Доброключения и рассуждения Луция Катина Акунин Борис
Принц с улыбкой глянул на Луция. В дороге они подробно обо всем этом говорили.
– Деньги возьмутся от тех, кто пожелает стать дворянином. Добровольные взносы на благие дела облегчат получение благородного звания. У кого нет денег, смогут поднять свой общественный капитал бесплатным трудом. Уверяю вас, и первых, и вторых найдется предостаточно.
– Это пожалуй, – не стал спорить Драйханд. – Люди честолюбивы и любят друг перед дружкой покрасоваться. Странно, что никому прежде не пришло в голову обратить эту человеческую слабость в общественное благо. Однако деньги понадобятся и княжеской казне. Она совершенно пуста и до окончания войны ниоткуда не пополнится.
– Пополнится. И именно благодаря войне. Всякий кризис есть нераспознанный шанс, открывающийся предприимчивому уму.
Казначей воскликнул:
– Ежели бы я не знал генеалогии вашего высочества, я бы вообразил, что вы еврей! Именно так мы всегда и рассуждаем!
– Что вы себе позволяете, господин Драйханд?! Называть христианского государя евреем?! – заколыхался пресвитер.
Но принц казначею польщенно улыбнулся и продолжил:
– Мы с господином Катиным обсудили некий план действий, касающийся вашего ведомства. Из-за войны в саксонском Лейпциге перестала собираться тамошняя знаменитая ярмарка. Мы разошлем приглашение всем негоциантам и оптовым торговцам, пообещав наилучшие условия и невысокую плату. На Овечьем луге близ Гартенбурга можно поставить балаганы и склады, а горожане охотно разместят у себя постояльцев. Если же война не окончится и в следующем году, что весьма вероятно, мы построим постоялые дворы и гостиницы. Нейтралитет имеет большие выгоды. Мы будем поставлять муку, овес, сукно и прочие товары обеим сторонам.
– Я бы еще учредил банк, – сказал Драйханд. – В эти опасные времена состоятельным людям необходимо где-то хранить деньги. Капиталы потекут к нам рекой.
Регент просипел из своего кресла:
– Что за чушь вы несете! Как только в вашем банке наберется много золота и серебра, король Фридрих введет войска и всё конфискует! А то вы его не знаете!
Казначей и Карл-Йоганн обменялись взглядами, в которых читалась снисходительность к невежеству его светлости.
– Видите ли, дядя, – деликатно объяснил юноша, – современный банк это не совсем то, что вы себе представляете. Деньги в нем не хранятся, они размещены там, где могут приносить прибыль.
– На Амстердамской бирже, я полагаю, – сказал Драйханд. – А для дополнительной гарантии безопасности наш банк предложит и Берлину, и Вене разместить у нас средства под очень высокий процент. Тогда ни Пруссия, ни Австрия не захотят резать курицу, которая несет золотые яйца.
Герцог уронил голову, пробормотал:
– Я гляжу, вы отлично спелись… Бог с вами, мне уже все равно…
Теперь, увидев, что старая власть окончательно сдала свои позиции, к обсуждению присоединился и министр.
– Однако для учреждения банка нужен стартовый капитал, и немалый. Где мы его возьмем?
– Если княжество пообещает евреям все права равенства, с этим сложностей не возникнет. – Казначей выжидательно смотрел на принца.
Тот заявил:
– Это будет сделано вне зависимости от того, дадут евреи денег или нет. Гартенлянд провозгласит полную свободу совести.
Луциус отметил, что сказано это было негромко – вероятно, чтобы не разбудить высокопреподобного Эбнера, который задремал под скучную экономическую беседу. Мальчик-то, выходит, не только стратег, но и тактик!
– Тогда гарантирую: деньги будут, – уверенно изрек казначей. – А с деньгами можно своротить горы.
И дальше разговор повернул на детали и подробности, касающиеся редактуры и обнародования великого манифеста.
Я свидетель настоящего чуда, восторженно думал Катин, по своей секретарской должности записывая все принятые решения. На моих глазах мир вознамерился стать чуть-чуть лучше. А некая малая его часть может улучшиться даже изрядно. Рай не рай, но нечто еще не бывалое в этой крошечной стране возникнет. Какой великий, какой счастливый день!
Громкий стук прервал сладостные мысли. Несчастный больной повалился на пол и остался неподвижен. Оборвав себя на полуслове, принц кинулся к дядиному креслу.
Члены Гофрата вскочили, а из-за альковного полога выскользнул желтолицый господин в черном камзоле и синих очках.
– Не трогайте герцога! – крикнул он с деревянным берлинским выговором. – Отойдите!
Карл-Йоганн оглянулся.
– Доктор Бауэр, как хорошо, что вы здесь! Помогите дяде! Что с ним?
