Тайны Полюса Дабо Кристель

Мануфактура

Офелия беспрерывно чихала в шарф. Зловонные лужи растекались по брусчатке, и чем старательнее она их обходила, тем чаще ступала в них. Ее чулки пропитались водой. Впрочем, она даже не была уверена, что это вода, но продолжала идти так быстро, как только могла. Девушка едва поспевала за жандармами в подбитых гвоздями сапогах, чей дружный топот разносился по всей улице.

– До мануфактуры песочных часов еще далеко? – спросила Офелия.

– Еще два лифта, мадемуазель, – ответил один из жандармов, не оборачиваясь и не замедляя шаг.

Девушка посмотрела вдаль, ища глазами лифтовую решетку – место их следующей пересадки. Она еще никогда не бывала в подземелье Небограда. Чем ниже они спускались, тем больше ей казалось, что она погружается в колодец с нечистотами. Здешний воздух был так густо пропитан тошнотворными испарениями, что поглощал свет редких фонарей. Иногда за запотевшими окнами заводских цехов и мастерских Офелия замечала лица. На подземных этажах Небограда сотни рабочих, механиков и ремесленников чинили нагреватели и трубы, отводили сточные воды за пределы города, изготавливали столовое серебро, фарфоровую посуду, позументы и галуны для одежды придворных.

Офелия посмотрела на Торна, который молча шагал справа от нее.

– Чем больше я размышляю, тем меньше понимаю, – шепнула она ему. – Какой интерес матушке Хильдегард использовать собственные часы для похищения придворных? Ее, конечно, недолюбливают, – признала она, вспомнив, что начальник полиции, шеф-редактор «Nibelungen» и граф Харольд искренне ненавидели иностранцев, – но я не верю, что она дошла до такой крайности. Здесь явно что-то другое.

Торн смотрел куда-то в сторону. Слушал ли он ее?

– С другой стороны, – рассуждала Офелия уже громче, – Арчибальд чуял ловушку. Это я сразу прочитала. Но тогда почему же он попался на удочку?

– Откуда я знаю? – пробурчал Торн.

Офелия решила не настаивать. У нее раскалывалась голова – то ли от насморка, то ли от недосыпания, то ли от когтей Торна. Он мог даже не отдавать себе в этом отчета, но излучаемый им гнев проникал в спинной мозг Офелии, давая о себе знать болезненной пульсацией.

С тех пор как они ушли из Лунного Света, девушка не могла сделать и шага в сторону, не выслушав какой-нибудь резкости от Торна. Он следовал за ней повсюду, как тень, видимо, считая, что патруля жандармов недостаточно. По нахмуренным бровям было видно, как сильно он рассержен на нее, особенно с тех пор, как она прочитала колечко от часов.

Но неужели Торн думал, что невеста воспользовалась его отсутствием и кинулась к Фаруку, умоляя назначить ее Главной чтицей, чтобы хвастаться потом оказанным ей высоким доверием? На самом деле она умирала от страха при мысли, что найдет трупы или, что еще хуже, вообще никого не найдет. И в довершение всего, вместо того чтобы рассердиться на Торна за его непонятливость, она чувствовала себя действительно виноватой, как будто отчасти заслужила его гнев.

Офелия знала: все дело в том поцелуе на городской стене, при одном только воспоминании о котором у нее снова начинали гореть уши.

– Не могли бы вы… остановиться на минутку… прошу вас! – послышалось сзади.

Жандармы повернулись одновременно, и Офелия с Торном чуть не налетели на них. Отставший барон Мельхиор вытирал кружевным платочком свой тройной подбородок под дрожащим светом уличного фонаря. Его лицо блестело от пота.

Он остановился прямо перед входом в заведение «Иллюзион». Гирлянда из красных лампочек, обрамлявшая вывеску, уже давно не горела. Витрины были оклеены рекламными афишами и покрыты пылью.

– Уж не вознамерились ли вы… ускользнуть… от вашего наставника? – не без лукавства спросил барон Мельхиор, обмахиваясь шляпой.

Это была последняя причуда матери Офелии. Она согласилась вернуться в отель только при условии, что министр элегантных искусств будет выполнять роль «наставника» ее дочери. Как будто Офелии мало было его участия в роли помощника!

– Мы должны как можно скорее нагрянуть в мануфактуру, – проворчал Торн. – Если они узнают, что мы идем туда, никакой внезапной инспекции не получится.

– Я не привык столько ходить пешком, – оправдывался барон Мельхиор. – И боюсь испачкать свои новые туфли.

От того, как бездарно тратилось драгоценное время, Офелия испытывала невыносимые муки. На каждом этаже, при каждой пересадке, на каждом углу всё новые жандармы требовали предъявить документы, а также разрешение на их присутствие в коридорах, закрытых для простых смертных. При таких мерах безопасности даже мышь, вздумавшая перебежать улицу, была бы немедленно поймана.

– Дело очень щекотливое, – объявил барон Мельхиор. – Не так ли, господин интендант?

Барон Мельхиор все время озирался, высматривая что-то сквозь густые уличные испарения. Офелия уже не впервые замечала это. Несмотря на внешнюю невозмутимость и постоянное присутствие охраны, он, похоже, страшно боялся внезапного нападения.

– Конечно, меня, как представителя Миражей, беспокоит исчезновение моих кузенов, и я хочу, чтобы правосудие свершилось, – продолжал он, понизив голос. – Но как министр, хочу напомнить, что мы были обязаны матушке Хильдегард Розой Ветров, соединявшей наши ковчеги, а теперь этот переход закрыт. Если мы плохо обойдемся с кем-то из жителей Аркантерры, они никогда не откроют переход, и нам придется распрощаться с их специями и вкуснейшими апельсинами. Сейчас след голубых песочных часов ведет нас к матушке Хильдегард, но пока ее вина не доказана, с ней нужно обращаться крайне учтиво, – пропел барон Мельхиор, повернувшись к жандармам и особо подчеркивая два последних слова. – Если нам повезет и мы найдем ее в мануфактуре, я предлагаю взять ее под арест и поместить в камеру, из которой она не сможет выйти, несмотря на все свои таланты, – но только на время расследования и не применяя насилия. Мы поняли друг друга, господа?

Не обменявшись ни взглядом, ни словом, жандармы щелкнули каблуками, что, видимо, означало согласие.

– Если Матушка Хильдегард замешана в похищении Арчибальда, – пробурчал Торн, – я лично пошлю ей в тюрьму цветы.

– Считайте, что я этого не слышал, – меланхолично заметил барон. – Ну вот, я уже отдышался и готов идти дальше. А вы идете, мадемуазель Главная семейная чтица?

Офелия бросила последний взгляд на «Иллюзион», на его запыленные витрины и потухшие красные лампочки. И когда вся инспекция, после очередной проверки документов, вошла в лифт, девушка задала барону Мельхиору вопрос, который не давал ей покоя:

– Это заведение принадлежало вашей сестре?

Барон Мельхиор, поправлявший волосы перед зеркалом кабины, явно смутился.

– К моему великому стыду, да. Слава богу, его закрыли. Кунигунда – прекрасный художник, но ей следовало поставить свой талант на службу прекрасному, а не пошлости.

Офелия покачала головой. Это было не то, что она хотела узнать.

– Ваша сестра утверждала, что ее «Иллюзионы» разорились из-за конкуренции. Из-за конкуренции с песочными часами Матушки Хильдегард, – уточнила она.

Барон Мельхиор вынул из кармана изящную металлическую баночку, достал из нее шарик душистого воска и тщательно умастил свои длинные усы, придав им почти вертикальное положение.

– Суровые законы рынка, – вздохнул он. – Признаться, я и сам приобрел несколько акций мануфактуры Матушки Хильдегард. Впрочем, я уже сомневаюсь, что это была хорошая сделка, – добавил он, поразмыслив. – Если мы получим убедительные доказательства, что голубые часы опасны, можете себе представить, какой разразится сканда…

– Последний раз, когда я видела мадам Кунигунду, у нее было много голубых часов, – перебила его Офелия. – Гораздо больше, чем нужно одному человеку. Она просила меня никому не говорить об этом, но, учитывая то, что сейчас происходит, я не могу больше молчать.

От изумления усы барона Мельхиора разом поникли.

– Боже, как неприятно! Моя сестра, конечно, не ангел, но, клянусь своими новыми туфлями, она не занимается незаконной торговлей.

Офелия вопросительно взглянула на Торна, ожидая его реакции, но он нахмурился и отвернулся, словно по-прежнему был зол на нее. Неужели она опять допустила оплошность?

Спустившись в лифте последний раз и подвергшись еще трем проверкам документов, они оказались у ворот здания, на которых висела большая поблекшая вывеска:

Семейная мануфактура Хильдегард & Co

Фабрика оказалась огромной. Она занимала весь цокольный этаж здания, однако, вопреки внушительным размерам, производила печальное впечатление: грязно-серые стены без окон выглядели зловеще, а во дворе на мокрых плитах валялись грудой старые матрасы.

Торну пришлось несколько раз стукнуть дверным молотком, прежде чем им открыла привратница.

– Ну, что вам надо?

– Я интендант, – объявил Торн. – Мне нужно срочно увидеть мадам Хильдегард.

– Матушки здесь нет.

– Когда она ушла? Когда вернется?

В ответ привратница только пожала плечами.

– Кто отвечает за мануфактуру, когда мадам Хильдегард отсутствует? – настаивал Торн.

Привратница ушла, не сказав ни слова. Через несколько минут в дверях появился старик. Задрав голову, он посмотрел на Торна и присвистнул от восхищения.

– Господин интендант собственной персоной! – воскликнул он с кривой усмешкой, коснувшись форменной фуражки. – Я управляющий. Чем могу служить?

– Дайте мне возможность обследовать здание, – потребовал Торн, вручив ему ордер на обыск.

Даже если старик удивился или встревожился, он не подал виду. Офелия подумала, что для человека, к которому пожаловал целый отряд жандармов, он не особенно нервничает. Девушка заметила на его фуражке эмблему в виде апельсина. Этот фрукт был талисманом и условным знаком Матушки Хильдегард.

Изучив ордер, управляющий с любопытством оглядел каждого из пришедших: Торна, барона Мельхиора, Офелию.

– Смотри-ка, узнаю маленькую мадемуазель! Я никогда не бывал в верхах, но читаю газеты. Вы рассказчица, та, что приехала с Анимы. А вы, – продолжал он, повернувшись к барону Мельхиору, – вы министр. Министр высокой моды или что-то вроде этого. Я смотрю, к нам знатные гости пожаловали! Входите, входите!

Торн сделал знак Офелии войти первой.

– Будьте у меня на виду, – прошипел он сквозь зубы. – Никаких выходок, никакой самодеятельности, никаких катастроф. Ясно?

– Я буду делать все, что считаю необходимым для расследования, – рассердилась Офелия.

Она начинала злиться всерьез, и стекла ее очков стремительно краснели.

Тем временем барон Мельхиор тщательно вытирал ноги о коврик, бормоча: «Министр высокой моды… нет, ну надо же… Чего только не услышишь!»

– Могу я хотя бы узнать причину обыска? – вежливо осведомился старый управляющий.

– Посол потянул за колечко ваших песочных часов и затем исчез.

– Но они так и работают, господин интендант.

– Посол с тех пор не появлялся, – проворчал Торн.

– А вот это уже неприятно, – отозвался управляющий, не переставая иронически улыбаться. – Тут какое-то ужасное недоразумение. Полагаю, вы хотите осмотреть Песочницы? Обычно мы никому такого не разрешаем, но раз у вас есть ордер…

У Офелии возникло неприятное чувство, что старик произносит – впрочем, довольно неискусно – заранее заготовленный текст.

– Я хочу осмотреть всё, – бросил Торн.

Внутри мануфактура не имела ничего общего со своим мрачным фасадом. Из вестибюля вел внутрь помещения безупречно чистый коридор. По стенам тянулись бесчисленные ряды деревянных ячеек. Каждая ячейка была снабжена изящной этикеткой: «счастливый шанс», «глоток свежего воздуха», «дамское общество», «красный будуар», «делайте ваши ставки», «экзотический вечер» и прочие в том же духе, указывающие на предназначение часов.

– Вот здесь и собирают наши часы, – объявил управляющий, входя в цех, освещенный яркими потолочными светильниками. – На данном этапе это самые обычные песочные часы, они вас не заинтересуют. И только потом Матушка Хильдегард придает им свойство переносить человека в другое пространство.

В первую очередь Офелию поразили застекленные полки с десятками, сотнями, тысячами маленьких песочных часов; они тянулись вдаль, насколько было видно глазу. И каждый экземпляр часов был настоящим произведением ювелирного искусства.

Во-вторых, Офелию поразили рабочие, трудившиеся за столами, несмотря на то что стояла ночь. Ни один из них не прервал своего занятия: вооружившись лупами, они продолжали орудовать отвертками или работать на шлифовальных станочках, не обращая внимания на жандармов, которые обходили все столы. Здесь были только старики и старухи, и у всех на рабочих фартуках была нашита эмблема в виде апельсина. Казалось, их совершенно не волновал тот факт, что из-за их песочных часов исчез посол, а в мануфактуру заявились с обыском жандармы.

Третье, что поразило Офелию в самое сердце, – голубой глаз, блеснувший под спутанной гривой черных волос. В самом дальнем и темном углу цеха на высоком табурете сидела Гаэль. Бретели ее рабочего комбинезона были спущены на поясную сумку для инструментов; она делала вид, что полностью поглощена починкой какого-то устройства, похожего на радиоприемник. Монокль на ее лице блестел как маяк благодаря отраженному свету ламп, но этот блеск не шел ни в какое сравнение с ее сверкающим голубым глазом.

Офелии пришлось призвать все свое самообладание, чтобы не броситься к Гаэль и не вытрясти из нее правду. Что она здесь делает именно сейчас? И где, в конце концов, Матушка Хильдегард? И почему, черт возьми, никто их не замечает и не удивляется их вторжению? Офелия с трудом удерживалась от вопросов, которые рвались у нее с языка. Ведь она рисковала навлечь на Гаэль большие неприятности, если бы обратила на нее внимание жандармов.

– К Песочницам – сюда, – указал управляющий, открывая нужную дверь. – Не угодно ли следовать за мной?

Гаэль оторвала взгляд от радиоприемника и подняла голову. На ее лице промелькнуло удивление. Но причиной его стали не Офелия, не Торн, не барон Мельхиор и не жандармы: она смотрела на что-то поверх их голов.

Офелия съежилась под своим шарфом. Она совершенно забыла о Владиславе! Получается, Невидимке все-таки удалось проникнуть на фабрику вслед за ними? Гаэль была Нигилисткой, а значит, волшебство других потомков Фарука на нее не действовало. Неужто она и вправду обнаружила телохранительницу? Понимала ли она, что не должна ее видеть? И способна ли вообще отличать реальность от иллюзии? Одно неверное слово могло выдать Нигилистку с головой. И поэтому Офелия с облегчением вздохнула, когда Гаэль вновь уткнулась в свой радиоприемник, а жандармы покинули цех, ничего не заметив.

Цех сменился конторским помещением, которое Торн придирчиво осмотрел сверху донизу. Офелия тоже огляделась, ища что-нибудь, связанное с песочными часами, – запасы песка, пустые колбы. Но не увидела ничего, кроме бухгалтерских документов.

– Это я конфискую, – объявил Торн, забирая стопку папок.

– Сомневаюсь, что вы найдете в них что-нибудь интересное, но как вам будет угодно, – заметил управляющий со своей неизменной улыбочкой. – А наши Песочницы находятся здесь, – добавил он, открывая следующую дверь.

За дверью располагался гигантский ангар. Здесь было гораздо холоднее, чем в конторе. Офелия чихнула, и в тишине этот звук, отразившийся от стен бесконечным эхом, напомнил гром. Они вышли на металлический мостик, перекинутый на большой высоте через весь ангар. Мостик освещался фонарями с синими стеклами, и при такой «морской» подсветке с трудом можно было различить внизу множество больших ящиков. Ящики выглядели очень странно: элегантные резные крышки, а по бокам – шторы из белого муслина. Офелия не сразу поняла, что на самом деле там стоят кровати. Увидев за занавесками силуэты людей, она не поверила своим глазам: неужели они спят?

– Это и есть Песочницы, – пояснил управляющий, которого явно забавляло ошеломленное лицо девушки.

Песочницы

– Клянусь оптической иллюзией! – воскликнул барон Мельхиор. – Так вот куда ведут ваши хваленые голубые часы? Но какая чудовищная антисанитария! – возмутился он.

Торн, однако, даже ухом не повел: он был целиком поглощен изучением документов мануфактуры.

– Вы просто видите Песочницы снаружи, – спокойно ответил управляющий. – Могу вас заверить, что каждая из них полностью соответствует гигиеническим требованиям. Мы каждый день подметаем здесь, – подчеркнул он с едва уловимой иронией. И направился к металлической лестнице, которая вела на мостик. – Спускайтесь тут, господа. Правда, у нас есть грузовой лифт, но он на ремонте.

– Смотрите под ноги, – приказал Торн.

Офелия не боялась высоты, однако отнеслась к предупреждению всерьез. Ступенек было много, они были узкие и освещались слабо.

На каждой лестничной площадке девушка наклонялась вниз, разглядывая ящики-кровати и тени людей, которые то появлялись, то исчезали за муслиновыми занавесками в зависимости от времени, заданного в песочных часах. Она спрашивала себя: как эти люди не замечают того, что их окружает? Неужели они спят так крепко, и никому ни разу не захотелось откинуть занавеску и выглянуть наружу?

Спускаясь по очередной лесенке, Офелия почувствовала сзади, на шее, горячее дыхание. Она обернулась и пролетом выше увидела Торна. Значит, она ощутила не его дыхание, он был слишком далеко. Неужели Владислава шла за ней вплотную? Едва она об этом подумала, как от сильного удара в спину у нее перехватило дух. Удар оказался таким неожиданным, что девушка не сразу поняла, почему перила выскользнули у нее из-под пальцев, ноги оторвались от земли, а волосы залепили стекла очков.

С чувством, будто все происходит в дурном сне, она обернулась, пытаясь за что-нибудь ухватиться, но успела только заметить Торна, переворачивающего новую страницу в папке. Ее сдавленные легкие лишились воздуха, а жестокий удар о перила пронзил локоть дикой болью, словно электрическим током. Она падала вниз и вот-вот должна была переломать себе все кости от бесчисленных ударов о ступеньки…

Но в этот миг к ней бросился жандарм. Он едва успел подхватить девушку на руки. Сквозь треснувшие стекла очков Офелия смутно видела склонившееся над ней усатое лицо.

– К-к-как вы, м-м-мазель? Я хотел сказать… как вы, мадемуазель? Ничего не сломали?

Жандарм и разговаривал, и выглядел странно. Его вздернутые усы походили на велосипедный руль, а глаза слегка косили. Офелия подумала, что теперь едва ли сможет забыть лицо этого человека, ведь он спас ей жизнь.

Торн нахмурился, оторвавшись от бумаг и увидев, как жандарм помогает девушке встать на ноги.

– Я же вам сказал: смотрите, куда идете.

– Я смотрела, – принялась оправдываться Офелия. – Меня толкну…

Девушка замолчала, не окончив фразу, и взглянула на ступеньки, о которые едва не сломала себе позвоночник. Она была убеждена, что ее толкнула Невидимка, но отказывалась верить, будто Владислава сделала это специально. Отверженная охраняла их от Летописцев, а Торн готовился защищать ее клан на съезде. Нападать сейчас на Офелию не было никакого смысла. «Больше никогда не появляйтесь при Дворе». А если ее толкнула не Владислава?..

Офелия старалась держаться поближе к жандармам, особенно к тому, который подхватил ее на лету, пока управляющий вел их по ангару.

– Наш принцип – «дерни за кольцо и наслаждайся!», – радостно объявил он, и его голос эхом прокатился по всему помещению. – Долгое время мы производили только классические часы – это красная и зеленая коллекции. Был у нас стандарт, вот мы его и штамповали: красный – зеленый, красный – зеленый. Но однажды Матушка Хильдегард сказала нам: «Эй, старички, а что, если нам придумать часы, которые переносят людей прямиком в их мечту?» Матушка – она такая. Идеи у нее всегда безумные, но она умеет претворять их в жизнь.

Ледяной ветер гулял по ангару, пронизывая их до костей, когда они шли вдоль рядов кроватей. Вблизи те поразили Офелию еще больше: настоящие корабли! Деревянные бортики, украшенные резьбой, походили на борта кораблей, а широкие белые занавеси – на паруса. Единственный способ сориентироваться в этой неподвижной флотилии состоял в том, чтобы следовать стрелкам-указателям: «СТАНДАРТНЫЕ ИЛЛЮЗИИ ДЛЯ ДАМ», «СТАНДАРТНЫЕ ИЛЛЮЗИИ ДЛЯ МУЖЧИН», «ИЛЛЮЗИИ ДЛЯ МОЛОДЕЖИ», «СПЕЦИАЛЬНЫЕ ИЛЛЮЗИИ ДЛЯ ДЕТЕЙ», «ИЛЛЮЗИИ ДЛЯ ПРИСЛУГИ», «ИЛЛЮЗИИ – БОНУСЫ ПО ПРОГРАММЕ ЛОЯЛЬНОСТИ» и многое другое.

– Чтобы создать Песочницу, – продолжал управляющий, – матушка Хильдегард просто берет частицу пространства с кровати и заполняет им колбу часов.

– Частицу пространства? – переспросила Офелия.

– Да, мадемуазель. Я бы затруднился объяснить вам подробнее, но Матушка Хильдегард еще ни разу не потерпела неудачу. Мануфактура производит песочные часы, а ей остается только зафиксировать крышку и надеть кольцо. Затем мы вставляем матрас в красивую деревянную раму, стелим абсолютно чистое белье, – подчеркнул управляющий, улыбнувшись барону Мельхиору. – После этого профессиональный иллюзионист идет на склад, – добавил он, указав на большую двустворчатую дверь в глубине ангара. – И превращает обычные кровати в островки удовольствий. Предоставляю вам самим оценить результат.

Офелия внимательно разглядывала Песочницы. За муслиновыми занавесями возникали и исчезали тени: здесь какая-то дама в платье с кринолином корчилась от хохота; там старикашка прыгал на матрасе, как школьник; а рядом щеголь в парике рыдал в подушку от восторга. Офелия впервые в жизни была свидетелем такого нелепого зрелища, и ей стало стыдно за всех этих людей. Жандармы, проводившие проверку, раздвигали занавеси кроватей, но, казалось, безумцы ничего не замечают вокруг себя.

– Как подумаю, что еще вчера находился тут, среди них! – воскликнул барон Мельхиор, тоже пораженный увиденным.

– Но вы же сами из Миражей! – удивилась Офелия. – Разве вы не можете противостоять наваждению?

– Мираж защищен только от своих собственных иллюзий, мадемуазель Главная семейная чтица. И только он один может их отменить. Поэтому все творения Миражей исчезают после их смерти. Наше искусство эфемерно, – объяснил он, и улыбка под его торчащими усами стала печальной. – Каждый раз я очень расстраиваюсь, думая о том, что мои музыкальные галстуки, ароматные украшения и платья-калейдоскопы меня не переживут!

– Иллюзии нужно дать импульс, чтобы она начала действовать, понимаете? – продолжал управляющий. – Другими словами, необходимо послать ей сигнал. Сначала этот сигнал ловят глаза, а затем он поступает в мозг. Пока вы не получили от нас импульс, вы не видите иллюзию, и она на вас не действует.

– Вы слишком все упрощаете, – возразил барон Мельхиор профессорским тоном. – Наши иллюзии преимущественно зрительные, но есть также слуховые, осязательные и обонятельные. Мы можем создавать очень сложные произведения искусства, хотя у всех нас разная специализация. В зависимости от того, являетесь вы ландшафтным дизайнером, декоратором или портным, одни иллюзии получатся у вас ярче других. Тем не менее я признаю, что глаза играют ведущую роль.

Офелию подумала о черном глазе Гаэль, на который иллюзии не действовали.

– Могу я узнать имя коллеги-иллюзиониста, работающего у вас? – осведомился барон Мельхиор. – Мне самому довелось наслаждаться такими иллюзиями, и, уверяю вас, они чертовски действенны. После них я всегда чувствовал себя потрясенным, но никогда не мог объяснить себе почему. Это все равно что внезапно очнуться посреди чудесного сна: просыпаешься под сильным впечатлением от увиденного, но не помнишь, что именно видел.

Управляющий хихикнул и поправил фуражку.

– Понятия не имею. Мы никогда не встречались с иллюзионистом в цеху, он бывает только на складе. Одна лишь Матушка Хильдегард могла бы назвать вам его имя.

Офелия вздрогнула. Жандарм, проверявший очередную Песочницу, вдруг зашелся в безумном хохоте. Он подбросил свою треуголку в воздух, сделал несколько танцевальных па и начал посылать воздушные поцелуи воображаемой публике, громко восклицая: «Жизнь прекрасна, дамы и господа!»

– О, вот этот уже получил наш импульс, – прокомментировал управляющий.

Торн был так погружен в свои папки, что не обратил никакого внимания на жандарма, который пытался закружить одного из своих коллег в бешеном вальсе.

– Из-за ваших бумаг мы еще никого не нашли, – шепнула ему Офелия. – Что именно вы в них пытаетесь обнаружить?

Вместо ответа Торн что-то сердито пробормотал, и девушка подумала, что тоже хотела бы что-нибудь прочитать, неважно что, лишь бы ускорить расследование и не чувствовать себя такой беспомощной.

– А часы с нефиксированным временным интервалом? – спросила она, обернувшись к управляющему. – Рено… один друг мне о них как-то говорил. Он сказал, что они в точности как голубые, но их можно переворачивать туда и обратно сколько угодно. Вы их изготавливаете здесь?

– Конечно нет, – уверил тот. – Это было бы очень опасно. Представьте себе, что вы застряли в одной из таких иллюзий, – и он указал на жандарма, который теперь блаженно улыбался. – Вы бы смеялись дни и ночи напролет, не имея возможности сделать глоток воды, и умерли бы от обезвоживания! И тем не менее любой человек, обладающий самыми скромными познаниями, может переделать часы под свои нужды, – заключил он, и глаза его насмешливо заблестели.

Офелия задумчиво кивнула. Может, кто-то поменял механизм действия часов? Может, Арчибальд обнаружил какую-то хитрость, рассматривая часы, кольцо от которых она прочитала?

– Мы проверили все Песочницы, месье, – доложил жандарм Торну и щелкнул каблуками. – Пропавших здесь нет.

– На складе их тоже нет, – объявил второй жандарм.

У Офелии сжалось сердце. Конечно, она ожидала такого ответа, но все-таки надеялась, что увидит, как Арчибальд, зевая, появляется из-за очередной занавески.

Управляющий, однако, совсем не казался разочарованным. Он расплылся в улыбке, продемонстрировав удручающее состояние своих зубов.

– Вот и отлично! Как видите, наша мануфактура никак не замешана в вашем деле.

– Ложь.

Торн сказал это совершенно спокойно, как будто констатируя очевидный факт.

Тупик

Торн подошел вплотную к управляющему, заставив того задрать голову, и показал ему папки, которые он только что листал.

– Вот в этих документах, – буркнул он, раскрывая первую папку, – учитывается количество песочных часов, ежедневно выпускаемых вашей мануфактурой, и количество ежедневно доставляемых к вам кроватей. А этот документ, – заключил Торн, потрясая второй папкой, – регистрирует количество принятых в работу часов и количество кроватей, подключенных к иллюзии.

– И что из того?

– А то, что цифры не сходятся. Четверо часов и четыре кровати потерялись по дороге, в какой-то момент между их появлением на мануфактуре и вводом в эксплуатацию.

– О, это как раз объясняется очень просто, – ответил управляющий, не переставая насмешливо улыбаться, – все изделия сначала доставляются на склад. Наш иллюзионист работает над кроватями, когда у него есть время, и мы не продаем часы, если кровати еще не готовы.

– Вы регистрируете кровати, которые еще не подготовлены для клиентов, – упрямо сказал Торн. – Разумеется, я учел это. И все равно общая сумма не сходится. Четверо часов и четыре кровати исчезли со склада.

Впервые за все время разговора управляющий, похоже, отнесся к словам Торна серьезно. Он достал из фартучного кармана очки, такие же старые, как он сам, и начал изучать колонки цифр.

– Вы уверены в своих расчетах? – спросил он, переворачивая страницы. – Может быть, часы разбились, и их списали в связи с непригодностью. Мы ведем отдельный учет испорченной продукции.

– Абсолютно уверен. Я искал, в каком месте произошло расхождение в ваших цифрах, и нашел дату: двадцать третье марта. Посмотрите сами, – сказал Торн, кладя перед управляющим папку. – В графе «Количество пар „часы-кровать“», произведенных Матушкой Хильдегард в этот день, цифра «девять» исправлена на «пять». Чернила разного цвета, значит, исправление было сделано позже.

– Неужто кто-то подделал наши данные? – недоверчиво спросил управляющий. – Но позвольте, кто же мог такое сделать?

– Коллега, злоумышленник, вы сами или Матушка Хильдегард, – спокойно перечислил Торн. – Ваша мануфактура – настоящий проходной двор, сюда кто угодно может войти и так же незаметно выйти.

– Но все-таки… выносить кровати прямо у нас под носом…

Торн раздраженно фыркнул.

– Если бы вы правильно вели учет, присваивая инвентарный номер каждой кровати и каждым часам, эта ошибка не ускользнула бы от вас.

Офелия недоверчиво смотрела на Торна. Как ему удалось так быстро найти такую неприметную ошибку?

– Итак, подготовленные кровати исчезли из вашей мануфактуры вместе с часами до того, как над ними поработал иллюзионист, – заключил Торн. – Похититель планировал использовать их, чтобы навевать конкретным людям видения по своему выбору. Должно быть, он сам изменил механизм часов, чтобы сделать их возвращение невозможным.

– Четыре кровати, четверо часов и столько же пропавших, – подвел итог барон Мельхиор. – Мы не знаем, где они, но теперь хотя бы можно не ожидать следующего похищения.

Он с явным облегчением пригладил свои усы, как будто Торн уверил его, что ему уже не надо бояться за собственную жизнь.

– Но почему похититель не сомневался, что с часов будет снято кольцо? – спросила Офелия. – Просто подарить часы – мало. Надо знать наверняка, что их используют как надо.

– А вот здесь промаха быть не может, – уверил ее барон Мельхиор, похлопывая по карману редингота, набитого песочными часами. – Если при Дворе какая-то вещь входит в моду, уверяю вас: все придворные начинают пользоваться ею, не зная меры. Да я первый…

Управляющий продолжал листать отчет, сравнивая его с другими. Он уже не улыбался.

Продрогнув до костей, Офелия завернулась в шарф до самого носа и тоже стала подводить итоги, что же им удалось выяснить. Если не брать во внимание особую ситуацию с Арчибальдом, все остальные пропавшие до исчезновения испытывали тревогу и, следовательно, особенно нуждались в порции удовольствий. Разве каждый из них не просил убежища в Лунном Свете, опасаясь за свою жизнь? Все они получили письма с угрозами. Автор писем вполне мог пользоваться их состоянием, чтобы оказывать давление на своих жертв: чем больше они боялись, тем сильнее был соблазн потянуть за кольцо голубых часов и забыться в эйфории. Преступник оказался ловким манипулятором.

– И все-таки, – громко сказала Офелия, – я не могу представить себе шеф-редактора «Nibelungen», балующегося этими часами. Он всегда выступал против них и убеждал своих читателей никогда к ним не прибегать.

– Ох уж мой противоречивый кузен! – вздохнул барон Мельхиор с горькой улыбкой. – Будь вы с ним близко знакомы, вы бы знали, что он страстный любитель часов. Самые отчаянные противники соблазнов порой являются величайшими их приверженцами.

– Но Арчибальд не должен был стать четвертой жертвой, – напомнила Офелия. – Когда я прочитала кольцо, то увидела, что он воспользовался чьими-то чужими часами.

«А может, они предназначались мне?» – вдруг мелькнуло у нее в голове, и она замерла, пораженная своей догадкой.

После минутного колебания барон Мельхиор испустил такой тяжелый вздох, что его тело слегка опало, как сдутый воздушный шар.

– Увы, это были мои часы.

– Ваши? – удивилась Офелия.

Даже брови Торна поползли вверх.

– Мои, – подтвердил барон. – Я непостижимым образом потерял их во время последнего посещения Лунного Света. Должно быть, господин посол улучил минуту, когда я отвлекся, и порылся у меня в кармане.

– Возможно, он спас вам жизнь, – заметила Офелия. – Но почему хотели похитить именно вас? Начальник полиции, шеф-редактор «Nibelungen» и граф Харольд отличались, скажем так… крайне реакционными политическими взглядами.

На лице барона появилась такая слабая улыбка, что его усы даже не дрогнули.

– Вы пытаетесь меня успокоить, мадемуазель Главная семейная чтица, но вы ошибаетесь, полагая, что я святой.

Тут Офелия вспомнила, с каким испугом он оборачивался назад, словно боясь собственной тени. Он и сейчас не выглядел спокойным.

– Вы получали письма с угрозами?

Барон отвел глаза, и Офелия вдруг остро ощутила его одиночество. Такое же, как у Торна.

– Простите меня, мадемуазель Главная семейная чтица. При всем уважении к вам, я не могу ответить на ваш вопрос.

Для Офелии это было равно признанию.

Она хотела спросить иначе, но Торн так посмотрел на нее, что стало ясно: лучше не настаивать. Шарф Офелии бился, как хвост рассерженного кота. Что за секреты все скрывали за семью печатями? Разве не проще было бы довериться друг другу?

– Господин барон, прошу вас, будьте осторожны, – сказала Офелия, не обращая внимания на недовольную гримасу Торна. – Мне кажется, вам грозит опасность.

Барон перевел взгляд на Офелию; его усы смущенно дрогнули. С присущей ему элегантностью он оперся руками, унизанными кольцами, на свою трость и склонился к Офелии всем телом, круглым, как луна.

– Опасность – часть нашей жизни! – торжественно изрек он. – Я борюсь за лучшее будущее и думаю, что вы тоже; каждый из нас это делает по-своему и в меру своих сил. Я не уйду с должности, так же, как и вы не уйдете со своей. Мы должны нести свою ношу до конца, разве я не прав?

Офелия молча смотрела на него в неверном свете лампы и не могла не признать, что он великолепен.

– Простите мою настойчивость, – возразила она мягко, – но если вас шантажируют, было бы лучше сказать нам об этом. Я тоже получила…

– Хватит, – перебил ее Торн угрожающим тоном. – Если господин министр захочет сделать заявление, он обратится в интендантство.

Уязвленная Офелия замолчала, и барону Мельхиору, видимо, тоже стало неловко.

– Можем ли мы исключить мою сестру из списка подозреваемых? – тихо спросил он. – В сущности, количество голубых часов, которое вы у нее нашли, – это ее личное дело, не так ли? Возможно, Кунигунда сделала заказ надлежащим образом, как остальные клиенты Матушки Хильдегард. Конечно, – поспешил он добавить, – господин интендант может проверить каждый экземпляр, если сочтет нужным.

Торн достал из внутреннего кармана блокнот.

– Юридическая ответственность лежит на мануфактуре. И неважно, была Матушка Хильдегард инициатором похищений или нет, – она все равно обязана как можно скорее явиться и дать показания в суде. А до тех пор, пока в деле не появится ясность, я останавливаю производство. Без моего дальнейшего распоряжения часы любого цвета запрещены к продаже и применению.

– Эта мера не добавит вам популярности, господин Торн, – вздохнул барон Мельхиор. – Вы собираетесь отнять у многих людей их невинные радости.

Торн подписал распоряжение, вырвал листок из блокнота и передал его управляющему.

– Что касается вас, вы будете помещены в камеру предварительного заключения.

– Я?

– Матушки Хильдегард нет, а вы ее заместитель, – сказал Торн, как будто это все объясняло.