Мы против вас Бакман Фредрик
Собаки в питомнике залаяли, еще издали услышав, что приближаются брат с сестрой, но полусонная Адри выбежала из дома и цыкнула на свою свору. Лео и Мая остановились, напуганные.
– А Жанетт здесь? Ну… учительница… у которой бойцовский клуб… это здесь? – спросил Лео.
– «Клуб» – громко сказано. Жанетт в сарае, – фыркнула Адри и, зевая, почесала в волосах, похожих на стальную мочалку.
Лео кивнул, но уходить не торопился; сунув руки в карманы, он с интересом разглядывал собак:
– А они какой породы?
Адри наморщила лоб; переводя взгляд с Лео на Маю, она пыталась сообразить, зачем они пришли. Кажется, поняла – у нее тоже имелись сестры. И спросила:
– Любишь собак?
Лео кивнул:
– Да. Но мама с папой не разрешают завести собаку.
– Если хочешь, помоги их покормить.
– ХОЧУ! – завопил Лео, счастливый, как щенок о двух хвостах.
Адри доброжелательно взглянула на Маю:
– Жанетт в сарае. Иди туда.
Так что Мая переступила порог сарая одна. Жанетт, лупившая мешок с песком, так и застыла, но попыталась скрыть удивление. Мая, похоже, тут же передумала. Жанетт утерла пот со лба:
– Хочешь попробовать себя в единоборствах?
Мая потерла руки, словно пытаясь их помыть.
– Да я как бы не очень знаю, что это. Меня сюда брат притащил.
– Зачем?
– Он боится, что я кому-нибудь наврежу.
– Кому?
– Себе, – сдалась Мая.
С чего начать? Жанетт некоторое время смотрела на девушку, а потом сделала самое простое: уселась на мат. Целую вечность спустя Мая села напротив, в метре от нее. Жанетт было придвинулась к ней, но девушка вздрогнула, и Жанетт села на прежнее место. Мягко пояснила:
– Некоторые скажут тебе, что единоборства – это агрессия, насилие. Но для меня это про любовь. Про доверие. Потому что, если мы с тобой начнем тренироваться, придется доверять друг другу. Доверить друг другу свои тела.
Жанетт протянула руку и коснулась Маи; в первый раз после Кевина Маю тронул кто-то, кроме Аны, – и Мая не дернулась.
Жанетт показывала ей приемы, показывала, как захватывать и как высвобождаться, и Мае пришлось учиться не впадать в панику, когда тебя крепко держат. Как-то, не совладав с собой, она с размаху боднула Жанетт в голову.
– Все нормально, – прошептала Жанетт, не обращая внимания на кровь на губе и подбородке.
Мая покосилась на настенные часы. Она, оказывается, уже час борется с Жанетт, без единой мысли в голове, а пот льет таким градом, так что не поймешь, течет из глаз что-то или нет.
– Я только… я иногда так боюсь, что ничего никогда не будет нормально… – задыхаясь, проговорила она.
– Не устала?
– Нет.
– Тогда продолжим!
Нет, в том сарае Мая не излечится. Не построит машину времени, не изменит прошлое, не обретет счастливого беспамятства. Но она станет приходить сюда каждый день и осваивать приемы борьбы. И однажды в магазине у кассы ее случайно заденет проходящий мимо мужчина. И она не отшатнется – величайшее событие, пусть кому-то оно и покажется мелочью, другим этого все равно не понять. Но в тот день Мая вернется из магазина с чувством, словно что-то наконец сдвинулось с места. А вечером снова отправится на тренировку. И на следующий вечер – тоже.
Это всего лишь спорт.
* * *
Ана сидела на дереве недалеко от собачьего питомника, наблюдая, как Мая и Лео возвращаются домой через лес. Она пришла за ними, не зная зачем – ей просто хотелось быть рядом с Маей, все равно как. Без Маи она замерзала.
Когда Мая проходила под деревом, их разделяло каких-нибудь три метра. Ана могла бы что-нибудь крикнуть, слезть вниз, умолять лучшую подругу о прощении. Но это была бы другая история. И Ана осталась на дереве и смотрела, как подруга уходит.
* * *
На другой день Видар ехал в школу на автобусе. Многие знали, кто он такой, и никто не отважился сесть с ним рядом. Пока на остановке у края Холма не зашла девушка на пару лет младше Видара. С лохматыми волосами и грустным взглядом. По имени Ана.
Первое, что заметил Видар, были тонкие щиколотки, удивительно подвижно сочлененные со стопой, – на таких ногах не по полу расхаживают, а мчатся через лес и прыгают с камня на камень. Первое, что заметила Ана, были черные волосы, такие тонкие, что их пряди, упавшие Видару на лицо, казались потеками дождя на оконном стекле.
Может быть, через много лет мы скажем, что это история о насилии. Но это неправда, не вся правда.
Потому что она – еще и о любви.
35
Но только если ты будешь лучшим
В Бьорнстаде началась пресс-конференция. Для многих это было худшее из всех мыслимых событий – в тот момент, когда в городе назревают сотни конфликтов, но для некоторых явилось лучшим. Например, для Ричарда Тео.
Представители новых владельцев фабрики прилетели из Лондона, репортеры местной газеты запечатлели, как они, стоя перед своим приобретением, радостно жмут руку испанскому дачнику. Петер Андерсон покорно торчал рядом. Голос у него дрожал, Петер упорно смотрел в асфальт, но все же публично провозгласил свое «беспредельщикам в спорте не место!».
Испанский дачник был страшно доволен – аж рубашка лопалась. Пресс-конференцию он начал с упоминания о своем уважаемом, всегда готовом прийти на помощь коллеге Ричарде Тео: «Он заслужил благодарность за оказанную коммуне огромную помощь. Без связей и тяжкого многомесячного труда Ричарда фабрика была бы обречена!» Потом дачник сообщил, в менее скромных выражениях, о немалом собственном вкладе в судьбоносное решение. Налоговые поступления взлетят до небес, пояснил он а важнее всего то, что «мы сохраним рабочие места жителям Бьорнстада!».
Когда стоявшая рядом с ним женщина-политик вдруг открыла рот, испанский дачник оторопел от изумления. «Конечно, работу получат не только жители Бьорнстада, – заявила женщина. – В ходе консультаций с новыми владельцами фабрики мы достигли масштабных политических соглашений; приоритет будет отдан трудовым ресурсам из Хеда! Если коммуна поддерживает фабрику, фабрика должна работать на благо ВСЕХ жителей нашего муниципалитета!»
Журналисты записывали, вели фото- и видеосъемку. Испанский дачник уставился на женщину, она выдержала его взгляд. Крыть дачнику было нечем; что он мог бы сказать? Что он не собирается уступать Хеду рабочие места? Трясясь от злости, он натянуто улыбался в камеры, но, когда его спросили о рабочих местах, ему пришлось ответить: «Ответственный политик, разумеется, должен думать… обо всем муниципалитете». Говорил он это, опустив голову; женщина-политик, напротив, ощутила, что подросла на несколько сантиметров.
Однажды ранним утром, несколько месяцев спустя, на ее крыльцо ляжет конверт с описаниями махинаций с испанской недвижимостью, произведенных испанским дачником с привлечением грязных денег. Потом, конечно, выяснится, что политик невиновен, но Ричарду Тео не нужны были доказательства – ему нужно было посеять сомнение. Заголовки о «мошенничестве с недвижимостью» будут броскими, а упоминание о том, что невиновность политика все-таки доказана, займет несколько скромных строчек на последней полосе местной газеты. После этого карьере испанского дачника придет конец. Его соратники будут единодушны: «Партия не может позволить себе скандалов». Его заменит коллега-женщина, у которой, конечно, врагов в Бьорнстаде хватает, но друзей в Хеде все-таки окажется больше.
* * *
На тренировках Беньи не появлялся. Он не звонил и не отвечал, когда звонили ему. Но однажды поздно вечером, когда свет в ледовом дворце уже почти выключили, а раздевалка опустела, он в одиночестве вышел на лед, в джинсах, на коньках и с клюшкой в руке. Он пришел побросать шайбы, как делал уже миллион раз, – ему хотелось проверить, не изменились ли ощущения. Осталось ли все как было. Но так и застрял в круге вбрасывания, не в силах оторвать взгляда от изображенного в нем медведя. Кто-то лениво подъехал к нему и остановился рядом. Элизабет Цаккель.
– Ты с «Хедом»-то играть собираешься? – без всяких сантиментов спросила она.
Беньи сглотнул, не отводя глаз от медведя.
– Я не хочу быть… проблемой. Для команды. Не хочу, чтобы они чувствовали, что…
– Я не об этом спросила. Ты играть собираешься или нет?
Беньи зажмурился, потом медленно открыл глаза.
– Я не хочу быть обузой для клуба.
– Ты собираешься трахаться с другими хоккеистами в раздевалке?
– Да идите вы…
Цаккель пожала плечами:
– Ну люди ведь именно так и думают? Что у геев проблемы с дисциплиной? Что все геи трахаются прямо в раздевалке?
– Это где вы такую пургу слышали? – Беньи наморщил лоб.
– Так ты собираешься с ними трахаться в раздевалке или нет?
– Да за каким!..
Цаккель снова пожала плечами:
– Раз так – ты не обуза. Хоккей – это хоккей. О тебе много чего могут говорить за пределами ледового дворца, но здесь все это не имеет значения. Если ты хороший хоккеист, то ты хороший хоккеист. Ты забиваешь шайбы – значит, ты забиваешь шайбы.
Но это Беньи, похоже, не слишком убедило.
– Меня ненавидят. И вас тоже. Вдруг им покажется чересчур, если и вы и я… ну, вы поняли. ОДНОГО они, может, еще и выдержали бы… но двое в одной команде… это для них чересчур.
– Ты о чем? – озадаченно спросила Цаккель.
Брови Беньи взлетели.
– Что вы… гей.
– Я не гей, – заметила Цаккель.
Беньи уставился на нее:
– Но все уверены, что вы…
– Мало ли кто в чем уверен! Люди вообще слишком зациклены на чувствах.
Беньи только рот раскрыл. А потом захохотал и уже не мог остановиться.
– Ну правда, Цаккель, представьте себе: у всех в этом городе прямо гора с плеч свалится, как только вы скажете, что вы не…
– Такая, как ты?
– Да…
Цаккель фыркнула:
– По-моему, ты не обязан отчитываться перед всем городом, с кем ты спишь. И, полагаю, я тоже не обязана.
Беньи ковырял лед коньком, раздумывая, и наконец произнес:
– Вам никогда не хотелось быть мужчиной?
– С чего бы? – удивилась Цаккель.
Беньи смотрел на медведя, подбирая слова.
– Чтобы не быть женщиной-тренером.
Цаккель медленно покачала головой. В кои-то веки она не выглядела невозмутимой.
– Мой отец иногда жалел, что я не мальчик.
– Почему?
– Потому что понимал: чтобы меня просто признали, мне придется быть вдвое лучше мужчин. То же относится и к тебе. Тебя будут мерить другой меркой. Те, кто меня ненавидит, возможно, дадут мне и дальше тренировать команду, но только если мы победим. Они могут позволить тебе играть, но только если ты будешь лучшим. Отныне тебе мало быть просто хорошим игроком.
– Гадская несправедливость, – прошептал Беньи.
– Несправедливость для мира гораздо более естественное состояние, чем справедливость, – заметила Цаккель.
– Это вам папа говорил?
– Мама.
Беньи дернул кадыком.
– Не знаю, смогу ли я быть капитаном.
– Окей, – ответила Цаккель.
А потом развернулась и уехала прочь без единого слова. Будто они и не требовались.
А Беньи так и стоял в круге вбрасывания. Наконец он принес от бортика столбик шайб и стал запускать их по льду, одну за другой, – может быть, в последний раз. Этому спорту мало быть лишь частью тебя, он требует все новых жертв; когда прожил в нем всю жизнь, то узнаешь о нем слишком многое. Как болят ноги, когда в первый раз после лета встаешь на коньки. Как немыслимо воняют перчатки в конце сезона. С каким звуком врезаешься в угол площадки, а с каким шайба ударяется в плексиглас. Что в каждом ледовом дворце свое, уникальное эхо. Как звенит каждый удар, когда трибуны пусты. Что происходит с телом, когда ты просто играешь. Как стучит сердце.
Банк-банк-банк-банк-банк.
* * *
В то утро, когда Ана села рядом с Видаром, они оба молчали. Ана отяжелела от вины и тоски, ей не хотелось разговаривать. Все эти годы она ездила в школу с Маей, и одиночество стало для нее ударом. Ана помногу спала – надеялась, что однажды проснется и поймет: эта ужасная ошибка ей только приснилась. Ничего такого на самом деле не было.
На следующее утро Ана снова села рядом с Видаром, а когда автобус подъезжал к школе, Ана взглянула на него; Видар притворился, что увлекся чем-то в своем телефоне, но Ана видела, что он косится на нее. Он притворяться не умел.
– Во что играешь? – спросила Ана.
– Чего? – пробормотал Видар, словно только теперь ее заметил.
Но Ану не проведешь.
– Ты все слышал.
Видар засмеялся – он всегда смеялся, когда нервничал. Вскоре он узнает, что Ана, когда нервничает, отпускает саркастические шуточки. Проживи они вместе всю жизнь, они стали бы той самой парой, какую меньше всего хочется повстречать на похоронах: одна безостановочно шутит, другой безостановочно хихикает.
– В «Майнкрафт». Я играю в «Майнкрафт», – сказал Видар.
– Тебе что, семь лет?
– Она помогает мне не… – засмеялся Видар. – У меня сложности с контролем над импульсами. Психолог говорит, «Майнкрафт» помогает. Я лучше концентрируюсь, когда… просто играю.
Автобус остановился, из него повалили ученики. Ана все смотрела Видару в глаза:
– Ты младший брат Теему Ринниуса, да? Это же ты сидел в тюрьме?
Видар пожал плечами:
– Ну, это больше как досуговый центр.
– А что значит – ты не можешь сконцентрироваться? У тебя какой-то синдром или что?
– Не знаю.
Ана улыбнулась:
– А, так ты просто с приветом?
Видар захохотал:
– Некоторые говорят – я психопат! Зря ты со мной беседу завела!
Ана не торопясь рассмотрела его с головы до ног. Черные волосы падали ему на глаза.
– Для психопата ты слишком симпатичный, – объявила она.
Видар нахмурился:
– Берегись! Вдруг у меня нож!
Ана фыркнула:
– Будь у тебя нож, я бы тебя не испугалась, даже если бы была хлебом.
И Видар влюбился по уши, потому что не умел контролировать свои импульсы.
36
Психопаты разве гулять не ходят?
Открытую тренировку Элизабет Цаккель проводила рано утром. Народу явилось немного: несколько юниоров, которым негде было играть, потому что «Бьорнстад» в этом году не создал для них команду, и несколько взрослых, которых выставили из других клубов и они остались без контракта. Не важно, что никто из них и близко не годился для труппы Цаккель, это были всего лишь статисты, позволяющие клубу говорить об открытой тренировке. На самом деле Цаккель интересовал только Видар, но для начала его пришлось поискать – на лед он не вышел. Она нашла его в чулане вахтера.
– Тебе чем-то помочь? – осведомилась она.
– У вас есть пила? – спросил Видар.
– Для чего?
Видар потряс вратарской клюшкой:
– Слишком длинная!
Ночами в подвале учреждения Видар отбивал от стенки к стенке мячики и шайбы с подачи Балу, но, разумеется, не на коньках. Поэтому он подпилил ее под свой рост. Случайно он отхватил слишком много, черенок получился слишком короткий, но Видар обнаружил, что такой клюшкой можно пасовать жестче и точнее. Единственное, чего у заключенного в изобилии, – это время, – и Видар начал экспериментировать с длиной и обмоткой, например, обматывая рукоять, не сделал набалдашника, как большинство других вратарей. Хват стал лучше.
Цаккель принесла ему пилу, не особо понимая, что он затеял. Видар остался доволен клюшкой и вышел на лед. Принял шайбу и без всякого напряжения отбил так, что она пролетела от борта до борта.
– Можешь повторить? – спросила Цаккель.
Видар кивнул. Цаккель поставила его у ворот, а сама встала в другие.
– Пасуй! – велела она.
Видар пасанул. Через все поле, прямо в крюк клюшки. Для человека, которого хоккей не волнует, в этом, может, и нет ничего такого, но Цаккель знала, что большинству вратарей бьорнстадского дивизиона не забросить шайбу в воду, не вывалившись из лодки. «Этот парень будет вратарить, пока шайба не у нас, а когда мы ее получим, станет дополнительным полевым», – подумала она. Так можно и выиграть.
– Становись в ворота, – снова велела она.
Видар послушался. Цаккель пробивала шайбу за шайбой, она была отличным нападающим, – и все же Видар принял все шайбы. Цаккель допустила к шайбе и других участников открытой тренировки, но ни один из них не сумел поразить ворота. Цаккель велела бить по воротам двоим одновременно, потом троим, под разными углами. Видар не пропускал практически ни одной шайбы. Потрясающие рефлексы.
Цаккель огляделась. На самом верхнем ряду, в углу, сидел Петер Андерсон. Далеко от него стоял на своей трибуне Теему Ринниус. Рядом торчали Паук с Плотником. Теему пытался скрыть распиравшую его гордость, у него плохо получалось. Паук и Плотник даже не пытались ничего скрывать.
Цаккель повернулась к Видару и прокричала:
– Перерыв, можно попить!
Игроки перестали бросать по воротам. Видар снял шлем, потные черные волосы прилипли к лицу. Он повернулся к Цаккель спиной и взял бутылку. Цаккель прицелилась и с силой послала шайбу ему прямо в спину. Видар подскочил, обернулся, и тут Цаккель взмахнула клюшкой еще раз; шайба просвистела в метре от его незащищенной головы.
Теему на трибуне заорал «НЕТ!» – но Видар уже летел к Цаккель. Никто на льду еще не успел понять, что сейчас произойдет, и, не знай Теему своего брата как облупленного, Цаккель вполне могла бы покинуть ледовый дворец ногами вперед. Видар обрушился на нее с кулаками; Теему на заднице съехал с трибуны, ногой распахнул дверь на скамейку запасных, перепрыгнул бортик и оказался на льду. То и дело оскальзываясь в своих тяжелых ботинках, он все же сумел схватить брата за свитер, рывком повалить и прижать ко льду. Потом подоспели Паук с Плотником, и понадобились все трое, чтобы не дать Видару вскочить и прикончить Цаккель.
– РЕХНУЛАСЬ, ЧТО ЛИ???!!! – заорал ей Теему, но она не испугалась – она улыбалась до ушей.
– Ты можешь обещать, что он будет приходить на тренировки вовремя и играть в каждом матче?
Видар все еще бешено извивался в железных объятиях друзей. Теему злобно глянул на Цаккель:
– Ты его убить могла! Он… ТЫ могла убить! Он мог убить ТЕБЯ!
Цаккель с воодушевлением кивнула:
– Да! Видару абсолютно наплевать, что я женщина, он собирался избить меня до смерти! Для него я просто тренер хоккейной команды! Обещаешь, что он будет приходить на тренировки вовремя?
Теему, прищурившись, смотрел на нее. Совершенно чокнутая баба, точно.
– То есть он будет играть в этой команде?
Цаккель фыркнула:
– Будет играть в команде? Да я всю команду построю вокруг Видара! Я из него профи сделаю!
Теему тяжело сглотнул и угрюмо ответил:
– Ладно. Я обещаю, что он будет приходить на тренировки вовремя.
Цаккель кивнула и тут же укатилась. На сегодня она закончила. Другие игроки, присутствовавшие на открытой тренировке, получат короткое сообщение: их уровня для ее команды недостаточно. Цаккель будет с ними честна, справедлива и безжалостна. Как сам спорт.
Видар наконец пришел в себя. Он лежал на льду, измученный и взмокший. Теему присел рядом с ним. Видар скептически повернулся к брату и пробормотал:
– Ты чего, плачешь, что ли?
– Ничего я не плачу, – прошипел Теему и отвернулся.
– А как будто…
– ПОШЕЛ ТЫ!.. – выкрикнул Теему и так врезал младшенькому по руке, что тот жалобно заскулил и свернулся клубком. Теему поднялся и зашагал к выходу.
* * *
Цаккель влетела в кабинет Петера с восторженным воплем:
– Видели тренировку?
– Видел.
– Допустите его к игре?
– А вы сможете его контролировать?
– Нет! В этом-то вся штука! – победно взревела Цаккель.
Похоже, она была счастлива. От этого у Петера разболелась голова.
* * *
На парковке стоял старый «сааб». Выйдя из ледового дворца, Теему закурил, залез на пассажирское сиденье и закрыл дверцу. Убедившись, что никто его не видит, он ткнулся лбом в приборную доску и закрыл глаза.
Нет, он не плачет.
Идите вы все.
* * *
На следующее утро Ана снова сидела в автобусе рядом с Видаром. Видар играл в «Майнкрафт», чтобы сконцентрироваться, не нервничать, набраться храбрости и спросить:
– Я теперь играю в основной команде. Не хочешь как-нибудь глянуть?
– Не знала, что ты хоккеист, – недоверчиво хмыкнула Ана. – Я думала, ты хулиган, как все остальные в Группировке.
«Группировка» она произнесла без страха. В отличие от прочих бьорнстадцев. Видар задал встречный вопрос – смущенно, почти обиженно:
– Что, не любишь хулиганов?
Ана фыркнула:
– Не люблю хоккеистов.
Видар засмеялся. Черт, как же эта девчонка умеет насмешить. Но прежде чем автобус остановился у школы, Видар посерьезнел:
– Группировка – не хулиганы.
– А кто?
– Братья. Они все – мои братья. Они стоят за меня, а я – за них!
Ана его не осуждала. Кому же не хочется иметь братьев?
* * *
Маю в школу стала возить мама. Мира не спрашивала, куда делась Ана; она радовалась, что Мая не стыдится, что мать подвозит ее до школы. Еще каких-нибудь полгода назад дочь требовала, чтобы ее высадили метров за двести-триста – остаток пути она хотела пройти сама. Но теперь Мире можно довозить ее до самой остановки автобуса; дочь наклонялась, целовала мать в щеку и говорила:
– Спасибо! До вечера!
Эти непонятные слова способны сбить взрослую женщину с ног, но они – целый мир, если ты чья-то мама. Мира уезжала, чувствуя себя на седьмом небе.
А Мая в одиночестве входила в школу. В одиночестве забирала учебники, в одиночестве высиживала уроки, в одиночестве завтракала. Это ее выбор. Она больше не может доверять лучшей подруге, но кому тогда доверять?
Ана вошла в школу, не намного позже Маи. Это такой особый холод – когда тебе приходится каждый день видеть лучшую подругу и знать, что она больше не лучшая и не подруга. Когда-то в детстве они прощались, исполняя тайное рукопожатие: кулак вверх – кулак вниз – ладонь – ладонь – бабочка – палец крючком – пистолеты – джаз – мини-ракета – взрыв – попа к попе, и суперклево. Все названия придумала Ана. А в конце, когда попа к попе, Ана вскидывала руки и кричала: «Ана – суперклевая!»
А теперь Мая заходит в школу, даже не замечая, что Ана идет за ней. Ана сама себя ненавидела, может, даже больше за свою вину перед Маей, чем за вину перед Беньи, так что это было ее последнее проявление любви. Сделать себя невидимой.
Мая скрылась в коридоре. Ана все стояла на месте, раздавленная. Видар протянул ей руку:
– Все нормально?
Ана взглянула на него. В нем было что-то, отчего она делалась честной, и Ана ответила:
– Нет.
Видар нервно пригладил волосы и буркнул:
– Хочешь сбежать?
– Куда? – Ана печально улыбнулась.
– Не знаю.
Ана оглядела школьный коридор. Она его ненавидела. Ненавидела саму себя. И сказала:
Читать бесплатно другие книги:
