.

«Это иллюзия, это просто иллюзия, – твердила она себе. – Мне только кажется. Мое сердце в порядке. Это иллюзия, иллюзия, иллюзия…»

Но боль была нестерпимо реальной.

– Ну-с, а что вы скажете насчет моего предложения? – спросил барон Мельхиор, протягивая Торну руку. – Согласны, дорогой партнер?

И вдруг на очки Офелии брызнул фонтан крови. Она увидела, как на паркет, прямо рядом с ней, упали пять отсеченных пальцев, унизанных перстнями.

Барон Мельхиор, не веря своим глазам, уставился на изуродованную руку.

– Я… в чем дело?

– Отмените свою иллюзию.