Лейб-медик присел на колени, потрогал пульс, приложил ухо к груди, приподнял пальцем дряблое веко.
– Это удар. Лопнула жила в мозгу. Ах, я заклинал его отложить заседание! Теперь, увы, он обречен… Сердце бьется ровно, но его светлость уже не очнется.
– Что же будет? – пролепетал принц.
– Медицина в таких случаях, увы, бессильна. – Доктор со вздохом поднялся. – Больной проживет неделю, много две, и умрет от истощения либо от воспаления легких.
Карл-Йоганн закрыл руками лицо, разрыдался.
– Это я, я погубил его! Как же мне теперь жить? Луциус, друг мой, уведите меня отсюда, мне дурно…
* * *
Исторический день закончился печально. Великие решения остались недоработаны, манифест не окончен, а принц, едва вернувшись к себе, слег с жесточайшей лихорадкой.
* * *
Несколько дней казалось, что Ангальт потеряет обоих своих правителей – старого и нового. Лейб-медик разрывался меж дворцом и Эрмитажем.
Герцог Ульрих-Леопольд не приходил в себя и делался все слабее. Принц Карл-Йоганн то стучал зубами в ознобе, то обливался потом. Луций не отходил от него ни на минуту, вспомнив медицинский курс, который прошел при Санкт-Петербургской академии из любопытства к человеческой анатомии.
Доктор Бауэр был врачом старой школы и свято верил в полезность кровопускания. Из-за этого меж ним и Катиным произошел спор.
Луций доказывал, что новейшая наука отвергает сию процедуру, поскольку она ослабляет силы организма, тем самым мешая ему окрепнуть и выздороветь. Его высочество и так худосочен, кровопотеря для него опасна. Надо позволить природе исполнить ее естественную работу.
Пруссак горячился, обзывал оппонента мальчишкой и невеждой, а в конце концов воззвал к больному, чтобы тот сам избрал способ лечения.
– Я выбираю дружбу… – прошелестел его высочество. – …Даже если она ошибается…
Бауэр топнул ногой.
– Ego manibus lavabit![6] Более вы меня здесь не увидите! Коли умрете – вините русского профана! Заклинаю об одном: хотя бы принимайте декокт, который я вам оставляю!
С этими словами он удалился и действительно в Эрмитаже больше не показывался.
Словно назло ему со следующего дня больной пошел на поправку, хотя прописанного декокта так и не пил, – Луций объяснил, что, согласно новейшим медицинским воззрениям, которых придерживается сам великий Руссо, химия тоже насильствует над естеством и поощряться не должна.
– Знаю я эту теорию, – сказал принц пусть слабо, но уже улыбаясь. – Вы излагаете ее не до конца. Она еще гласит, что организм, не способный сам себя вылечить, должен умереть, так как смерть тоже вполне естественна.
Карл-Йоганн уже начал вставать, но новый удар опять свалил его в постель. Сдох кот Цицерон. Принц нашел своего любимца в спальне, на прикроватном столике, бездыханного. Рядом валялся перевернутый пузырек с декоктом, его содержимое разлилось, и резко пахло валерианой. Привлеченный сим соблазнительным для кошек запахом, Цицерон нализался – и не выдержало старое сердце.
Принц был безутешен. Он орошал слезами мохнатого покойника, предавался трогательным воспоминаниям об их совместном детстве и каялся, что сразу не выкинул проклятую химию.
Утешили скорбящего доводы разума – они всегда действовали на Ганселя безотказно. «Это хорошая смерть, – сказал ему Луций. – Бедняга был уже совсем дряхл. Как знать – может быть, он ушел из жизни добровольно, как Сенека, испивший цикуту». И принц плакать перестал.
Наутро кота похоронили в парке с тем, чтобы впоследствии возвести над могилой памятную стелу, и Карл-Йоганн уже мог присутствовать на печальной церемонии. А еще днем позже принц был почти совершенно здоров и даже весел.
– Жизнь хоронит своих мертвых и продолжается, – бодро сказал он другу за завтраком. – Пока мы дожидаемся следующих похорон, ничего предпринять все равно нельзя. Если я обнародую манифест и тут же умрет герцог, мои суеверные подданные сочтут это дурным предзнаменованием. Оплачем дорогого дядю, выдержим две недели траура, и тогда уже произведем нашу реформацию. Лишнее время для подготовки будет кстати. И, если уж общественные заботы дают нам передышку, не грех заняться делами приватными. Мы едем в Средний Ангальт.
– Зачем?
Принц застенчиво потупился.
– К моей Ангелике. Я все время говорил с вами о побуждениях разума, но есть еще побуждения сердца.
Он пояснил с нежною улыбкой:
– Принцесса Ангелика Миттель-Ангальтская – моя невеста. Я расскажу вам о ней в дороге.
Глава VIII
О преимуществах возвышенной любви и пользе физиогномистики. Проигранный спор. Мост над бурными водами
Но рассказ начался не сразу. Пока открытая коляска ехала через Гартенбург, принц должен был сидеть с приличествующей государю степенностью, к тому же все время кивал встречным мужчинам, а перед женщинами приподнимал шляпу. В конце концов сие однообразное движение Ганселю надоело. Он снял головной убор и позволил ветру сдуть русые пряди со лба.
Когда городские постройки остались позади, Гансель с облегчением откинулся на сиденье.
– Слава богу! А то я будто китайский болванчик. Надо было ехать в закрытой карете, но погода так прелестна! – Он поднял взор к синему небу, белым облакам. – Слушайте же мою повесть и скоро поймете, почему я попросил вас сопровождать меня. Ангелика мне родственница, что само по себе немного значит, ибо у меня одних двоюродных семнадцать, а число троюродных я в точности назвать не берусь. Мы, немецкие князья, будто кролики в одной вольере, все по многу раз между собой скрестились и продолжаем запутывать наше родство. Мы с моей Гели появились на свет почти в один день и сразу же были помолвлены во имя укрепления уз меж двумя соседствующими Ангальтами и, может быть, их будущего соединения. Такова была воля родителей, священная для нас обоих. Возможно [он лукаво улыбнулся], я не считал бы ее столь уж священной, если бы с ней не совместилось влечение сердца. Верней, обоих сердец.
– Так вы любите и любимы? – обрадовался Катин. – Голос чувства соединяется с доводами политической целесообразности? Ангальт может стать вдвое больше?
– Политической целесообразности никакой не осталось, поскольку наш сосед утратил независимость. Покойный князь, отец Ангелики, неосторожно взял у короля Фридриха ссуду, которую не смог вернуть в срок, и управление страной перешло к кредитору. Теперь в Миттель-Ангальте правит прусский администратор и размещен прусский гарнизон. У Ангелики остались лишь титул да загородное поместье. Она очень бедная невеста, почти бесприданница, так что любовь моя нематериальная.
– Надеюсь, по крайней мере, не платоническая? – шутливо спросил Луций.
Гансель посмотрел на него с восхищением.
– Меня не устает поражать ваша проницательность! Ангелика любит меня всею душой, но… – Он запнулся.
– Какое может быть «но», если любит?
– Только душой. – Рябое чело Ганселя наморщилось, углы широкого рта опустились. – Ее любовь именно что платоническая…
Луций ужасно обиделся за друга. Он некрасив лицом и неуклюж в движеньях, однако надо быть дурой, чтобы не разглядеть за неказистой оболочкой драгоценнейшую из красот! Среднеангальтская принцесса Катину сразу разонравилась.
– Простите, но в таком случае эта девица вас недостойна! – сердито вскричал он.
– Не спешите с заключениями. Вы ее не знаете. Причина не в физическом отвращении к моей персоне. Пусть я не Адонис, но Ангелике я мил такой, какой я есть. Это мне хорошо известно. Но она – существо возвышенное. Всякая грубость и вульгарность ей несносны. Она считает физиологическую сторону любви постыдной и оскорбительной. Истинная привязанность не нуждается в подобном скотстве, говорит она. Это грязь, это срам, не будем же мы с вами уподобляться животным. И прочее, и прочее. Гели, конечно, права. – Гансель покраснел. – Я читал про то, как происходит соитие мужчины с женщиной, это отвратительно! Не могу себе даже вообразить, как я стал бы вытворять нечто подобное с моей хрупкой Ангеликой…
Он зажмурился. Должно быть, все-таки представил – и побагровел еще пуще.
– Скажите, Луций, проделывали вы с женщинами нечто подобное?
– Множество раз. И уверяю вас, тут нет ничего унизительного ни для одной из участвующих сторон!
– Может быть – если речь идет об обычных земных женщинах. Но вы не видели мою Гели. – Принц вздохнул. – Буду откровенен с вами. Должен со стыдом признаться, что, когда я целую ее в щеку либо даже просто касаюсь руки, животное начало пробуждается во мне, и я начинаю желать, чтобы… Нет-нет, я не должен, не должен! – Он затряс головой. – Меня огорчает лишь одно. Ежели б я был уверен, что Ангелика следует собственным убеждениям, я бы не роптал и смирился. Но у меня есть надежда… то есть подозрение, что всё дело в госпоже фон Вайлер…
И стал рассказывать про компаньонку и ближайшую подругу невесты Беттину фон Вайлер. Она очень немолода, лет двадцати пяти, необычайно умна, резка в суждениях. Ангелика всецело находится под влиянием сей старой девы.
– И ваше высочество взяли меня с собой, надеясь, что я помогу переубедить принцессу касательно низменности плотской любви?
– Не ее. Беттину. Вы красноречивы и прекрасно владеете логикой, а это единственный язык, которым можно разговаривать с фрейляйн фон Вайлер. Я перед ней цепенею и всякий раз оказываюсь разбит. Она переспорит кого угодно!
– Положитесь на меня, – пообещал Луций, усмехнувшись. – Немолодые женщины – моя специальность.
Старая дева и, разумеется, уродина порицает чувственную любовь как Лафонтенова лисица, отвергающая недоступный виноград, рассудил наш герой. Вести с нею дискуссии незачем. Надобно сунуть ей виноградную гроздь прямо в рот, чтобы вкусила сладость сочных ягод. Тому, кто жертвовал философией ради невеликих чар госпожи Буркхардт иль Мавры Хавронской, будет нетрудно пойти на ту же жертву во имя счастья друга. Имея много случаев убедиться в своем воздействии на противный пол, Луций не сомневался, что девица фон Вайлер окажется легкоприступной крепостью.
* * *
Через два часа приятной езды коляска достигла границы между двумя Ангальтами, где по одну сторону шлагбаума зевал желтый солдат, а по другую синий. С прусской, правда, был еще и офицер, почтительно отсалютовавший экипажу с княжеским гербом на лаковой дверце.
Если б не это, уловить разницу меж двумя княжествами было бы невозможно. Такие же деревеньки, такие же луга и мельницы.
Скоро уже знакомый прусский офицер промчался мимо галопом – верно, поскакал докладывать начальству о приезде высокого гостя.
Катин с беспокойством проводил глазами облако пыли.
– Мы на территории, где властвуют пруссаки, а их король на вас гневен. Не опасно ли вашему высочеству здесь находиться?
– Бросьте. Не арестуют же они меня. – Принц засмеялся. – Это вооружило бы против Фридриха владетелей всех немецких стран и стало бы превосходным подарком для австрийцев. Мой двоюродный дядя кто угодно, но не глупец.
Некоторое время спустя он велел кучеру остановиться.
– До поместья еще пара миль, но давайте прогуляемся. Погода превосходная, и мне хочется посмотреть на жизнь обыкновенных людей вблизи. Вы знаете, что дома у меня нет такой возможности. Возвращайся в Гартенбург, приятель, – велел принц кучеру. – Нам дадут лошадей для обратной дороги.
Посмотреть на жизнь обыкновенных людей у Ганселя, впрочем, не получилось, потому что друзья завели разговор на интересную тему, заспорили и так увлеклись, что не глядели по сторонам.
Беседа была о том, как быть со свободой печати. Без нее в цивилизованном обществе невозможно, однако же это очень опасная игрушка, особенно в непривычных к ней руках. Журналисты получают право ругать правительство, сами ничего не делая и ни за что не отвечая. Читатели подхватывают это раздражение и перестают уважать государство, отчего в стране начинаются разброд и смута. Как разрешить это противоречие?
Постепенностью, доказывал Луций. Право на критику надобно предоставлять не всем подряд, а лишь тем, кто заслужил его своими деяниями. Бранить уважаемых персон могут люди, сами достойные уважения. Тогда, глядишь, дискуссия тоже получится уважительной, а не склочной. Сначала нужно открыть одну газету – «Баронскую», печататься в которой смогут только бароны. Их суждения будут так же взвешены и почтительны, как возражения членов Гофрата. Затем придет время открыть «Рыцарскую газету», более отдаленную от власти, а впоследствии и «Юнкерскую». Но никто рангом ниже юнкера к публичности допускаться не должен. Желаешь взывать к народу – сначала яви ему свою ценность.
Принц слушал, возражал, уточнял. Время летело незаметно.
– Глядите, мы в селении! – сказал вдруг Гансель, с удивлением оглядываясь. Спорщики и не заметили, как сюда дошли. – Это постоялый двор, а в нем должна быть харчевня. Давайте пообедаем. От прогулки я ужасно проголодался, а у Ангелики нам подадут какие-нибудь пустяки. Да и постесняюсь я в ее присутствии насыщаться материальною пищей. А еще давайте прекратим нашу полемику и просто посмотрим на посетителей. Знаете, я иногда гляжу из кареты на прохожих и пытаюсь угадать: что это за человек, чем занимается, о чем думает?
Они сели за стол, Гансель заказал всю еду, записанную мелом на доске, – чтобы отведать по чуть-чуть от каждого блюда, каких не готовят дворцовые повара. Дожидаясь кушаний, юноша шепотом расспрашивал приятеля о прочих обедающих.
Это мельник, говорил Катин, видите, у него рукава присыпаны мукой. Это, верно, часовщик – вон из кармана торчит край лупы. Это ветеринар, это кожевенник, это кузнец иль подмастерье кузнеца. Ничего трудного, лишь наблюдательность и знание физиогномистики, скромно отвечал он в ответ на восторги.
– Какая полезная наука! – восхитился принц. – Желал бы я ею овладеть. Когда вы объясняете, всё кажется простым, однако вот вам задачка посложнее. Кто тот почтенный старец, внушающий толикое уважение окружающим, что никто больше не сел к нему за стол? Должно быть, профессор или пастор? А какая похвальная опрятность! Он пришел с собственной кружкой, миской и ложкой!
В углу один-одинешенек сидел пожилой господин в черном, сосредоточенно ел, ни на кого не смотрел, а между тем остальные на него тайком поглядывали и перешептывались. Луций приметил, что трактирный слуга наливает черному человеку пиво очень странно – встав подальше от стола и весь изогнувшись.
– Думаю, это городской палач. У нас в полку так же держался профос. Всюду носил собственную ложку и миску, и никто никогда к нему не подсаживался.
– Как интересно! А что делают те юноши? Почему они все бьют вон того рыжего картами по носу и хохочут, а он не защищается и не протестует?
– Это ученики пекаря играют в карты.
– Почему не на деньги?
– Потому что денег у них нет, они играют на «носы». Вот вам подтверждение тезиса о том, что государству можно обходиться и без золота с серебром – вспомните наш давнишний спор. Правительство учреждает какие-нибудь «носы» – допустим знаки, отпечатанные на бумаге, – и объявляет, что отныне…
Но принц сейчас был не расположен говорить о серьезном.
– Ах, сколь колоритная пара! Скорее объясните мне, кто они! – схватил он Луция за руку.
В харчевню вошли двое: огромный суетливый толстяк и с ним медлительный, будто сонный человечек, собою худенький, низкорослый.
– Эй, вина, да поживее, а не то как дам по шее! – заорал первый и расхохотался. – Каков из меня поэт, а, дружище Вольфи? Топай, Вольфи, поживей, брюхо требует харчей!
Дружище Вольфи безучастно поглядел на шумного спутника снизу вверх, но живее не пошел, а лишь зевнул.
– Чем они заинтересовали ваше высочество?
– Зовите меня Ганселем, не то я обижусь. Ну как же! Они будто поменялись шкурами. Толстяку полагается быть флегматичным, а тощему – юрким, у этих же всё наоборот!
Луций посмотрел на пару внимательней, и что-то она ему не понравилась. У жовиального колосса был поразительно острый взор, кажется, совершенно не разделяющий веселости с круглыми щеками и улыбчивыми губами.
Точно такой же взгляд был у убитого в баталии сержанта Карповица и еще у нескольких старых служак, привычных к жестокости и убийству. У коротышки глаз было не видно – этот как уселся, сразу опустил голову и задремал.
– Детина – или наемник, или, что скорее, грабитель с большой дороги. Не желал бы я с ним повстречаться ночью в пустынном месте. Второй – его помощник или, может, скупщик краденого.
Принц весь задрожал от любопытства:
– Как вы думаете, а если с ними поговорить?
– Не стоит. Они могут заподозрить какую-нибудь каверзу, а при малейшей опасности подобные люди выпускают когти.
Так, в занятиях физиогномистикой, и прошел весь обед. Его высочество съел половинку фрикадельки с чесноком, ложку тушеной капусты, по крошечному кусочку кровяной колбасы и луковой сосиски, корочку грубого хлеба, чуть-чуть каши со свиными потрохами, от всего пришел в восторг и совершенно насытился.
– Ах, сколько новых впечатлений! – радовался он. – И давненько я не ел с таким аппетитом. Теперь я готов к возвышенным беседам с дамами! Идемте!
* * *
Лишенная наследства принцесса Миттель-Ангальтская обитала в славной старинной усадьбе, окруженной привольным английским парком. Жан-Жаку здесь бы несомненно понравилось: ни подстриженных кустов, ни цветников, ни прямых аллей – никакого насилия над природой.
– Гансель, милый Гансель! Это вы! Какая радость! – раздался тонкий девичий голос, когда молодые люди поравнялись с увитой плющом беседкой.
Оттуда с книгою в руках выбежала очаровательная барышня, каких прежде Луций видал только на картинках – настоящая принцесса из сказки. Она схватила Карла-Йоганна за руки, и оба замерли в сей романтической, но малоудобной позе, причем приподнялись на цыпочки, будто сейчас вспорхнут и закружатся в воздушном танце.
– Дорогая кузина. Могу ли я…?
– Конечно!
Всё не безнадежно, отметил Катин, увидев, что от очень скромного, целомудреннейшего поцелуя в щеку лицо девушки порозовело. Пожалуй, ее высочество не оскорбилась бы, ежели поцелуй получился бы менее братским. Итак, задача не слишком сложна. Довольно будет приручить дракона, стерегущего сей клад, и он сам раскроется перед искателем.
Будучи представлен самым лестным и пылким образом, наш герой осторожно пожал хрупкие пальчики (он был предупрежден, что рук в этом доме не лобызают).
– Это прекрасно, что у тебя появился друг! – молвила Ангелика. – Дружба – великое счастье, я знаю это по моей Беттине.
– Госпожа фон Вайлер куда-нибудь уехала? – с надеждой спросил Гансель.
– Нет, она только что закончила первый том Линнеевых «Species plantarum»[7] и пошла за вторым. Вы же знаете, с какой скоростью она читает. Вот и она! Беттина, Беттина, смотрите, кто пришел!
Внутренне подобравшись, Луций повернулся лицом к дракону. Ну-ка, поглядим, сколь ты зверообразен.
Уверенной, скорее мужской, чем женской, поступью по тропинке приближалась высокая особа в мещанском, без фижм, платье, с черными волосами, попросту стянутыми лентой и, разумеется, в очках. В руке она несла увесистую книгу. Когда фрейляйн приблизилась, Катин увидел, что насчет некрасивости отчасти угадал. Уродиной Беттина, пожалуй, не была, но и отнюдь не Афродита: лицо скорее квадратное, нежели округлое, тонкогубый рот поджат, взгляд из-за стекол неприятно суров.
Ужасными оказались и манеры. Когда Катина представили новой знакомой, он, приятнейше улыбнувшись, сказал, что наслышан об уме и учености компаньонки ее высочества и желал бы побеседовать с нею о книге, которую она читает, равно как и о многих других материях. Нужно было, во-первых, оставить Ганселя наедине с его суженой, а во-вторых, увести дракона в сторонку и там без помех проткнуть копьем.
Что же госпожа фон Вайлер? Смерила кавалера презрительным взором и отрезала:
– О чем можно говорить с мужчиной, который озабочен только своей смазливой внешностью? Бархатный камзол, золотистый парик, да еще, прости господи, мушка на лбу! – Да отвернулась.
Луций ощутил недостойное философа искушение выхватить том Линнея и треснуть им грубиянку по голове, но, конечно, этого не сделал, а поступил кротко, как и следует с подобными мегерами.
– Камзол принцев, у меня своего платья нет. Волосы – мои природные. А пятнышко на лбу – родинка. Извольте убедиться сами.
Деликатно взял барышню за крепкую руку и приложил палец к своему лбу.
– Ну извините, – буркнула та. – Ладно. Мы с вами поговорим.
Он внутренне улыбнулся. В чешуе, кажется, пробита первая дыра.
– Нет, мы будем говорить все вместе, вчетвером! – сказал принц. – Сударыни, у меня – у нас великие новости. Садитесь на скамейку и слушайте!
Под пение птичек, под мирное жужжание пчел Гансель стал рассказывать принцессе и ее товарке о подготовке исторического манифеста, о грядущих реформах, о строительстве Страны-сада.
Мнение Луция о девице фон Вайлер понемногу менялось. Принцесса только ахала и восторгалась, но ее компаньонка задавала дельные вопросы и вставляла исключительно уместные ремарки. Она действительно была весьма умна. И, пожалуй, по-своему привлекательна. Не слишком красивые черты, озарившись движением мысли, уже не казались заурядными – нет, они были интересны. Кажется, жертва во имя дружбы будет не такой уж тяжкой.
Тут беседа повернула в неожиданную сторону, и Катин на время позабыл о внешности фрейляйн, увлеченный темой.
Принц рассказывал о том, что в грядущем Гартенлянде благородное звание будет выдаваться вместе с дипломом об окончании школы, ибо всех мальчиков страны с детства станут готовить в юнкеры. Конечно, дело это нескорое. Сначала придется основать учительский институт и воспитать там достаточное количество педагогов, способных обучить детей благородству. Уже подсчитано, что для пяти тысяч ангальтских школьников понадобится не меньше двухсот преподавателей. Казначей Драйханд говорит, что расход на образование станет главной статьей бюджета и, помимо трат на строительство и оборудование школ, составит около ста тысяч талеров в год.
– Двухсот тысяч, – поправила Беттина. – Учителей и школ потребуется вдвое больше, так как будет вдвое больше учащихся. Если вы намерены давать образование только мальчикам, грош цена всей вашей реформе. И, конечно же, вы должны будете дать женщинам, которые этого достойны, дворянское звание. Введите те же три ранга. Скажем, благородная госпожа, дама и баронесса. Человечество, облагороженное лишь наполовину, это полчеловечества.
Карл-Йоганн разинул рот, пораженный смелостью идеи, а Луций воскликнул:
– Это правда! Тем более, что женщины по своей природе благороднее, милосерднее и самоотверженнее мужчин! Как мы могли об этом не подумать!
Дальше они горячо заговорили все трое, перебивая друг друга. Принцесса участвовала в обсуждении более флогистонно, нежели рационно.
Катин сам на себя поражался. Как он, слепец, мог счесть Беттину некрасивой? Должно быть, из-за того, что ее краса непохожа на кукольные штандарты глупого света. Какие глаза! Какие движенья! А голос, голос!
– Все это так, и женщин уравнивать с мужчинами нужно, – говорил принц, – но эта реформа произведет бурю посильнее упразднения старого дворянства. Вы представляете, Луциус, какими громами и молниями разразится наш протопресвитер?
В этот миг беседка вздрогнула от оглушительного треска, а эфир озарился судорожным светом.
Участники просвещенной дискуссии оглянулись вокруг и увидели, что в пылу разговора пропустили изменение в погоде. Солнце сокрылось, надвинулись тучи, день померк. Могучая летняя гроза ринулась на землю стремительным, неостановимым натиском, вроде «косой атаки» короля Фридриха. Вода полилась с неба потоками, заслонила беседку со всех сторон стеклянною ширмой. В несколько минут повсюду образовались лужи, на них вздувались и лопались пузыри.
– Мы пленники потопа! – растерянно произнесла принцесса. – Слуги не знают, что мы в беседке! Нас никто отсюда не выручит, а такой дождь может длиться часами! Что делать?
– Пойду скажу, чтобы шли сюда с зонтами, – успокоила ее Беттина. – Я не боюсь размокнуть. А ты жди здесь, ты легко простужаешься.
И прежде чем мужчины успели возразить, вышла под ливень. Катин кинулся за нею.
– Вернитесь! Пусть лучше промокну я!
– Чепуха. Тем более, что я уже вся мокрая.
Волосы у нее прилипли к щекам, по лицу стекали струйки, а очки поразительная девица сняла и стала без них еще краше.
– Зачем вы за мною потащились? – недовольно произнесла она. – Вы думаете, что я не сумею без вас объясниться со слугами? Что за глупый поступок! Я-то переоденусь в сухое, а вам не во что.
И фигура очень недурна, думал Луций, косясь на вымокшее платье, плотно приникшее к груди Беттины.
А фрейляйн фон Вайлер очень кстати поскользнулась, и он подхватил ее за талию. Бок был упругий, отпускать его ужасно не хотелось.
– Лучше давайте держаться за руки, – сказала Беттина. – Удобнее идти.
Ладонь у нее узкая, а пальцы сильные и, несмотря на дождь, горячие, подумал Луций – если подобные мысли можно отнести к категории дум.
Они шли сквозь звенящие струи, закрывшие весь окружающий мир, насквозь вымокшие, словно нагие, и удержаться было совершенно невозможно. Рационий не выдержал схватки с Флогистоном. Луций порывисто притянул к себе спутницу, обнял, прижал, потянулся губами к ее губам, но те не раскрылись навстречу, а, наоборот, сжались. Он ударился о них, как о камень. Широко раскрытые глаза смотрели на Катина в упор, с бескрайним изумлением. Он весь затрепетал, отдернул руки, попятился.
– Я было приняла вас за человека, а вы всего лишь мужчина, – разочарованно молвила Беттина. – Как это досадно. Мне помнилось, что я могу обрести в вас друга, а вы видите во мне всего лишь женское тело, в которое вам не терпится вонзить ваш детородный орган. – И заключила с презрением: – Найдите для него какое-нибудь иное вместилище, а меня увольте.
– Я человек, но я и мужчина! – крикнул наш герой, уязвленный этими словами.
– Так не бывает. Либо одно, либо другое. Надобно раз и навсегда решить для себя, кто вы: человек, чьи помыслы высоки, а чувства благородны, либо самец, следующий низменным инстинктусам.
– Но великий Руссо учит нас не стыдиться природности, не препятствовать ее зову!
– Руссо пошлый дурак. Весь смысл цивилизации в отдалении от природы, в движении от примитивного к сложному, от наготы и простоты к одежде и надежде – надежде на то, что на земле однажды воцарится Разум. Впрочем, кому я это говорю? – Беттина смотрела на него с отвращением. – По ловкости, с которой вы обхватили меня руками, видно, что у вас богатый опыт. В вас больше животного, чем человека.
Катин обиженно пробормотал:
– Неправда! Никакое я не животное! Закончим этот разговор. Виноват, ежели оскорбил вас.
Но фрейляйн так просто его не отпустила.
– Разве не ощущали вы себя животным всякий раз, когда хватали женщину за молочные железы или видели пред собой ее детопроизводительный тракт?
– Ощущал… – промямлил он, потрясенный формулировкой вопроса.
– Много ль разумного и возвышенного оставалось в вас в такие минуты?
– Совсем нисколько…
– Вот видите! Вы никогда не очистите свой разум, если будете уподобляться хрюкающему борову. А жаль, ибо я вижу в вас задатки большой личности. – Беттина покачала головой. – И мне грустно думать, что мы с вами не станем друзьями.
Молодой человек был потрясен. Чередой пронеслись постыдные воспоминания о купленной через постель поездке в Европу, о шаловливой ножке госпожи Буркхардт и о других подобных происшествиях из прошлого.
Беттина тысячу раз права! Довольно скотства! Да и не пора ли в зрелом возрасте двадцати четырех лет распрощаться с необузданной чувственностью, извинительной разве что в юные лета? Не довольно ль льститься мороками Венеры и позывами Флогистона?
Но тут он вспомнил про обещание, данное Ганселю.
– Касательно меня, человека обычного и производить потомство не обязанного, ваше суждение справедливо. Но принц Карл-Йоганн в ином положении. Он монарх, а монархии нужна преемственность. Вы же настроили ее высочество таким образом, что наследнику взяться будет неоткуда. От высоких чувств и благородных помыслов дети на свет не родятся.
– Разве конечная цель принца не превращение Гартенлянда через конституционную монархию в республику? – сказала на это фрейляйн фон Вайлер. – Карлу-Йоганну восемнадцать лет. Пока он состарится, всё население его страны постепенно достигнет дворянства. В конце концов принц передаст бразды не сыну, чьи способности непредсказуемы, а права на правление случайны, но ассамблее лучших граждан.
Возразить на это было нечего, да Луцию и не хотелось спорить с лучшей на свете женщиной – нет, с лучшим на свете человеком!
– Вы правы, во всем правы, – прошептал он, смахивая с лица капли, образовавшиеся и от дождя, и от слез. – Не лишайте меня счастия быть вашим другом!
– Это будет и мое счастье, – сказала Беттина. – Мы станем дружить вчетвером, мы вместе совершим великие дела, и наш союз войдет в историю! Поклянитесь мне, что никогда больше не будете глядеть с животным вожделением ни на меня, ни на других женщин!
– Клянусь! – Он сжал ей руку. – Это и прежде меня мучило, но теперь я свободен!
Луцию казалось, что яростный ливень смывает с него всё недостойное, грязное, постыдное. Хотелось вновь обнять и облобызать драгоценную подругу – уже по-братски. Но он не решился.
– Запомните этот миг. – Беттина потянула его за собой. – Идемте! У меня есть в ознаменование подходящий подарок для вас. Надеюсь, вы не из числа дикарей, кто считает, что только мужчины могут делать подарки?
– О нет!
У себя в комнате, сплошь уставленной книгами, превосходная фрейляйн подарила Катину трость железного дерева с набалдашником из слоновой кости в виде головы Минервы, богини разума.
– Смысл сей аллегории таков: всегда опирайтесь на разум, эта опора крепче железа, – напутствовала Луция подруга.
* * *
Ливень шел до позднего вечера с ровной, неостановимой напористостью. Через хляби небесные на Средний Ангальт излился целый океан воды. Луга обратились болотами, ручьи растеклись в реки, а дорога превратилась в жидкое месиво.
Карета, одолженная принцу Карлу-Йоганну, разбрызгивала во все стороны грязные фонтаны, конские копыта чмокали, будто по тесту. К ночи дождь ослаб, по крыше теперь стучали усталые капли. Друзья молчали, думая каждый о своем.
Его высочество уныло вздыхал. Луций то расцветал в улыбке, то гас и поникал головой.
Сразу после отъезда у них произошел чувствительный разговор. Катин корил принца за низменность его вожделений по Ангелике, повторяя доводы, приведенные Беттиной. Гансель оправдывался, потом винился и в конце концов пообещал никогда больше не помышлять о плотском.
– Я вижу, вам понравилась госпожа фон Вайлер, – сказал он. – Удивительная особа, не правда ль?
– Я и не знал, что такие бывают!
– Так женитесь на ней! – воодушевился принц. – У вас тоже будет чистый, белый брак, и мы заживем вчетвером, под одним кровом!
Луций в ответ привел соображение, мешавшее ему все время цвести улыбкой:
Читать бесплатно другие книги:
