Мы против вас Бакман Фредрик

37

На что мы способны

Мало кто из нас знает, на какие чудовищные вещи мы способны. Как это поймешь, пока тебя не довели? Как догадаться, что за зверь в тебе живет, пока твоей семье не угрожают?

Мира пряталась в тени. Она шла за Теему от самого магазина. Теему нес в каждой руке по пакету, один из которых был почти полностью набит сигаретами. Он вошел в «Шкуру». А когда вышел, улица была пуста. Мира сама не понимала, какой бес ею овладел в тот миг.

– Теему Ринниус! – Такого угрожающего тона Мира за собой не знала.

Теему обернулся:

– Да?

Мира подошла к нему так близко, что Теему ощутил ее дыхание. В руках она держала сложенную коробку для переезда. На верхнем этаже «Шкуры» приоткрылось окно, и на улицу выглянула какая-то старуха, но Мира от волнения ничего не заметила.

– Знаешь, кто я? – спросила она.

Теему кивнул. Они стояли почти нос к носу.

– Жена Петера Андерсона.

Мира чуть откинула голову назад, но голос стал громче:

– Я мать Лео Андерсона и Маи Андерсон! А еще я юрист! Да, я боюсь тебя, как почти все в этом городе, но запомни: если ты не оставишь мою семью в покое, я не дам покоя ТВОЕЙ семье!

И она швырнула коробку на землю. Теему поднял бровь:

– Ты мне угрожаешь?

Мира кивнула:

– Именно, Теему Ринниус! Можешь передать своим трусливым подонкам из Группировки: если они еще раз оставят пулю у меня на гаражной дорожке, я всажу ее тебе в голову!

Теему ничего не ответил, и глаза его ничего не выражали. Наверное, Мире стоило бы остановиться, но она уже проскочила точку невозврата. Женщина достала что-то из сумочки. Пустые аптечные пузырьки. И глумливо сунула Теему под нос.

– Пока вы ездили ко мне домой, я съездила к тебе. И нашла в вашем мусорном баке вот это. Препарат из категории наркотических. У мамы есть рецепт на такие лекарства? Если нет, то она нарушает закон. А еще в большей степени закон нарушает ее дилер. А ее дилер – ты, Теему. Сам подумай, что будет, если я за тебя возьмусь?

Теему медленно моргнул, почти завороженный. Но когда он шагнул к Мире, она попятилась. Потому что от него пятились все. Его слова прозвучали как приказ:

– Уходи. Сейчас же.

Мира невольно опустила голову. Она потом не раз прокляла себя за этот поступок, но мы не знаем, на что способны, пока нас не доведут. Мира пошла к машине. Она изо всех сил старалась не бежать, но ей это не вполне удалось.

* * *

Адри кормила собак. Машин со спиртным в багажнике сегодня не было. И охотники не являлись пить кофе. Адри сама не знала почему: то ли не хотят, то ли не решаются. В этих краях никогда не разберешь, хотел человек что-то сказать, но решил промолчать или молчит потому, что не знает, что сказать.

Адри позвонила своей подруге, Жанетт, – та еще сидела в школе, проверяла упражнения и сочинения. В детстве бывало наоборот: Жанетт всегда звонила Адри с вопросом: «Давай поиграем?» Но теперь спросила Адри:

– Может, приедешь на тренировку?

Жанетт приехала сразу. Они поднимали штангу и лупили мешки с песком до тех пор, пока руки не перестали подниматься. Жанетт не обещала Адри, что все будет хорошо: у Жанетт не было младшего брата, и она не знала, уместен ли тут оптимизм. Но она оставалась в «спортзале» с Адри столько, сколько подруге хотелось. Ни машин, ни охотников на пустой дороге все еще не было, и Жанетт подумала, что это, наверное, тоже неплохо. Потому что по глазам Адри она видела: кто явится сюда и скажет что-нибудь не то о ее брате, того отсюда унесут.

* * *

Теему стоял возле «Шкуры», окно на втором этаже все еще было открыто. До Теему донесся неторопливый голос Рамоны:

– Говорят, Лео Андерсону вы повесили в школьный шкафчик черную куртку. А отцу Лео вы подкинули пулю. Где логика?

Голос Теему прозвучал уверенно, потому что у них с братом общая была только мать:

– А что, если мы знаем, что люди не всегда оказываются такими же сволочами, как их отцы?

Отговорка. Рамона затушила сигарету о подоконник.

– Если пулю и правда подбросил ты, то я даже не знаю, что о тебе думать…

Теему перебил ее; так – виновато, пристыженно – он не говорил больше ни с кем:

– Это не я. Но я не могу уследить за всеми…

Рамона перебила его; так – с такой любовью в голосе – она не говорила больше ни с кем:

– Не пудри мне мозги! За всеми ты, может, и не уследишь, но ты отлично знаешь: НИКТО из твоих ребят не пойдет против твоего слова!

– Я… – начал было Теему, но Рамона не дала ему продолжить.

– Мы с тобой не судим друг друга, Теему. И никогда не судили. Но за поступки спрашивают только с детей, а с нас, взрослых, – еще и за последствия того, что мы сделали или не сделали. Ты вожак. Люди тебя слушают. И если ты не отвечаешь за собственный хвост, то ты всего лишь чудовище.

* * *

Мира не сказала про пулю ни Петеру, ни детям, вообще никому. Но когда она вернулась домой, соседи, ветхая старушка и еще более ветхий старичок, оба в зеленых футболках, сидели, устроившись на облезлых складных стульях, у гаражной дорожки. Дверь в их дом была открыта, в прихожей горел свет, и Мира увидела прислоненное к стене ружье. Дед был старый и медлительный, ружье – вряд ли заряжено, но это неважно. Старушка кивнула Мире:

– Иди поспи, Мира. А мы пока тут посидим, поглядим на машины.

– Говорят, по городу в последнее время ездят фургоны, которые развозят не заказанные вещи по неправильным адресам. Но в наш квартал эти фургоны больше не приедут.

Короткие слова. Маленький жест. Этого довольно, чтобы дать понять: мы тоже здесь живем. С нами не забалуешь.

* * *

Теему в задумчивости стоял перед темным ледовым дворцом. Окно светилось только в кабинете Петера. На что человек способен ради своего клуба? Ради своего города? И кому этот город достанется? Кому позволят в нем жить? Наконец Теему позвонил Пауку:

– Кто оставил коробку у дома Петера?

Паук удивленно прокашлялся:

– Ты вроде никогда не интересовался, кто что делает. Ты… как там ты говоришь? «Я дам вам знать, когда вы зайдете слишком далеко».

Паук был прав. Так Группировка защищала Теему. Чего он не знает, того невозможно вменить ему в вину, если дело дойдет до судебного разбирательства.

Но теперь Теему сказал:

– Вы зашли слишком далеко. Больше так не делайте.

Щетина Паука проскребла по трубке.

– Это не… мы. Это какие-то щенки со стоячей трибуны. Теему, ты же все понимаешь! Сначала папаши этих сопляков рассуждают, что все рабочие места уйдут Хеду, потом мы базарим, что Петер снесет стоячие трибуны, – они же все слышат. Они просто хотели произвести на тебя впечатление! Решили, что ты оценишь!

Теему прикрыл ладонью глаза. Глубоко вздохнул.

– Не перестарайтесь только с ними. Просто сделайте так, чтобы это не повторялось.

Паук снова прокашлялся:

– Не повторялось – это насчет коробки или… насчет этой семьи…

– Мы не нападаем на членов клуба, – резко перебил Теему. – Мы останемся стоять, когда эти сволочи сгинут. Как стоим теперь. Но людей из клуба мы не трогаем.

– А с трибуной-то что будет?

– Я разговаривал с… одним политиком, – признался наконец Теему. – Он наш друг. Он вернет нам трибуну. Мы будем стоять на ней и после того, как Петер Андерсон уберется из города.

* * *

Беньи сидел в питомнике на крыше пристройки. Уже стемнело. Беньи отбросил окурок и наконец принял решение. И пошел через Бьорнстад один. Он не прятался в тени, он спокойно шел в свете уличных фонарей. В школе Беньи не появлялся – его вообще мало кто видел после того, как всем стало известно, что он… ну, сами понимаете. Но сейчас он шел не скрываясь.

Глупость, наверное. Но рано или поздно ему все равно придется выйти против всех. Город маленький, прятаться особо негде, а уйти – куда он пойдет? Что делать, если твое единственное желание – чтобы все было как обычно? Ходить на работу. Надеяться на лучшее.

Когда Беньи вошел в «Шкуру», в баре замолчали. Какой-нибудь приезжий этого бы не заметил – все тот же гул голосов, все те же ссоры, все так же звякает посуда. Но Беньи каждой клеточкой тела ощутил, как из помещения уходит кислород. Он замер. Идти сюда было безумием, но Беньи с детства был не из тех, кто натягивает одеяло на голову, боясь привидений и чудовищ. Беньи распахивал двери и переворачивал матрасы, чтобы чудовища показались и сожрали его, раз уж собрались.

Лучше так, чем сидеть и ждать.

Компания мужчин, сидевших в дальнем углу бара, поднялась с мест. Сначала встал один, потом все остальные. Черные куртки. Никто не допил пиво, все демонстративно оставили по полбокала. Прочие расступились, когда черные куртки потянулись к двери, но никто не коснулся Беньи. Никто даже не взглянул на него. Черные куртки просто прошли мимо него на улицу. В две минуты с десяток других посетителей – старых и молодых, кое-кто в черных куртках, а иные без, кое-кто в охотничьих жилетах, а иные в белых рубашках, – последовали за ними.

* * *

Чувства – это сложно. Действовать куда проще.

Видар был среди тех, кто сидел за дальним столом. В детстве он как-то спросил Паука, почему они так ненавидят голубых. Паук со священным гневом в голосе ответил: «Потому что они – мерзость. Мужчины – это мужчины, женщины – это женщины, а эти – какой-то средний недопол! Даже исследование такое проводили! У них, у этих, кое-чего не хватает в мозгу, вещества такого, и знаешь, у кого еще его не хватает? У педофилов, у тех, кто спит с животными, и прочей мрази. Они больные, Видар, они не как мы!»

Видар тогда этому не поверил. Не верил и теперь. Но когда Паук, Теему и прочие встали и вышли, Видар тоже вышел. Потому что с детства выучил: солдаты держатся вместе. Он не питал ненависти к Беньи – он просто любил своих братьев. Дело одновременно сложное и совсем простое.

* * *

Сильно после закрытия Рамона и Беньи все еще сидели в баре. Вдвоем.

– …Сколько ж дерьма у людей в головах… да и не факт, что дело в тебе… – начала Рамона, хотя догадывалась: мальчик понимает, что она лжет.

– Они не допили пиво. Не хотят пить с такими, как я, – прошептал Беньи.

Слова – сухие веточки, чуть надави – и сломаются. Рамона вздохнула:

– Слишком много всего и сразу, Беньи. Женщина-тренер, политики эти проклятые, лезут в управление клубом… люди переживают. Все меняется. Они не ТЕБЯ ненавидят… они просто… людям нужно чуток времени, чтобы все это переварить.

– Они меня ненавидят, – поправил ее Беньи.

Рамона почесала стаканчиком под подбородком.

– Теему и мальчики считали тебя своим. Поэтому все стало так плохо. Может, кто-то из них думал… не знаю… думал, это что-то из телевизора. Что такие мужики… живут в больших городах и… ну… одеваются по-особому. Ребята здесь всю жизнь живут и свято верят, что подобное видно сразу. А ты… ты такой же, как они. Они пили с тобой, вы были одной компанией, они выкрикивали твое имя с трибуны. Ты служил им символом, надеждой, что один из них сможет повести за собой команду, город… даже если против них ополчатся все остальные засранцы. Ты был их поднятым средним пальцем. Таким бандитом, который показал, что не обязательно подлаживаться под других, чтобы выиграть, что мы тут в лесах сумеем разобраться со всеми, кто пытается нас захватить.

– Я не хочу… я никого не просил влезать… я просто хочу, чтобы все было как обычно.

Рамона так крепко обхватила голову Беньи ладонями, что ему показалось – уши сейчас отвалятся.

– Тебе не за что просить прощения, мальчик! – рявкнула она. – Ты слышал? НЕ ЗА ЧТО! Я не защищаю тех, кто сегодня вечером ушел из «Шкуры». Я лишь говорю, что… мир вертится быстро. Не суди нас слишком строго, если мы… ну… в общем, не суди нас строго. Все меняется с такой дикой скоростью, мы иногда просто не поспеваем. Мы то и дело слышим разговоры о «квотах» и думаем: «А мы как же?» До нас-то эти квоты когда дойдут? Я никого не защищаю, я только говорю, что тут некоторым кажется, что их атакуют со всех сторон. Что им говорят: «Вы живете неправильно». А кому хочется, чтобы его принуждали меняться?

– Кого я к чему принуждаю? Я просто… фак, я просто хочу, чтобы все было как всегда!

Рамона разжала руки. Вздохнула. Налила еще виски.

– Знаю, мальчик. Так уж все устроено. Нам просто нужно новое «как всегда». Люди бывают двух типов, одним для понимания нужно время, другим – мозги. Этих других почти не осталось, но нам, пожалуй, лучше погодить и поглядеть, много ли осталось первых, прежде чем начинать вколачивать новое им в головы.

– Ты во мне тоже разочаровалась? – Беньи старался не смотреть ей в глаза.

Рамона захохотала, закашлялась дымом.

– Я? Из-за того, что ты спишь с мужиками? Мальчишка ты мой милый, ты всегда мне нравился. Надеюсь, у тебя будет счастливая жизнь. А в том, что ты спишь с мужиками, плохо только одно, уж я-то знаю: с мужиком счастлив не будешь. От них одна головная боль!

38

Матч

Вот и настал день матча. «Бьорнстад-Хоккей» против «Хед-Хоккея». Остальная Швеция знать не знала об этой игре, никому до нее не было дела, кроме нас. Зато у нас дело до нее было каждому.

Некоторые не в состоянии понять вещей, с которыми сами не сталкивались. Подавляющее большинство населения земного шара всю свою жизнь проживет в уверенности, что хоккейный матч – это всего лишь хоккейный матч. Какая-то дурацкая игра, которая ничего не значит.

Счастливцы. Им никогда не испытать того, что выпало нам.

* * *

На что мы готовы ради семьи? На что не готовы?

Визитных карточек у Хряка никогда не водилось, но, если б они были, там бы значилось: «Хоккеист. Автомеханик. Отец троих детей. Муж Анн-Катрин». В его голове Анн-Катрин все еще пела, танцевала, стоя на его ногах, и всегда будет и петь, и танцевать. Хряк отработал в мастерской полный день – как всегда, хотя «как всегда» не будет уже никогда. Дома Бубу, его старший сын, мыл посуду. Именно Бубу ездил в похоронное бюро, организовывал кремацию и траурную церемонию. А потом стал разбираться со всем остальным. Ужин приготовлен, младшие уже сидят за столом; Бубу прибрался и постирал. Сделал все, что обычно делала мама. У Хряка в горле встал ком. Нельзя показывать младшим, как разваливаешься на куски. Сев за стол, Хряк сказал Бубу:

– Тебе пора на игру.

– Мне надо… там еще стирка осталась, и… – прошептал Бубу.

– «Гарри Поттер»! – завопила младшая.

Старшая на нее шикнула.

– Да. Вечером я почитаю «Гарри Поттера». Как всегда, – пообещал Бубу, глядя в раковину с посудой.

Хряк жевал, глядя в тарелку.

– Вкусно. Очень вкусно.

– Спасибо, – прошептал Бубу.

Потом оба молчали, пока девочки не ушли чистить зубы. Тогда Хряк поднялся, вымыл тарелку, обнял Бубу и прошептал ему на ухо:

– Почитаю я им этого проклятого Барри Тоттера. Пора уже и мне учиться. Ты меня слышал?

Бубу молча кивнул. Хряк положил ладони на его щеки и сказал:

– Мы с тобой прорвемся, потому что иначе мама нас не простит. А теперь поезжай. Мама будет смотреть на тебя, где она сейчас ни есть, и ни бог, ни ангелы, ни кто там еще ее не удержат. Сегодня ее старший сын играет свой первый матч в основной команде «Бьорнстада»!

Бубу собрал баул. Хряк ожидал, что девочки станут тоже проситься на игру. Но вместо этого обе встали на лестнице, с теннисным мячиком и клюшками в руках.

– Папа, хочешь поиграть?

Хряк посмотрел, как старший сын уезжает на свою первую «основную» игру, а потом отправился в гараж, играть с дочками. Они потели и гонялись за мячиком несколько часов, как настоящие бойцы. Словно ничего важнее на свете нет. И в тот вечер ничего важнее на свете действительно не было. В том-то и дело.

* * *

На что мы готовы ради семьи?

Прежде чем уехать, Петер Андерсон прошелся по всему дому. Из комнаты в комнату. Мира сидела на кухне с ноутбуком и бокалом вина.

– Хочешь со мной, на матч? – спросил он без особой надежды.

– Мне надо работать, – предсказуемо ответила жена.

Они посмотрели друг другу в глаза. Хотя бы так. Петер пошел дальше, постучал к Мае:

– Может, ты… я… я сейчас уезжаю на игру, – прошептал он.

– У меня полно уроков, пап. Удачи! – прокричала Мая из-за двери.

Потому что обе, и дочь, и мать, знали: так будет легче для Петера. Пусть ему покажется, что все хорошо. Петер еще постучал к Лео, но сына дома уже не было. Лео уехал в Хед, чтобы смотреть игру со стоячей трибуны.

Петер понимал, что это надо прекратить. Наказать сына. Но как, если ты всю жизнь только знал, что уговаривать его поехать вместе на очередной матч?

* * *

Ана стояла перед зеркалом, не зная, что надеть, – она понятия не имела, что ей к лицу, а что нет. Она побывала на тысяче хоккейных матчей, но ни в одном из них не играл Видар. Глупо, но Ана мечтала: Видар взглянет на трибуны и заметит ее. И поймет: она здесь ради него.

Отец ворочался внизу, на кухне. Что-то перевернул, потом еще. Выругался. Как же ей невыносимо больно от всей этой его выпивки. Ана думала надеть что-нибудь особенное, но в результате натянула первое, что попалось под руку. Надо улизнуть из дому, пока отец не набрался так, что ему потребуется помощь. Чтобы папина худшая версия не украла у нее этот матч. Только не сегодня.

Отец окликнул Ану, когда та была уже возле двери; сначала Ана хотела сделать вид, что не услышала, но что-то в голосе отца заставило ее задержаться. Голос был необычно отчетливым и ровным. Ана обернулась. Отец только что из душа, причесан, в чистой рубашке. Кухня у него за спиной аккуратно прибрана. Бутылки сложены в пакет – для сдачи в пункт раздельного сбора мусора, их содержимое отец вылил в раковину.

– Счастливо съездить. Деньги нужны? – осторожно спросил отец.

Ана долго смотрела на хорошего папу. Плохой остался где-то далеко-далеко.

– Как ты себя чувствуешь? – прошептала она.

– Да вот, попробую еще раз, – прошептал отец в ответ.

Он это и раньше обещал. Но Ана все равно ему верила. Она колебалась всего один вдох, а потом спросила:

– Хочешь, пойдем пройдемся?

– Ты же на хоккей собралась?

– Я лучше погуляю с тобой.

И они пошли пройтись. Пока два города стекались на хоккейный матч, отец с дочерью гуляли в лесу, который всегда был их лесом. Она, он и деревья. Семья.

* * *

Бубу ехал на велосипеде через весь Бьорнстад с невидимым каменным рюкзаком за спиной. Он опоздал на сбор команды, никто не обратил на это внимания; Цаккель, кажется, вообще едва его заметила. В автобусе по дороге в Хед Амат сидел рядом с Бубу, не зная, что сказать. Все молчали.

Парковка перед ледовым дворцом Хеда оказалась уже забита, успели выстроиться длинные очереди, хотя времени до начала игры еще хватало. Трибуны будут переполнены, оба города гудели, как два пчелиных улья, ненависть все нарастала. Быть войне. В автобусе все молчали. Каждый из хоккеистов сражался с собственными демонами.

Команда выгрузилась из автобуса, прошла по коридорам ледового дворца и закрылась в раздевалке. Один из старших игроков поднялся и приблизился к Бубу, держа в руках моток хоккейной ленты.

– Как звали твою маму? – спросил он.

Бубу удивленно посмотрел на него. С трудом сглотнул.

– Маму?.. Ан… Анн-Катрин. Зовут… ее звали… Анн-Катрин.

– Ан или Анн? – уточнил старший.

– Анн, – еле слышно сказал Бубу.

Старшак написал на куске скотча «Анн-Катрин». Прилепил Бубу на рукав. Потом проделал то же еще с одним клочком скотча, прилепил на свой рукав. При полном молчании моток ленты обошел всю раздевалку. Имя матери Бубу появилось на каждом рукаве.

* * *

Амат ступил на лед, как на борт вражеского корабля. За свою хоккейную жизнь он выходил так тысячу раз. Заскользил круг за кругом, чтобы разогреться. Обычно он ничего не слышал, просто выходил на лед, сколько бы публики ни было на трибунах. Вокруг стоял только глухой шум, Амат уходил в зону сосредоточенности, и ему становилось неважно, кто сидит за плексигласом. Но сегодня все было иначе. Общий гул пошел трещинами. Его имя. Кто-то где-то скандировал его имя. Все громче и громче. Снова и снова. Наконец Амат поднял глаза. Раздался восторженный рев.

В углу, на самом верху, подпрыгивала, стоя на креслах, орава балбесов. Они пришли не болеть за команду – они пришли поддержать одного-единственного игрока. Потому что он – из Низины. Балбесы распевали самое простое, самое прекрасное, самое важное для него:

«А-МАТ! ОДИН ИЗ НАС! А-МАТ! ОДИН ИЗ НАС! А-А-А-МАТ! ОДИН ИЗ НАС!»

* * *

Фатима вошла в ледовый дворец Хеда одна, но с двумя билетами. Она села, и рядом с ней было пустое кресло Анн-Катрин. Когда Амат вышел на лед, Фатима вскочила и восторженно завопила, а когда вышел Бубу, она завопила вдвое громче. Она будет ходить на все матчи Бубу, на все матчи, в которых играют его сестры. И куда бы ни завела их жизнь, на трибуне всегда окажется чокнутая тетка, которая будет восторженно вопить за двоих.

* * *

Почему мы так любим командный спорт? Почему так рвемся стать частью группы? Для некоторых ответ прост: команда – это семья. Кому-то нужна еще одна семья, а у кого-то нет другой семьи, кроме команды.

В детстве Видар Ринниус обожал играть в хоккей, как многие другие дети. Но, в отличие от многих других детей, трибуну он любил еще больше. И обещал себе, что, когда подрастет, настанет день, когда он не променяет стоячие места на лед. Как-то он сказал это Теему; тот улыбнулся и ответил: «Это наш клуб, не забывай. Когда игроки поменяют клуб, когда спортивные директора и тренеры свалят туда, где больше платят, когда спонсоры передумают платить, а политики продадутся – мы останемся. Только скандировать станем громче. Потому что этот клуб никогда не был их клубом. Это наш, и только наш клуб».

Сегодня Видар сел в автобус, который вез команду в Хед. Снаряжение уже ждало в раздевалке, но самого Видара в раздевалке не было. Он надел черную куртку, поднялся на трибуну, встал рядом с братом и закричал: «МЫ МЕДВЕДИ! МЫ МЕДВЕДИ! МЫ МЕДВЕДИ ИЗ БЬОРНСТАДА!»

Теему смотрел на него. Может быть, он хотел отправить младшего брата в раздевалку, напомнить, что лучшая жизнь ждет его на льду. Но Группировка – его семья, и клуб принадлежит им. И он поцеловал брата в макушку. Плотник и Паук обняли Видара, и их кулаки легли ему на спину. А потом они стали скандировать, все громче и громче:

«Мы медведи! Мы медведи!»

* * *

Любовь и ненависть. Радость и печаль. Гнев и прощение. Спорт обещает дать нам все это разом, в один вечер. Так умеет только спорт.

В торце трибун, на стоячих местах фанатов «Хеда», тоже раздались голоса, и скоро уже ничто не могло пробиться сквозь звуковую стену. В новой кричалке звучало злорадство. Если сейчас, несколько лет спустя, спросить кого-нибудь из тех, кто был тогда на трибуне, собеседник станет неловко бормотать: «Ай, ну это же хоккей… никто плохого-то не хотел… так, орали в запале… сами понимаете! Это просто хоккей». Да, это просто хоккей. Мы поддерживаем свою команду, вы поддерживаете свою, и мы воспользуемся малейшей вашей слабостью. Сможем ударить ниже пояса – ударим, как бы вам ни было больно, как бы вы после этого ни корчились. Потому что мы просто хотим того же, что и вы: победить. И фанаты на трибуне «Хеда» принялись скандировать самое простое, самое злое и самое отвратительное, что смогли придумать.

Лучшим игроком «Бьорнстад-Хоккея» был когда-то Кевин Эрдаль. Он изнасиловал дочь спортивного директора Маю Андерсон. Лучший друг Кевина, Беньямин Ович, оказался гомосексуалом. На что мы надеялись? Что фанаты «Хеда» не сложат об этом песню? Люди, которые нас ненавидят?

Голосов было немного, они доносились издалека, но в маленьком ледовом дворце с низким потолком хватает нескольких крикунов, чтобы стало казаться, будто кричат все. Красные фанаты развернулись к трибунам «Бьорнстада», к Группировке, и взревели: «Пидоры. Шлюхи. Насильники».

Легко говорить «не надо было обращать внимания». Принимать близко к сердцу. Это просто хоккей. Просто слова. Они ничего не значат. Но пропойте их много раз, проорите погромче, еще, и еще, и еще. Пока слова не вгрызутся в уши. Сотни красных рук указывали не на лед – они указывали на зеленых фанатов. Слова отражались от потолка и гудели между стенами. Еще. И еще раз.

«Пидоры! Шлюхи! Насильники! Пидоры! Шлюхи! Насильники!»

ПИДОРЫ!

ШЛЮХИ!

НАСИЛЬНИКИ!

39

Насилие

Этот рев докатился до трибуны, где сидел Петер Андерсон. Как он ни пытался не обращать на выкрики внимания, это оказалось невозможно. Петер нагнулся, постучал сидевшего перед ним Суне по плечу и спросил:

– Где Беньи?

– Еще не появлялся.

Петер откинулся на спинку сиденья. Хедский ор с грохотом ударялся в потолок и оттуда обрушивался на Петера потоком горящего масла. Петеру хотелось вскочить и заорать, ему тоже хотелось орать – все равно что. Проклятый хоккей, просто игра, но какой ценой? Чем только Петеру не пришлось пожертвовать ради него? Чему он подверг семью? Дочь? Сколько неверных решений ты принял, если твоя жена предпочла остаться дома, а сын – стоять среди гопников, а не сидеть рядом с отцом? Если после всего, что сделал Петер, «Бьорнстад-Хоккей» не победит в этой игре – чего он, Петер, тогда стоит? Он продал свои идеалы, поставил на карту все, что любил. И если клуб проиграет «Хеду» – он проиграет все. Чувствовать по-другому у Петера не получалось.

«Пидоры! Шлюхи! Насильники»!

Петер молча смотрел на стоячие места «Хеда», слушал вопли фанатов и мечтал удавить их всех до единого. Пусть «Бьорнстад» сегодня вечером поведет, пусть сокрушит этих людей, раздавит их волю до последней крошки, так, чтобы назавтра им ее не хватило даже на то, чтобы встать с кровати, пусть не снимает ноги с их горла. Ни на секунду. Пусть помучаются.

* * *

В какой-то момент жизни почти все мы делаем выбор. Некоторые – даже незаметно для себя, большая часть не планирует его заранее, но обязательно наступает секунда, когда мы выбираем тот путь, а не другой, а потом всю жизнь имеем дело с последствиями этого. От выбранного пути зависит, какими людьми мы станем – и в чужих глазах, и в собственных. Возможно, Элизабет Цаккель была права, говоря, что ответственность означает несвободу. Потому что ответственность – это бремя. А свобода – это порыв.

Беньи сидел на крыше пристройки собачьего питомника, глядя, как снежинки падают на землю. Он знал, что игра уже началась, но никуда не поехал. Беньи и сам не смог бы ответить почему – он никогда не умел ни оправдывать, ни анализировать свои поступки. Иногда инстинкт толкал его на всякие безобразия, иногда от них удерживал. Иногда ему не было дела ни до чего, а иногда – было, да еще какое.

Рядом с ним на крыше сидели три его сестры – Адри, Катя и Габи. Внизу, на земле, на стуле, шатко утвердившемся в снегу, сидела их мать. Ради детей она могла сделать – и делала – практически все на свете, но лезть по лесенке, чтобы потом сидеть на ледяной крыше с мокрой задницей – это было уже чересчур.

Все Овичи любили хоккей, хотя каждый – по-своему. Адри любила и сама играть, и смотреть игру, Катя любила играть, а смотреть нет. Что до Габи, то она вообще не играла, а матчи смотрела только те, в которых играл Беньи. Мама сердилась: «Зачем обязательно три периода? Двух что, недостаточно? Или хоккеисты не ужинают?» – но могла точно сказать, в каком из матчей десятилетней давности сколько шайб забросил ее сын. Дрался ли он в тот раз. Гордилась она им или злилась на него. Чаще бывало и то и другое.

Сестры ерзали, сидя рядом с братом. Их пробирал холод, и не только из-за минусовой температуры.

– Если ты не хочешь, чтобы мы ездили на игру, то мы не поедем, – тихо сказала Габи.

– Если ты правда, на самом деле не хочешь… – внесла ясность Катя.

Беньи не знал, что отвечать. После всего произошедшего он испытывал к себе омерзение: надо же, поставить сестер и мать в такое положение. Он не хотел быть им обузой, не хотел, чтобы им приходилось защищать его перед всеми. Однажды он услышал от матери другого мальчика: «Ты не подарок, Беньи. Но бог свидетель – мужской пример тебе и не понадобился. Все твои лучшие черты у тебя – из дома, полного женщин». Беньи потом будет твердить, что она ошибалась, потому что говорила о его сестрах как об обычных женщинах. А это было не так. Сестры изо всех сил старались заменить Беньи отца, они научили младшего брата охотиться, пить и драться. Но они же научили его не путать доброе отношение со слабостью, а любовь – с бесчестьем. Из-за них он сейчас и презирал себя. Потому что ехать в Хед или нет – для них даже вопрос так не стоял.

Наконец Адри – именно она – посмотрела на часы и призналась:

– Я люблю тебя, братишка. Но я поеду на матч.

– Я тоже! – прокричала снизу, сквозь снегопад, мама.

Потому что они с Адри помнили жизнь до Бьорнстада. Другие дети были слишком малы, но Адри помнила, откуда и почему бежала ее семья и что они обрели здесь, в Бьорнстаде. Безопасность, место, где можно построить дом. Это их город. Беньи нежно похлопал ее по руке и шепнул:

– Я знаю.

Адри поцеловала его в щеку и прошептала, что любит его, – на двух языках. Пока она лезла вниз, Катя и Габи колебались, но в конце концов последовали за ней. Они ехали на матч по той же причине, по какой могли бы остаться дома: ради своего брата, ради своего города. Им хотелось бы, чтобы Беньи сегодня играл, но они знали: никакие их слова не заставят его изменить решения. В конце концов, он один из них. Говорят, некоторые ослы дразнят других ослов: «Ты упрямый, как Ович».

Пока мать с сестрами садились в машину и выезжали на дорогу, Беньи сидел на крыше. Курил в одиночестве. Потом слез вниз, оседлал велосипед и поехал через лес. Но не в ледовый дворец Хеда.

* * *

Когда дети только начинают играть в хоккей, им говорят, что надо просто стараться изо всех сил. И только. Но всем известно, что это ложь. Всем известно, что в хоккей играют не для развлечения, что он измеряется не затраченными усилиями, а результатом.

«Бьорнстад-Хоккей» выехал на лед; на рукавах игроков было имя одной из мам, и, хотя матч был выездной, многие места на трибунах занимали люди в зеленых футболках с надписью «Бьорнстад против всех». Мужчины в черных куртках развернули вызывающий транспарант над стоячей трибуной – такой же, какую приговорили к сносу в их собственном ледовом дворце, и слова на транспаранте были адресованы и фанатам «Хеда», и Петеру Андерсону: «Кто захочет нас нагнуть – пусть попробует рискнуть!»

Внизу, на арене, началась игра. От невыносимого гвалта закладывало уши, хоккеисты «Бьорнстада» играли на пределе сил. Дрались не на жизнь, а на смерть. Выкладывались всерьез, по полной. Но Видар стоял на трибуне, а где Беньи, не знал никто. Вратарь и капитан команды. Возможно, по большому счету «Бьорнстад» и заслуживал победы, и было бы только справедливо, если бы все кончилось, как в сказке, но хоккей меряет другой меркой. В хоккее считаются только забитые шайбы.

«Хед» забил первую. И еще одну. Потом еще и еще.

Красные трибуны скандировали так, что лопались барабанные перепонки. Но Петер Андерсон ничего не слышал. Когда разрывается сердце, то уши наполняет звон.

* * *

Вещи были уже сложены, сумки лежали в машине. И все же учитель сидел за кухонным столом и смотрел в окно, надеясь, что из-за деревьев вынырнет некто с грустными глазами и диким сердцем. Он ждал так долго, что, увидев Беньи, сначала решил, что ему показалось. И лишь когда стук двери ударил его в сердце, учитель поднялся и, не сводя глаз с губ вошедшего, с трудом выбрал несколько слов из всех, что теснились внутри.

– Я… хотел кое-что написать… – неловко извинился он, указав на заждавшиеся на столе ручку и чистый лист.

Беньи молчал. В домике стоял холод, но на учителе была только белая рубашка из тонкого льна. Она легко упала к его ногам, беззаботно смявшись, как беззаботно лохматятся волосы воскресным утром, от него пахло теплой кожей и свежим кофе. Беньи открыл рот, но слова не шли. Он огляделся: одежда исчезла, личные вещи куда-то делись. Учитель, кажется, истолковал его взгляд как обвиняющий и пристыженно забормотал:

– Я не такой смелый, как ты, Беньямин. Я не из тех, кто остается, чтобы драться.

На двери все еще виднелась глубокая отметина от ножа. Беньи протянул руку, в последний раз коснулся небритой кожи. Прошептал:

– Я знаю.

Учитель на секунду удержал его ладонь на своей щеке и закрыл глаза: