Мы против вас Бакман Фредрик
– Звони, если будешь… где-нибудь еще. Может быть, в другом месте все вышло бы иначе.
Беньи кивнул. В другом месте, может быть, что-нибудь и вышло бы. Что-нибудь большее.
Уже сидя в машине, учитель вспомнил цитату из какого-то философа: «Человек – единственное существо, которое отказывается быть тем, что оно есть». Он пытался припомнить, кто это сказал. Альбер Камю? Учитель крутил цитату в голове, пока ехал через Бьорнстад, потом через лес. Надо сосредоточиться на этих словах, иначе его затопят чувства и он перестанет видеть дорогу.
Далеко позади Беньямин Ович сел на велосипед и поехал в другом направлении. Может быть, придет день, когда он станет свободен. Но не сегодня.
* * *
В конце периода, когда «Хед-Хоккей» вел уже 4:0; на трибуны прошмыгнули четверо мальчишек из Хеда. По двое с каждой длинной стороны. Обычные старшеклассники – им потому это и поручили, чтобы никто ничего не заподозрил. На них даже не было красных свитеров, чтобы не привлекать внимание. Мальчишки притащили мешки для мусора – накануне вечером мешки тайно пронесли в мужскую раздевалку специально для этой цели. Очень скоро мальчишки начнут швырять их содержимое во врагов. Когда придет время, когда души фанатов «Бьорнстада» и так будут раздавлены, – их добьют.
Многие с красных трибун скажут потом, что это была часть игры, чисто символическая, всего лишь хоккей. Скажут даже, что это «просто шутка». Просто кто-то хотел насолить противнику, задеть побольнее. Растоптать. Уничтожить. Сровнять с землей.
Мальчишки подкрались к стоячим местам «Бьорнстада» раньше, чем их заметили. А когда заметили, было уже поздно. Из мешков мальчишки стали выхватывать дилдо и другие секс-игрушки, одну за другой, сотнями: фаллоимитаторы посыпались на пригнувшихся мужчин в черных куртках, как дождь снарядов. А красные трибуны снова принялись скандировать, с еще большей яростью, с еще большей угрозой:
ПИДОРЫ! ШЛЮХИ! НАСИЛЬНИКИ! ПИДОРЫ! ШЛЮХИ! НАСИЛЬНИКИ! ПИДОРЫ! ШЛЮХИ! НАСИЛЬНИКИ!
* * *
О Теему Ринниусе мы можем говорить что угодно, потому что о нас он говорит что захочет. Собственный опыт научил его, что дискуссии о насилии почти всех людей превращают в лицемеров. Если его спросить напрямую, он ответил бы: большинство не склонных к насилию мужчин и женщин считают, что от насилия их удерживает «мораль». У Теему было для них одно слово: «вруны». Неужели они не врезали бы, если бы могли? Когда над ними издеваются в транспорте? На работе? Когда над их женами измываются в пивной, над детьми – в школе, а над родителями – в больнице? Сколько раз какой-нибудь рядовой обитатель таунхауса или владелец лабрадора мечтал стать человеком, которому все нипочем? Теему был уверен: нехватка агрессии не имеет никакого отношения к морали; если ты можешь кого-нибудь отметелить, ты это сделаешь. Если ты не прибегаешь к насилию, значит, сил у тебя на него просто нет.
Они не умеют драться, они в жизни не видели никого по-настоящему сильного. Умели бы, видели бы – вышли бы из машины и привели бы в чувство придурка, который жмет на клаксон, набили бы на родительском собрании морду папаше, который поносит их семью, приперли бы наглеца-официанта к стенке и заставили бы его сожрать счет. В этом Теему был уверен.
В детстве он научил Видара ненавидеть одно слово пуще всех других. Братьев много как называли: «нищеброды», «ворье»… Но больнее всего их ранило «курвеныши». Что было заметно, поэтому мальчишки в школе прибегали к этому слову особенно часто. У Теему и Видара была одна мать и разные отцы, а если один брат светлый, а второй черноволосый, то на любом школьном дворе открывается простор для фантазий. Братья раздавали оплеухи, пока обидчики не заткнулись, но есть слова, которые в душе не утихнут никогда. Курвеныши. Шлюхины дети. Шлюха. Шлюха. Шлюха.
Теему и Видар стояли на трибуне, рядом – Паук и Плотник. Паук, которого в детстве лупили в душевой свернутыми полотенцами и дразнили «пидором». Плотник, который подростком намеревался сесть в самолет, чтобы драться с кем придется в стране, где изнасиловали его двоюродную сестру; слава богу, Теему тогда утащил его домой.
Не святые, не золотые сердца; большинство из того ужасного, что о них говорили, было правдой. Но когда Плотник весной пришел к Теему, желая, чтобы Группировка поднялась против Кевина Эрдаля, лучшего игрока за все годы существования их обожаемого клуба, Теему поддержал его, потому что знал, какое слово кричат в школе вслед Мае Андерсон.
И вот теперь красная торсида по другую сторону трибун надрывалась: «ПИДОРЫ. ШЛЮХИ. НАСИЛЬНИКИ».
Фанаты «Хеда» ничего этого не знали. Они просто орали самое обидное, что смогли придумать, они надеялись побольнее досадить всем этим, с медведем на груди. Им это удалось. Когда на мужчин в черных куртках пролился дождь из фаллоимитаторов, восемь из них тут же стали спускаться с трибуны. Они сняли куртки, восемь других мужчин, в белых рубашках, надели куртки и заняли их место. Охранники не заметили, как Теему, Видар, Паук, Плотник и еще четверо исчезают в направлении коридора, проходят в дверь, спускаются в подвал.
Большинство людей неспособно на насилие. Но Группировка – не большинство.
* * *
Двенадцатилетний Лео Андерсон никогда не забудет, как Теему Ринниус повернулся к Пауку и сказал: «Собери парней. Только ядро». Как Теему коротко кивнул, подавая еле заметный знак, и семеро других сразу же последовали за ним. Ядро, сердцевина Группировки, самые опасные из всех.
Лео видел, как другие мужчины тотчас надели их черные куртки и закрывали обзор охранникам, пока ядро спускалось с трибуны и бежало к двери по темному коридору, мимо будки дежурных. Под ледовым дворцом Хеда имеется подвал, о нем почти никто не знает, но он там есть. За пару недель до матча там работали электрики: вышли из строя потолочные лампы. И вот теперь одному из электриков понадобилось спуститься в подвал – как он сказал, к распределительному щиту. Дежурным это не показалось подозрительным. А электрик не показал им свою татуировку в виде медведя.
Лео Андерсон никогда не забудет, как ему хотелось спуститься в подвал вместе с ними. Некоторые мальчишки мечтают стать профессиональными хоккеистами – они стоят на трибунах, страстно желая оказаться там, на льду. А другие мальчишки мечтают о другом. У них другие кумиры.
Они шли по подвальному коридору. Все восемь. Самые страшные. Никому не стоило становиться у них на пути, но такой человек все же нашелся. Он стоял один, посреди коридора. При нем не было ни друзей, ни оружия, а под ручку двери у него за спиной была засунута метла, чтобы дверь нельзя было открыть снаружи. Беньи добровольно заперся в коридоре, наедине с Группировкой.
Он не собирался ехать сюда. Просто ни в каком другом месте ему быть не хотелось.
Из кемпинга Беньи поехал на велосипеде в Хед, – сквозь ветер, сквозь снег, летящий в глаза. Когда он проскользнул в ледовый дворец, второй период уже подходил к концу и все взгляды были направлены на лед. Беньи взглянул на табло. 4:0 в пользу «Хеда». Он слышал рев, видел красную волну ненависти по одну сторону трибун и черные куртки – по другую. Потом увидел град из фаллоимитаторов. Пока остальные приходили в себя, Беньи уже искал, как спуститься с трибуны. Когда Теему, Видар и еще шестеро сняли куртки, Беньи уже понял, куда они направятся.
Он тоже бывал в этом подвале. Подростком он сыграл сотни выездных матчей и турниров в ледовом дворце Хеда. О Беньи можно много чего сказать, но уж кому-кому, а ему было известно, где в ледовых дворцах можно уединиться, чтобы выкурить косячок в тишине и покое.
Так что он знал, что через подвал можно пройти с одной стоячей трибуны на другую. Вынырнуть прямо в сердце вражеского лагеря. Как бомба.
Теему остановился на полпути. Мужчины у него за спиной тоже. Плотник и Паук стояли с одной стороны, младший брат, Видар, – с другой. Теему взглянул на восемнадцатилетнего парня, который заблокировал узкий коридор, и дал ему один-единственный шанс:
– Отойди, Беньи.
Беньи медленно покачал головой. На нем были изношенные кроссовки, серые спортивные штаны и белая фуфайка. Он казался таким маленьким.
– Нет.
Голос Теему был беспощадным.
– Я повторять не буду…
Голос Беньи дрожал – прежде они такого не слышали. – Вы же меня собрались избить до полусмерти. А не кого-то еще. Валяйте. Вот он я. Кто-то из вас пройдет мимо меня, я знаю. Но кое-кто из вас мимо меня не пройдет.
У молчания есть когти. Теему начал хрипло, но потом зашипел:
– Мы считали тебя одним из нас, Беньи. Ты просто… врал нам…
Глаза Беньи блеснули.
– Я сраный ПИДОР! Скажи это вслух! Хочешь кого-нибудь избить? Так я здесь! Если вы появитесь на трибуне «Хеда», судья прервет матч, и «Хед» победит. Им же того и надо. А если вы хотите вышибить зубы какому-нибудь пидору, то вот вам я. Избейте МЕНЯ!
У Теему побелели костяшки пальцев.
– Уходи. Не заставляй меня…
Голос Беньи сел.
– Что? Бейте, если хотите! Вас восемь, я один, так что силы равны! Если вы полезете на трибуну «Хеда», матчу конец, а ведь мы можем одолеть их. Понимаете? Я МОГУ ОДОЛЕТЬ ИХ!
Беньи больше не смотрел на Теему. Он смотрел на Видара. Они несколько лет играли вместе, но тогда лучшим другом Беньи был Кевин, а Кевин не любил Видара – на Видара нельзя было положиться. Кевин требовал, чтобы вратарь подчинялся приказам, а Видар этого не делал. На Видара больше всех походил сам Беньи, но был при этом до смерти предан Кевину. А Видар был предан прежде всего брату и Группировке. Они никогда об этом не говорили, они не подружились, но, наверное, все же уважали друг дуга. И теперь Беньи сказал:
– Ты слышишь, Видар? Если мы с тобой выйдем в третьем периоде, мы порвем этих сволочей. Иди на трибуну, дерись там, если хочешь, но мы можем нагнуть этих говнюков, если выйдем ИГРАТЬ! Выбей мне зубы, если тебе так больше нравится, я могу играть и без зубов. Но я… я хочу… черт… хочу просто… победить! Идите вы на хер… всей кучей, я уеду из этого города завтра же, если вы меня попросите. И сравняю счет прямо сейчас, если вы…
Беньи замолк. Мужчины не отвечали ему. Никто не двинулся с места. Беньи отчаянно стукнул себя кулаком в грудь:
– Вот же я! Дверь заперта, и если вы от меня чего-то хотите, то просто ДАЙТЕ мне выйти на лед. Потому что я смогу на хер порвать этих сук!
Когда тихо, говорят, что слышно, как муха пролетит. Если бы тогда в коридор впорхнула бабочка, ее крылья грохотали бы там, словно гром. Об этом вам никто не расскажет, ни в Бьорнстаде, ни в Хеде. Но мужчины навсегда запомнят, что их было восемь, а Беньи один, но дверь отпер именно он.
Через минуту. Или через десять минут. Хрен его знает.
– Ладно, – медленно сказал Теему.
Но сказал он это не Беньи. Он сказал это своему брату. – Ладно? – прошептал Видар.
– Чего стоишь? – рявкнул Теему. – Последний период вот-вот начнется. Бегом в раздевалку, идиот!
Лицо Видара расцвело улыбкой. Он бросил взгляд на Беньи и кивнул, Беньи коротко кивнул в ответ. Видар побежал к раздевалке «Бьорнстада». Через несколько секунд двое из Группировки повернулись и медленно пошли за ним. Потом еще двое.
С Теему остались только Плотник и Паук. Беньи не двигался с места. Теему сделал бешеный вдох и прошептал:
– Твою же мать. Ты пил со мной. Ты дрался рядом со мной…
Беньи не дал себе труда вытереть слезы.
– Иди на хер, Теему.
И тогда вожак Группировки склонил голову. Очень ненадолго.
– Крепкий ты гад, Беньи, что есть, то есть. Но мы не допустим, чтобы этот город стал… ну… всякие там символы-радуги и прочее дерьмо…
– Я об этом и не просил, – хлюпнул носом Беньи.
Теему сунул руки в карманы. Кивнул. По одному этому знаку Паук с Плотником повернулись и ушли. Беньи не знал, ненавидят они его или нет, но они хотя бы оставили его наедине с Теему.
Кулаки у него были сжаты. У Беньи – тоже.
Всего лишь хоккейный матч. Ледовый дворец, набитый людьми, две раздевалки, полные игроков, две команды – одна против другой. Двое мужчин в подвале. Почему все это не дает нам покоя?
Может быть, потому, что оно упрощает самые сложные наши вопросы. Что заставляет нас бездумно орать от радости? Над чем мы плачем? Каковы наши самые счастливые воспоминания, наши худшие дни, наши самые глубокие разочарования? Кто рядом с нами? Что такое семья? И что – команда?
Сколько раз за всю жизнь мы бываем полностью, безоговорочно счастливы?
Сколько раз выпадает нам шанс полюбить что-нибудь почти бессмысленное, и полюбить абсолютно, безусловно?
* * *
Коридор опустел, и все же двум мужчинам, оставшимся в нем, казалось, что за ними стоит толпа. Теему трясло от гнева, Беньи тоже трясло, по тысяче разных причин. Теему выдохнул, глядя в пол.
– О тебе пишут в газетах. Журналисты названивают жителям города, задают вопросы насчет тебя. Ты же знаешь, чего хотят все эти журналюхи со своей сраной политикой. Хотят, чтобы кто-нибудь из нас ляпнул глупость. Вот им и доказательство, что все мы просто дураки, ограниченная деревенщина. Журналюхи понесутся домой, в свои столицы, и начнут изображать, какие они высоко, сука, моральные…
Беньи прикусил щеки изнутри, почувствовал вкус крови. И прошептал:
– Прости…
Костяшки пальцев у Теему медленно краснели, к коже возвращалась кровь. Теему ответил:
– Это наш клуб.
– Знаю.
Теему медленно разжал кулаки. Провел ладонями по щекам.
– Можешь, значит, навалять этим засранцам… но мы уже упали ниже плинтуса, четыре-ноль. И… если вы победите, ну что… с меня пиво.
Лицо Беньи блестело, но глаза вспыхнули темным огнем.
– Я думал, ты не пьешь с такими, как я.
Вздох Теему наполнил весь коридор, ударился о запертые двери, проскреб по потолку.
– Беньи, да бляха-муха! Я что, должен теперь пить со ВСЕМИ местными пидорами? Нельзя для начала выпить с ОДНИМ?
40
Всегда справедливость. И всегда – несправедливость
Разговаривать с людьми нелегко. На такое и у лучших хоккейных тренеров может не хватить таланта. Разговаривать дано экстравертам. Зато, чтобы понимать тактику и все ночи напролет отсматривать записи старых матчей, видимо, нужно быть интровертом. Конечно, некоторые могут компенсировать некоммуникабельность, выказывая чувства. Но если и с чувствами у тебя неважно, то что, черт возьми, говорить?
Незадолго до начала третьего периода Петер поднялся. Усидеть на трибуне он больше не мог. Петер не знал, куда ему идти или зачем, и отправился в единственное понятное ему место: в раздевалку. Конечно, он помедлил в коридоре – он спортивный директор, ему не пристало врываться к игрокам. Это прерогатива тренера. Петер был уверен, что Цаккель сейчас там, что она произносит перед командой пламенную речь о том, как им переломить ход игры. Что у них все для этого есть, что надо мыслить «ноль-ноль»: если побыстрее забить гол, матч снова станет матчем!
Но когда Петер завернул за угол, то увидел, что Цаккель стоит у двери, ведущей на парковку. И в одиночестве курит сигару. Команда тем временем в полном составе сидела в раздевалке и ждала.
– Ты что делаешь? – зашипел Петер.
– А что? В помещении же курить нельзя? – перешла в оборону Цаккель.
– Нас в землю вогнали, счет четыре-ноль! И ты ничего не скажешь команде?!
– Думаешь, они сами не знают, что счет четыре-ноль и их вогнали в землю? – уточнила Цаккель.
– Ты, черт тебя… тебя… ты же тренер! Иди к ним, скажи что-нибудь, ВООДУШЕВИ ИХ! – приказал Петер.
Цаккель докурила. Пожала плечами. Уныло буркнула: «А-а. Ну да. Ладно».
Когда она уже подходила к дверям раздевалки, с противоположной стороны к ней подбежал молодой человек. Это был Видар Ринниус.
– Я могу выйти на лед? – запыхавшись, спросил он. Цаккель пожала плечами:
– Ну да. Ладно. Хуже уже вряд ли будет.
Через пару минут после того, как Видар радостно затопотал по раздевалке, разыскивая свои доспехи, в коридоре появился еще один молодой человек. Он не бежал – он спокойно подошел к Цаккель и остановился.
– Вам нужен еще один полевой игрок?
Цаккель наморщила лоб:
– Собрался трахнуть кого-нибудь в раздевалке?
Беньи попытался понять, шутит она или говорит серьезно. Задача оказалось непосильной.
– Нет, – сдался он.
– Ладно.
Нормальный тренер вычеркнул бы Беньи, не явившегося на игру к началу первого периода, из списка игроков. Но Цаккель не была нормальным тренером. По ее суждению, Беньи, даже когда он не играл, все равно был лучше любого другого члена команды. Некоторые это понимали, большинство – нет. Цаккель посторонилась, и Беньи вошел в раздевалку. До его прихода там было тихо; когда он вошел, стало еще тише.
Два десятка взглядов уперлись в пол, и Беньи в первый раз в жизни не знал, что делать. Куда сесть, как начать раздеваться – не потому, что испытывал неловкость, а потому, что боялся, что неловко станет кому-нибудь еще. Он же теперь не такой, как все.
Беньи вылез из кроссовок, но дальше дело не пошло. Он бросился в туалет. Захлопнул за собой дверь, но остальные все равно услышали, как его рвет. В ушах звенело, он так вцепился в край раковины, что хрустнули крепления в стене. Будь у него шанс сбежать прямо сейчас, он бы сбежал, но выход из туалета имел только один – в раздевалку. Так кем он хочет быть? Каждому рано или поздно приходится отвечать на этот вопрос. Делать выбор.
Беньи вытер лицо, отпер дверь и шагнул в раздевалку. Это был даже не жест, и все его товарищи по команде по-прежнему хранили молчание, но, когда Беньи вернулся на место, из его кроссовок лезла пена для бритья. И не только из его. Из всех. Из каждой пары, подо всеми скамейками. Потому что мужчины, сидевшие и стоявшие вокруг него, хотели, чтобы он знал: он ничем не отличается от других. Здесь – не отличается.
Беньи сел на лавку. Поколебавшись, стащил с себя свитер. Тишину вдруг прорезал голос – с неожиданной стороны, прямо напротив Беньи.
– Как узнать, сексуальный ты или нет? – спросил Амат.
Беньи, голый до пояса, склонил голову набок:
– Чего?
Амат покраснел. Все взгляды устремились на него, он еще никогда в жизни не испытывал такого стыда, но все-таки развил мысль:
– Ну… я это… как узнать, что девчонки считают сексуальным в парнях? Или что парни считают сексуальным в… парнях?
Беньи нахмурился:
– Что это ты вдруг, Аматище?
Амат кашлянул:
– Ну мы стояли вместе под душем, а ты вроде как эксперт. Я вот сексуальный?
Прежде чем Беньи придумал ответ, Амат ухмыльнулся:
– Я не для себя спрашиваю. Я для своего лучшего друга.
Бубу рядом с ним дернулся, словно от электрического разряда. Какой пустяк один парень может сделать для другого, но многое в жизни можно одолеть, если у тебя есть лучший друг. А еще больше – если ты сам чей-то лучший друг. Бубу кашлянул и начал:
– Короче… Беньи… я только спрашивал, как… ну, это. Как узнать, что ты… ну, что бабы с тебя прутся?
Беньи посмотрел на Бубу, потом на Амата, потом опять на Бубу. Покачал головой:
– Я никогда в жизни не рассматривал ВАС в душе!
Раздевалка взорвалась хохотом, но один из старших игроков посерьезнел и бесцеремонно спросил:
– А остальных? Хочешь сказать, ты никогда не рассматривал в душе НИ ОДНОГО из всей команды?
Беньи сморщился:
– Да я лучше девчонок буду рассматривать, чем вас.
– Вот сейчас обидно было… – Плечи старшака поникли.
– А мы так стараемся держать себя в форме, – разочарованно проворчал другой.
Бубу и Амат ухмылялись. Все почти как всегда. Но Беньи посерьезнел и указал на рукав Бубу:
– Мне тоже нужна такая. Если можно.
Бубу написал на обрывке скотча «Анн-Катрин» и прилепил Беньи на рукав. Буквы вышли неровными, потому что рука у Бубу дрожала.
* * *
Элизабет Цаккель с Петером стояли у дверей раздевалки. Цаккель недовольно бурчала, но Петер решительно жестикулировал в том смысле, что ей следует сказать команде хоть что-то. Цаккель застонала, шагнула в раздевалку и по-хулигански свистнула, призывая всех замолчать.
– Так. Мне тут сказали, что тренер должен сказать что-нибудь, чтобы воодушевить команду. И… я… вы пока продули со счетом четыре-ноль.
Парни сердито глянули на нее, она так же сердито глянула на них и продолжила:
– Я только хочу удостовериться, что вы в курсе. ЧЕТЫРЕ-ноль! И вот еще: вы не только продули, вы еще и играли, как старые галоши. Только сборище полных ИДИОТОВ может думать, что вы победите!
Мужчины молчали. Цаккель откашлялась. И добавила:
– Ну и… я работаю в хоккее всю свою жизнь. Что я могу сказать. Больших придурков, чем вы, мне еще не попадалось.
Воодушевив таким образом команду, Цаккель покинула раздевалку и направилась к арене. Петер, стоя в коридоре, смотрел ей вслед. Лучшего тренерского наставления он в жизни не слышал.
* * *
Жизнь в раздевалке замерла. Беньи посмотрел на часы на стене; команде полагалось уже быть на льду, но никто не двинулся с места. Наконец Амату пришлось пнуть конек Беньи:
– Они ждут.
– Чего? – удивился Беньи.
– Тебя.
Беньи поднялся. И за ним поднялись все остальные.
Игроки «Бьорнстад-Хоккея» последовали за своим капитаном в коридор. Беньямин Ович на лед не выехал. Он туда ворвался как ураган.
* * *
Три сестры Ович вместе с матерью вошли в ледовый дворец Хеда. Они держались как женщины, видавшие вещи и похуже, живавшие в местах и похолоднее. Им не страшно.
Но ледовый дворец был полон, все места заняты, люди знали, кто эти женщины, но большинство старалось этого не показывать. Люди перешептывались, кивали на них, но никто не смотрел им в глаза. Кому-то было стыдно, кто-то просто не знал, что сказать. Может быть, многие хотели уступить место, но так трудно быть первым, кто встанет.
С мест поднялись пять человек.
Пятерка возрастных. Все в зеленых футболках «Бьорнстад против всех», они пошли вверх по лестнице, задирая друг друга насчет того, какие они стали старикашки. Один взял под ручку маму Беньямина Овича и проводил на свое место. Другие возрастные уступили свои места сестрам. Один из них, когда Адри проходила мимо, сжал ей руку:
– Передай брату, что эти крикуны, может, и орут громче всех. Но их здесь не большинство. Нас намного больше.
Жены возрастных сидели рядом. У ног одной стояла сумка-холодильник. Проносить такие сумки на хоккейные матчи, конечно, нельзя, но, когда охранник в дверях спросил, что в сумке, женщина с похоронной серьезностью ответила: «Кот». Когда охранник попытался воспротивиться проносу кота на трибуну, другая старуха наклонилась к нему и прошептала: «Да он дохлый. Только не говорите ей, бедняжке». Охранник открыл былорот, но тут третья тетка вцепилась в него с вопросом: «У вас есть свежие помидоры? Бельгийские, которые тут продают, мне не нужны. Вы мне дайте настоящие помидоры! У меня купон!» Четвертая жизнерадостно воскликнула: «Народищу-то! А фильм какой? С Шоном Коннери?» И не успела пятая завести свое отрепетированное «Наверное, ночью снег пойдет, что-то у меня колени ломит!», как охранник вздохнул, сдался и впустил их, с сумкой-холодильником и всем прочим. Так что теперь старухи достали из сумки пиво, раздали банки матери и сестрам Беньи, а потом девять женщин трех поколений выпили друг за друга. Пятеро возрастных стояли рядом: почтенный караул.
Подумаешь, великое дело – стаканчик кофе.
Все запомнят, как ревела стоячая трибуна «Хеда»: «Пидоры! Шлюхи! Насильники!» Многие решат, что кричал на ней каждый, потому что издали разницы между людьми не видно. Поэтому осудят всех, кто там стоял, хотя орали далеко не все: нам так хочется найти козла отпущения, а любителям порассуждать о морали – изречь, что «культура – это не только то, что мы поощряем, но и то, что позволяем».
Но когда ор становится всеобщим, в нем теряются голоса тех, кто ему противостоит; когда лавина ненависти стронулась с места, уже не поймешь, кто должен ее остановить.
Поэтому, когда молодая женщина в красном свитере с быком на груди покинула свое место на стоячей трибуне, прошла мимо охранников и встала на лестнице возле сидячих мест, никто поначалу не обратил на нее внимания. Женщина любила «Хед-Хоккей» с той же силой, с какой другие об этом кричали, она всю жизнь следила за успехами команды, и стоячая трибуна была ее клубом. Встать рядом с сидячими местами, среди бутербродных фанатов, о которых она всегда отзывалась с презрением, стало ее молчаливым протестом.
Мужчина в зеленом свитере, сидевший поодаль, увидел ее и поднялся. Он сходил в буфет, купил два стаканчика кофе, спустился и отдал один ей. Они стояли рядом, красная и зеленый, и молча пили кофе. Подумаешь, великое дело – стаканчик кофе. Но иногда он и правда великое дело.
Через несколько минут стоячую трибуну покинуло еще несколько красных свитеров. Ступеньки возле сидячих мест вскоре переполнились. Трибуна по-прежнему скандировала: «Пидоры! Шлюхи! Насильники!» – но теперь крикунов стало видно. И все мы поняли: их не так много, как нам казалось. Крикунов никогда не бывает много.
* * *
В команде «Хеда» был игрок по имени Филип. Самый младший из всех, он уже выбивался в лучшие. Наша история – не о нем, Филип появляется в ней так ненадолго, что мы легко могли бы вообще о нем забыть.
Но перед самым началом третьего периода он покинул лед. Вильям Лит и еще кое-кто из команды орали ему вслед, приказывая остановиться, но Филип прошел через выход для игроков, поднялся на трибуны и добрался до стоячих мест. Как был – на коньках и с клюшкой в руке – он подошел к самому крупному, сильному, самому растатуированному фанату «Хеда», какого только смог найти, оборвал его посреди «ПИДО…», дернул за свитер и сказал:
– Крикнете это еще хоть раз – и я прекращаю играть.
Филипу было всего семнадцать, но все, кто смыслил в хоккее, понимали, каким игроком он станет. Растатуированный бешено уставился на него, но Филип не отступил. Он указал на одетых в красное фанатов, стоявших на лестнице возле сидячих мест, и пообещал:
– Крикнете это еще хоть раз – и остаток игры я простою вместе с ними.
Он пошел вниз, на лед, оставляя за спиной плотное молчание. Филип не был наивен, мир не изменился, Филип знал, что на следующей игре они будут скандировать то же самое. Но не сегодня. Когда он спустился до кабинки запасных, кто-то взревел:
«Хед! Хед! Хед!»
«ДАВАЙ! ДАВАЙ! ДАВАЙ!» – ответила остальная трибуна.
До конца игры скандировали только эти слова. И стоячие места снова заполнились до отказа. Стоявшие скандировали свою речовку так, что потолок словно стал выше.
* * *
В хоккее все просто. Это самый справедливый и самый несправедливый спорт в мире.
«Бьорнстад» забил шайбу. Потом еще одну. Когда разрыв сократился до 3:4, оставался один гол и двадцать секунд до конца игры; все, конечно, уже знали, что произойдет. Ожидание висело в воздухе. У игры мог быть только один конец. Сказочный.
Беньи получил шайбу, провел ее в зону «Хеда», замахнулся, но передал шайбу Амату. Естественно, игроки «Хеда» решили, что Беньи ударит по шайбе сам, и только один игрок в красном знал, что Беньи не настолько эгоист.
Вильям Лит знал Беньи лучше всех остальных.
Амат вихрем понесся к воротам, запястья были мягкими, равновесие идеальным, он уверенно вел шайбу. Все казалось так просто, он должен стать героем, он безупречен. Но Вильям уже просчитал ситуацию. Он растянулся во всю длину, шайба угодила ему прямо в шлем и отлетела в штангу ворот. А оттуда – в угол бортика. Филип завладел шайбой, вывел ее из зоны, она издевательски скользнула мимо беспомощно выставленных клюшек «Бьорнстада». Все было кончено.
Прозвучал безжалостный сигнал: конец игры. Красная трибуна взорвалась воплями радости, Вильям Лит исчез под навалившимися на него счастливыми товарищами по команде. Игроки в зеленом сжались от отчаяния, люди на трибунах с медведем на свитерах онемели перед лицом непостижимого.
«Хед» победил. «Бьорнстад» проиграл.
Хоккей – это просто. Это всегда справедливость. И всегда несправедливость.
41
Не прогнетесь вы…
В раздевалке «Бьорнстад-Хоккея» висело молчание. У проигравшей команды есть всего два способа переодеться: сделать это тотчас или не переодеваться вообще. А чтобы покинуть ледовый дворец – пять минут или несколько часов. Ни у кого не было сил даже потащиться в душ.
В раздевалку вошел Петер Андерсон. Посмотрел на игроков. Он понимал, что они чувствуют. Ему страшно хотелось как-нибудь воодушевить их, и он забормотал:
– Ну… ребята… матч был трудный. Но вы проиграли, и я хочу, чтобы вы…
Один из игроков перебил:
– При всем моем уважении, Петер, – не надо вымучивать из себя банальностей, что мы должны просто «забыть» или еще что-нибудь такое. Если по делу нечего сказать, лучше делай как привык: отсиживайся у себя в кабинете и помалкивай.
Это был прямой вызов. Его не уважают. Петер стоял у двери, сунув руки в карманы. Да, чаще всего он поступал именно так: отсиживался. Убеждал себя, что он спортивный директор, а не тренер, что добиваться уважения хоккеистов – не его забота. Но сегодняшний день отличался от других дней. Поэтому Петер сжал в карманах кулаки и выкрикнул:
– «Забыть»? ЗАБЫТЬ? Вы правда думаете, что я хочу, чтобы вы это ЗАБЫЛИ? Я хочу, чтобы вы ЗАПОМНИЛИ ЭТУ ИГРУ на всю жизнь!
Команда изумилась; он завоевал их внимание. Обычно Петер не повышал голоса, но сейчас он, тыкая пальцем в каждого игрока, начиная старшими и заканчивая Беньи, Бубу, Видаром и Аматом, прорычал:
– Сегодня вы – лузеры. Сегодня вы были в шаге от того, чтобы не проиграть. Так вот запомните хорошенько, каково это. Потому что ни вы, ни я больше этого не испытаем! НИКОГДА!
Наверное, он мог бы сказать что-нибудь еще, но сквозь стены ледового дворца пробился монотонный глухой стук, и все в раздевалке подняли головы. Сначала он казался барабанным боем, потом – будто кто-то пинает дверь, но скоро звук вырос в грохочущий гул, и только Петер понимал, откуда он исходит. Он и раньше слышал этот звук, двадцать лет назад, в тот волшебный сезон, когда целый город жил и умирал в зависимости от того, побеждала или проигрывала его хоккейная команда. В тот сезон Петер слышал этот звук в каждом ледовом дворце.
– Выходите на лед, – велел он.
Хоккеисты послушались. Петер за ними не пошел – он знал, что его там не ждут.
Команда «Бьорнстад-Хоккея» снова выехала на лед; трибуны уже почти опустели, лампы под потолком погасли. Но в торце еще стояли люди в черных куртках, и они отказывались замолкать. Они прыгали так, что под их ногами гудело дерево, их не было и сотни, но скандировали они, как десять тысяч человек: «Не прогнетесь вы – не прогнемся мы! Не прогнетесь вы – не прогнемся мы! Не прогнетесь вы – не прогнемся мы!»
Чтобы сказать хоккеистам: мы еще здесь. Чтобы напомнить, что значит клуб. Что клуб – это не право, а привилегия.
И вот уже вся основная команда «Бьорнстада» стояла на льду и скандировала вместе с черными куртками: «НЕ ПРОГНЕТЕСЬ ВЫ – НЕ ПРОГНЕМСЯ МЫ! НЕ ПРОГНЕТЕСЬ ВЫ – НЕ ПРОГНЕМСЯ МЫ!» Во дворце было пусто и темно, но ни на льду, ни на трибунах никого и не ждали. То, что происходило сейчас, происходило между командой и ее самыми верными фанатами. Они были семья.
Петер, заложив руки в карманы, в одиночестве постоял в раздевалке. Потом вышел из дворца и пешком двинулся через лес до Бьорнстада, домой, глубоко дыша подступавшей уже зимой и чувствуя себя лузером как никогда. Все уплывало у него из рук: его дети, его жена. Его клуб.
Стоило ли оно того? Ах, кто бы знал!
* * *
Тренеры «Бьорнстада» и «Хеда» встретились после матча в судейской. Разговаривали они по-тренерски – вежливо, но без особого дружелюбия.
– Отличный матч, – сказал Давид, в красном.
– Вы победили. Так что отличным матч вышел только для вас, – заметила Цаккель, в зеленом.
Давид улыбнулся. Они оба одной породы.
– Как там твои парни? – спросил он.
– Мои парни или какой-то конкретный парень? – ответила она вопросом на вопрос.
– Беньямин. – Давид пытался придумать, куда девать руки. – Я спрашиваю, как там Беньямин.
– В следующий раз мы с вами встречаемся в декабре. В декабре он отыграет весь матч! – пообещала Цаккель. Давид широко улыбнулся. Цаккель не ответила на его вопрос, но дала понять: когда они встретятся в следующий раз, она не проиграет. Она в первую очередь тренер, как и сам Давид.
– Отличный матч, – повторил Давид.
Он протянул руку, но Цаккель не сделала ни малейшей попытки пожать ее. Зато сказала:
– Этот Филип, ваш защитник, явно в звезду вырастет.
Давид гордо выпрямился. Филип всю дорогу был самым незаметным и слабым в команде, но Давид всякий раз оставлял ему шанс – и вот вырастил звезду.
– Да. Ему только нужно… – начал было Давид, но Цаккель перебила его:
– В следующий раз не разрешай ему подниматься на трибуну. Не дай втянуть его в политику!
Читать бесплатно другие книги:
