Почетный пленник Привалов Владимир

Глава 10

Олтер

Въезд в город начался со скандала. Точнее, с череды скандалов. У ворот города нас ждал раб. Напомаженный, ухоженный, в дорогой одежде раб-распорядитель наместника провинции.

— Кейлокк!.. — процедил через губу Йолташ, увидев встречающего. И сплюнул наземь. На языке дорча «кейлокк» означало «петух».

Кейлокк низко, но с достоинством поклонился и торжественно сообщил, что сиятельнейший наместник Сивен Грис повелевает мне ехать прямиком в Провинциальный госпиталь. Он выражает свою уверенность, что лучшие имперские врачеватели помогут наследнику верного союзника Империи, рекса земель Дорчариан, как можно быстрее исцелиться.

Остах шипел, как рассерженный кот, а я все не мог понять почему. Я дождался удобного момента и спросил:

— Что не так, Остах?

— Что не так?.. — переспросил дядька, белый от ярости. — Прислать на встречу наследника рекса — раба, этого разнаряженного петуха!

— Что, наместник лично должен был…

— Нет, — оборвал меня Остах. — Лично — нет. Но встречай нас воинский караул… или даже самый занюханный чиновник… Чиновник — часть Империи! — взорвался Остах. Хорошо, что говорили мы на дорча и в моей арендованной закрытой повозке. — А раб — это всего лишь раб!

— Так это что, оскорбление? — уточнил я.

— Намеренное. Неприкрытое. Тяжелое оскорбление, — сжимая кулаки, процедил Остах.

Меня, признаться честно, эти церемониально-статусные игры не занимали. Мне хватило и почетного караула, выделенного нам Алиасом Фуггом. Мы промчались по провинции вихрем, не заезжая в города, ночуя в придорожных постоялых дворах. Дорожная стража древками коротких копий и лошадиными крупами пробивала нам дорогу. Раздавая тумаки и скидывая телеги в придорожную канаву, мы безостановочно двигались к столице провинции, Атриану.

Трясясь в закрытом тарантасе, я с ностальгией вспоминал свою маленькую скрипучую арбу, неспешную езду по предгорьям, аллеи грецких орехов вдоль дороги, аккуратные постройки вилл с черепичными кровлями, сменяющие друг друга. А в комфортабельной роскошной повозке, сопровождаемый почетным эскортом, я чувствовал себя пленником. Почетным пленником.

Поэтому гнев Остаха я понимал, но не разделял. Хотя звоночек прозвенел. И наместник, которого я еще даже не успел увидеть, мне уже не нравился.

Правда, после прибытия в госпиталь Остах немного остыл. Во внутреннем просторном дворе, на площади у фонтана, нас встречало руководство госпиталя, толпа врачевателей и обслуживающий персонал. Увидев такое, Остах даже перестал ругаться. Но ненадолго. Выяснилось, что палата выделена лишь для пациента, а мест для сопровождающих меня лиц — Остаха, братьев Барата и Йолташа, старого Ллуга и прочих — не предусматривалось. Для подобных случаев предлагалась гостиница при госпитале.

Остах кипел, шипел и ругался на чем свет стоит. Ругался он, согласно легенде, на дорча. Врачеватели и Влик, глава госпиталя, внимательно его слушали, поглядывая на госпитальную стражу — обычных имперских вояк, приписанных к лечебному заведению. Поняв, что с его легендой о незнании имперского он здесь бесполезен, Остах плюнул на конспирацию и, коверкая слова безобразным горским акцентом, поинтересовался: кто будет отвечать за безопасность малолетнего наследника рекса? Знают ли они, что у наследника много врагов и на него совсем недавно покушались? И готовы ли врачеватели и глава госпиталя стать возможными зачинщиками войны между нашими народами?

«Наследника абыдэт — плохо! Рэкс рассердытся! Головы рэзать-рэзат будэт!»

Глава госпиталя побледнел и зачинщиком войны становиться не захотел. Перспектива отрезанной головы кругленького колобка Влика также не обрадовала. Он повернулся к прибывшему с нами распорядителю. Бедняга Кейлокк никаких инструкций на такой случай не имел и также оказался не готов к подобному разговору. Госпитальная стража держалась устава и в переговоры не лезла. Мои горцы обстановку не накаляли, но всем своим видом показывали, что по щелчку пальцев наследника разнесут здесь все; только каменная пыль столбом стоять будет.

В итоге решили, что наследнику рекса без сопровождающего никак нельзя — «Рэкс абидэтся, головы рэзат будэт!». Сопровождающим стал, естественно, сам дядька.

Следующим раундом переговоров стал Кайхур. Оставлять его кому-либо на попечение я не хотел. Да и привязался к нему. Постоянный объект наблюдения, — его смешные неуклюжие движения, потягивания, зевания — все это занимало меня и отвлекало от дурных мыслей. Отличный подарок, как оказалось, сделал мне Буддал! Чутье не подвело купца — угодил так угодил!

Влик категорично заявил, что никаких животных в стенах госпиталя он не потерпит. Улыбчивый угодливый пухлый колобок куда-то исчез, став неуступчивым имперским чиновником высокого ранга. Не положено, и все тут. Прекрасно помня античную формулу «Что позволено Юпитеру, то не позволено всем прочим товарищам», я заупрямился. А что? Мне десять лет, я сын единоличного правителя страны, который несогласным головы режет запросто — могу я в таком возрасте и статусе упереться? Могу. Вот я и уперся. Мои люди, поддерживая сына своего вождя, как-то опасно завозились и начали переговариваться на своем непонятном языке, недобро посматривая на работников госпиталя.

Кайхура я таким образом отвоевал. И теперь я, Остах и Кайхур занимали маленькую глухую комнату в конце госпитального коридора. Дверь рядом вела из коридора во внутренний двор с садом, фонтанами и каменными скамьями. Из этого двора можно попасть во все галереи и анфилады госпиталя. А также в гостиницу при госпитале. Формально она к госпиталю не относилась, но по факту располагалась не только на одной земле с госпиталем, но и находилась в одном архитектурном ансамбле. Законный дополнительный способ изъятия денег у больных и их семей, как я с ходу понял по своему прошлому опыту.

Денежный вопрос меня живо интересовал, и я завел разговор об этом с Остахом. Проживание моей немаленькой, как оказалось, свиты в гостинице влетало нам в копеечку, как я понял. И это было еще одной причиной острого недовольства дядьки.

— Остах, — спросил я, — а сколько вообще денег выделил нам отец на пребывание?

— Когда Гимтар отвалил мне такую прорву денег, я думал, что вполне достаточно. Помню, как мне с твоим дедом, пусть будет легок его путь, приходилось изворачиваться, чтобы не клянчить деньги у Векса. Хотя и ему, и тебе полагается от Империи небольшой пансион. Но когда Эндир учился здесь, денег постоянно не хватало. Поначалу… По нам виселица плакала за некоторые делишки. Если б поймали — и титул наследника не помог бы, — хохотнул Остах. И тут же посерьезнел. — Тебе этой участи никто не хочет, вот Рокон и расщедрился. Правда, глядя на плату в этом клоповнике при госпитале, я начинаю сомневаться, протянем ли мы год на эти деньги. Даже вместе с имперским пансионом…

— Ты что, вместе с Эндиром грабежом занимался? — спросил я заинтересованно.

— И не только, — хмыкнул дядька. — Но знать тебе об этом незачем. Если срочно понадобится, я знаю, как достать денег. Мы с Гимтаром обговорили.

— Что обговорили, это замечательно. Запасной вариант еще никому жить не мешал, — продолжил я. Остах только скривился, выслушивая подобное от своего десятилетнего воспитанника. Но смолчал. — Вы как высчитывали сумму годового содержания? Брали цены в среднем…

— Ради Отца Глубин, парень, ты можешь говорить попроще? Ты сам себя слышишь? Только-только научился задницу себе вытирать… — не выдержав, взмолился Остах. — Годовое содержание… Я ж головой поеду, тебя слушая…

«Десять лет! — одернул я себя. — Десять чертовых лет!»

— Привыкай, — улыбнулся я. — Это же я только с тобой такой — настоящий.

Остах тяжело вздохнул и принялся объяснять мне, что к чему.

— На время обучения наследника берет под свое покровительство Империя. А точнее, наместник провинции. Плата за обучение, крыша над головой наследника и его свиты, еда — все за счет Империи. Из этого мы и исходили. Госпиталь в наши планы не входил. Эта проклятая гостиница сосет из нас деньги, как здоровенный комар размером с кролика.

Кайхур услышал свое имя и поднял уши торчком. Я погладил его, и он опустил голову обратно мне на грудь. Повозился слегка и опять задремал, счастливец.

— Надо было не отдавать деньги купцу, — Остах не удержался, чтобы не напомнить мне о моей — как он считал — ошибке.

— Ты доверяешь Буддалу? — устало спросил я, не желая продолжать уже законченный для меня разговор.

— Доверяю. Он ведет торговлю в наших горах, и ему незачем обманывать. Тем более в таких пустяках. Тем более нас.

«Тем более в таких пустяках, — мысленно согласился я с Остахом. — При всем своем жизненном опыте ты, Остах, в вопросах ведения бизнеса как был контрабандистом, так им и остался».

После того как Остах выбил из Буддала отличную цену на копорский чай, я досушил его в дикой спешке, и мы передали мешок с молодым чаем купцу. Чай был хорошо просушен и с каждым днем теперь становился только лучше. Если его правильно хранить, конечно. Впрочем, об условиях хранения купца известили особо. Он покивал и поблагодарил, обязуясь хранить чай так, чтобы вкус не изменился.

Я держал в руках деньги. Свои деньги, полученные за первый товар, который я смог реализовать в новой жизни. Посмотрел на Остаха. Он со смешанными чувствами глядел на меня, поблескивая глазами.

— Дядька Остах, а это много?

— Для кого как, — пожал плечами Остах. — Для него, — и он мотнул головой в сторону Барата, расседлывающего лошадей, — очень много. Живых денег горец в своей жизни мало видит. Столько он наемником за месяц заработает. Если жив останется. Для бывшего контрабандиста Остаха — это неплохой куш, который, впрочем, особого риска не стоит. Для бывшего танаса дана Эндира, пусть и тайного, — это мелочь, которую, впрочем, можно прибрать к рукам. Если за это тебе не сунут в печень кинжал, конечно.

— Понимаю, — кивнул я, — для десятилетнего мальчика целое состояние, а для наследника дана — вроде как и не очень.

— Верно говоришь, — кивнул Остах. — Хотя и для малолетнего наследника — немаленькие деньги.

«Немаленькие деньги…» — да я собирался вскоре зарабатывать в десятки, сотни раз больше. Планов у меня было много.

Потом, поздно вечером, я лежал в своем новом первоклассном тарантасе, который мы вынужденно арендовали на Перекрестке. Это Голос Империи настоял, чем-то ему моя скромная арба не понравилась.

«Чтобы честь наследника не умалять, необходимо сменить арбу», — объяснил нам покидающий нас Алиас Фугг. Спорить с ним в таких мелочах не стали — аренда выходила не такой уж дорогой. А арбу оставили на Перекрестке — кто-нибудь из наших по дороге назад заберет, всего и делов.

На постоялом дворе я не смог заставить себя ночевать — запах горелого жира и прелого сена на полу, следы давленых клопов на стенах в спальне… Я предпочел разместиться в своем первоклассном средстве передвижения. Зря, что ли, за аренду деньги платим!

Выслушав мои доводы, Остах только кивнул и бросил коротко: «Клоповник», — после чего вместе с братьями сноровисто переоборудовал средство передвижения в место ночлега. Сундуки внутри повозки удобно сдвинулись, а поверх них как влитой лег мой испытанный тюфяк. Места хватило на двоих, а если считать Кайхура, то и на троих. Сейчас, когда на двор опустилась ночная темень, я заново проживал события текущего дня и мял в руках тяжесть набитого кожаного кошеля.

Тяжело дышали где-то рядом волы, фыркали лошади, изредка хлопала крыльями домашняя птица. Ровно сопел спящий рядом Остах. Скрипела плохо прикрытая ставня. На фоне звездного неба то и дело мелькали силуэты летучих мышей. Недалеко чирикала какая-то неугомонная птичка.

Впрочем, и среди людей на постоялом дворе нашлась своя ночная птаха. Кто-то зажег огонь. Я посмотрел на робкое пламя светильника в окне. Стояла глубокая ночь, и осветившийся оконный проем не мог не привлечь мое внимание.

За деревянный стол, стоящий у окна, сел человек. Я пригляделся и узнал одного из людей купца. Обычно он помогал расставлять шатер и увязывать тюки. Сейчас помощник купца занимался куда более интеллектуальной работой. Развернув длинный свиток и прижав его к столешнице, он достал из-за пазухи какой-то деревянный амулет. Затем положил его поверх свитка и начал работать с текстом. Смысл манипуляций полуночника вначале ускользал от меня. Однако потом я присмотрелся и разглядел, что собой представляет амулет.

В голове всплыл эпизод из детства. Того, ушедшего детства. На последнем развороте детского журнала, где обычно находились кроссворды и всякие головоломки, разместили задание: попробовать расшифровать текст. Текст представлял собой нечитаемую мешанину букв. Моему детскому уму было не под силу разглядеть в этом буквенном хаосе скрытую закономерность и порядок. Впрочем, как и большинству юных читателей. Мама с папой с заданием тоже не справились.

Заинтересованному читателю журнала предлагалось аккуратно вырезать нарисованную рядом решетку, разукрашенную под дерево. В пояснении указывалось, что эта решетка — ключ и разгадка. Аккуратно вырезав решетку — сложнее всего оказалось вырезать маленькие окошки в ней, — я положил ее поверх загадки. В окошках стал различим невидимый ранее текст. Потом я встречал описание подобного у Конан Дойля. Гениальному Шерлоку Холмсу, впрочем, никакая табличка-решетка для дешифровки текста не понадобилась. На то он и гениальный сыщик!

Кто бы мог подумать, что в этом мире используется что-то подобное!

«Молодец, Буддал, — подумал я тогда. — Умеет же человек наладить дело! Сам спит, а служба идет — слуга разбирает корреспонденцию».

Мысль о том, что корпящий в неровном свете ночника человек работает вовсе не по указанию купца, в мою голову почему-то не пришла. Глядя на то, как добросовестно трудится работник Буддала, я и принял решение. И заснул спокойно, положив тяжелый кошель под голову. Уже окончательно проваливаясь в сон, я поймал мысль о том, что надо бы сообщить Гимтару об увиденном. Кто знает, с кем ведет шифрованное общение купец? Может, кого из наших зажиточных жителей долины подбивает на что-нибудь незаконное? На что пойдет в поисках инсайдерской информации купец? С этой мыслью я и заснул, а поутру навалились новые дела, и желание поделиться с Гимтаром увиденным ночью забылось.

— Держи. — Я протянул кошель Остаху. — Отдай их обратно Буддалу. Пусть примет как долю в сделках. А через полгода-год вернет на десять — двадцать монет больше. Ты уж сам определи на сколько, — велел я Остаху. — И с остальными выручками от продажи чая будем пока поступать так же.

К этому времени очередная порция копорского чая уже проходила этап ферментации. На сей раз мы набрали сырья побольше, а к процессу подключился Йолташ. Занятие по скручиванию листьев он считал ниже своего воинского достоинства, но перечить ни мне, ни стоящему за моей спиной Остаху не стал.

Дядька потоптался, взвешивая в руках кошель, и пробурчал:

— Да кто ж от денег отказывается? Зачем возвращать-то?

И вот тогда-то я его впервые и спросил:

— Ты Буддалу доверяешь? Ты же вел с ним дела.

— Дела вел, — неохотно подтвердил Остах.

— Обман с его стороны когда-нибудь был? — продолжил расспрос я.

— Нет, — был вынужден признать Остах.

— И зачем тогда деньгам мертвым грузом лежать?

Итогом нашего короткого разговора стали уверения Остаха в том, что с нами Буддалу ссориться не с руки. Что и требовалось доказать, — кто же будет плевать в колодец, из которого пьешь, и чинить раздор с сыном правителя, в чьих землях торгуешь?

И вот теперь, когда непредвиденные расходы стали угрожать той сумме, что была выделена Остаху на год, наставник стал проявлять беспокойство.

— Мы можем недалеко найти жилье дешевле? — поинтересовался я.

— Можем, — кивнул Остах, — но нам никто его не сдаст. Свободное жилье — только для свободных. Для граждан Империи. Для чужеземцев — только постоялые дворы и гостиницы. Или приглашения — для таких важных людей, как ты, — подтрунивая, добавил он.

— Ладно, — решил я, — не будем беспокоиться раньше времени. В крайнем случае выручку за следующую партию чая оставим себе. Буддал готов у нас ее купить?

— Пританцовывает от нетерпения. Думаю, может, цену набавить?

— Не жадничай. Цена и так неплоха. Главное, чтобы нас не поймали и не раскрыли, из чего и как мы чай делаем.

— Йолташ и Барат болтать не будут, а больше никто и не знает… — задумчиво произнес Остах. — Но при сборе надо быть поосмотрительнее, ты прав. Кто-то увидит, потом доложит…

— Вот-вот. Я бы и так не рассчитывал, что секрет продержится сколь-нибудь долго, но сливки мы должны успеть снять. А потом что-нибудь другое придумаем… Кстати, о придумках! — вспомнил я и вскинулся. — Мне нужен кто-то, кто работает с маленькими деталями или механизмами. Есть здесь такой?

— Зачем тебе? — недоверчиво спросил Остах.

— Мне уже надоело, что вы таскаете меня на руках, как дите малое. А местные врачеватели — коновалы. Им только лошадей лечить. — Я в сердцах ударил по кушетке кулаком.

Это было печально признавать и совсем не хотелось об этом думать, чтобы не взвыть от тоски, но надежда на высокую медицину Империи оказалась напрасной. Местные эскулапы пичкали меня какими-то таблетками, пахнущими травами, но оставляющими на языке металлический привкус. Почувствовав единожды этот привкус, таблетки я перестал принимать. Станется с них ртуть или мышьяк со свинцом добавить… нет уж, спасибо.

Кроме того, мне прописали лечебные ванны. Лечебные ванны из нефти. Из нефти, блин!.. От них отказаться уже не было ни малейшей возможности — если таблетки я просто выплевывал незаметно, то от такой процедуры как откажешься? Меня выносил Барат или Йолташ во двор госпиталя. Недалеко от фонтанов располагался целый ряд мраморных ванн-купален под открытым небом. В них и наливали нефть. Меня раздевали — долго ли скинуть тунику — и опускали в ванну. По самую шею. Рядом нежились дородные и важные имперцы. Процедура, как я понял, стоила баснословных денег. Слава Паготу, никто из этих толстосумов не пытался со мной разговаривать — то ли знали, кто я, то ли считали ниже своего достоинства начинать первыми беседу с малолеткой. А я и не напрашивался. Я кто? Правильно — дикарь. Много вы видели вежливых дикарей? То-то и оно. Вежливости меня еще только будут учить, в школе. Только сперва должны на ноги поставить, в чем я очень сомневался.

— Обещали, что скоро наместник тебе какого-то Тумму пришлет. Говорят, он чудеса своими руками делает… — успокаивая, произнес Остах, дотрагиваясь до моего плеча.

Ненавижу, когда меня жалеют и успокаивают! Сбросив его руку, я продолжил:

— Когда придет этот Тумма, тогда и посмотрим! А пока — мне надоело, что меня носят на руках! — уже не скрывая раздражения, громко заявил я. — Хочу, чтобы местный мастер приделал к ножкам стула колеса. Пусть меня Барат лучше возит. Это, по крайней мере, не так унизительно!

— Колеса к стулу? — удивился Остах. — Не представляю себе подобное…

— А и не нужно представлять, — отрезал я. — Найди мне мастера, Остах. Пожалуйста, — добавил я после короткой паузы, чтобы сгладить резкость.

— А чего его искать? — пожал плечами Остах. Обижаться он и не думал. — Колесник нам нужен. Раз колеса прилаживать будем.

«Вот как все просто: если колеса нужны — ищем колесника. А кого искать будем, если мне здоровые ноги нужны? Ножника? Ножнеца?»

К мастерской колесника меня несли в паланкине. Может, дядька придумал этот хитрый ход, чтобы отвлечь мое внимание от задуманного? Не знаю, сколько стоила эта услуга, но мне не понравилось. Шли ребята в ногу, ступали аккуратно. Паланкин двигался ровно и почти не раскачивался. Но в роли эксплуататора я чувствовал себя паршиво.

Колесная мастерская оказалась немаленьким предприятием — под открытым небом трудилось с пару десятков человек. Впрочем, каких-либо подробностей увидеть не удалось. Рабочее пространство заднего двора я увидел мельком, когда вошел хозяин лавки. Взметнувшаяся при входе хозяина занавеска на миг приоткрыла панораму и тут же вернулась на свое место.

— Что угодно господину? — поклонился мастер нам всем разом. Находчивый! Вышел из трудной ситуации: поди разберись, кто из нас главнее? Я сидел на каменной лавке, что была обустроена вдоль стены. По правую руку от меня стояли Барат с Йолташем, а по левую — Остах. Все взрослые были одеты в традиционный горский наряд, лишь я один был хоть немного похож туникой на римского гражданина. Но представить, что заказчиком будет малолетний мальчик, колесник просто не мог. Вот и поклонился всем четверым.

— Колеса! — немилосердно коверкая имперский язык, ответил Остах.

— У вас сломалось колесо? — поинтересовался колесник. — Мне нужно посмотреть на старое, чтобы сделать такое же… — с сомнением ответил колесник. Сомнения его были очевидны — он не был уверен, что горец поймет, о чем ему говорят. Но горец понял.

— Не старое! — Остах поднял указательный палец. — Новое. Мой господин, — и Остах обозначил почтительный кивок в мою сторону, — лечится. Госпиталь! Хочэт стул на колесах.

Мастер осторожно переспросил:

— Стул… на колесах? Но зачем, мой господин?

— Нэ носить на руках! Ездит на стулэ! — начал горячиться Остах.

— Но ведь господина принесли в чудесном паланкине… — не понимая, чего от него хотят, развел руками колесник.

— У нас в горах, — вступил в разговор я, выпятив подбородок и развернув плечи, — воинов не носят на руках. И на этих ваших… па-лан-кинах тоже не носят. Я хочу кресло на колесах! Чтоб ездило! — припечатал я.

У мастера что-то щелкнуло в мозгу, и лицо просветлело.

— Господин хочет игрушку. Недавно я сделал игрушечную колесницу… только не знаю, кого запрячь…

— Мне не нужна игрушечная колесница! Мне не нужны игрушки! — начал я стучать по скамье.

— Господин не так меня понял! — всплеснул руками мастер. — Мы научились делать маленькие колеса! Дело в том, что чем меньше колесо, тем сложнее согнуть обод, и мы…

— Короче! — не выдержав, рявкнул Остах, забывая притворяться и коверкать имперский. — Маленький стул для господина. Чтобы ездил на колесах. Сделаете?

— Сделаем! — твердо ответил мастер, уверенный в успехе. — Не стул, кресло.

Остах важно кивнул и достал кошель. Кинув на прилавок пару монет, он сказал:

— Завтра придем.

Колесник хотел возразить, но, заметив внимательные взгляды горцев, шумно сглотнул и склонился в поклоне:

— Завтра после полудня…

— Хорошо, — бросил ему Остах, разворачиваясь. Меня посадили в паланкин, и мы двинулись к госпиталю.

Приоткрыв занавеси паланкина, я не удержался и крикнул мастеру колесных дел:

— Собаку. Запрягите собаку! В маленькую колесницу!..

В госпитале нас уже ждали. Прибыл знаменитый Тумма, на чьи волшебные руки возлагались большие надежды. Тумма производил впечатление. Ему даже делать для этого ничего не приходилось. Здоровенный чернокожий детина — больше него из виденных мною был только Тарх по прозвищу Бык, друг отца. В отличие от Тарха, рельефность мышц у Туммы была потрясающая. Ходил он в легкой белой жилетке и коротких, до колен, штанах, поэтому все окружающие могли оценить его фигуру. Но главным было не это. Левую щеку пересекал неровный розовый застарелый шрам, который прятался под широкой ярко-зеленой повязкой, скрывающей оба глаза. Тумма был слеп.

Увидев его, сидящего в тени на каменной скамье у госпитального здания, мои спутники невольно опередили паланкин и закрыли меня собой. Услышав шум, гигант повернулся в нашу сторону и прогудел:

— Наследник Олтер?

— Да… — пропищал я. По сравнении с гулким басом Туммы собственный голос показался мне комариным писком.

— Меня зовут Тумма, господин, — сказал он, поднимаясь во весь свой внушительный рост. Мне даже показалось, что он чуть выше Тарха. — Светлейший Сивен Грис приказал мне помочь тебе.

Я дернул сзади за рубаху стоящего столбом впереди меня Барата. Он очнулся, убрал руку с кинжала и обернулся ко мне.

— Куда нам идти? — спросил я.

— Идите за мной, — заторопился сопровождающий нас госпитальный раб и двинулся вдоль стены.

Барат привычно подхватил меня на руки и последовал за санитаром. Пользуясь своим положением, я обнял Барата за шею и наблюдал за Туммой. Тот легко, словно танцуя, поднялся и двинулся за нами. Никакого поводыря при нем не было. И никакой неуверенности в движениях я не заметил, напротив — упругая походка сильного энергичного человека. Я присмотрелся и заметил, что Тумма слегка наклоняет голову набок. Видимо, так ему удобнее прислушиваться к идущим впереди спутникам.

Тем временем мы пришли в просторное светлое госпитальное помещение с высоким топчаном.

— Нужно раздеть господина и положить лицом вниз. Вот валик под лоб, — кланяясь, объяснил нам раб. И покинул комнату, прежде чем в нее вошел Тумма.

Зайдя, гигант стал растирать и разминать свои запястья, ладони и пальцы рук.

— Не нужно меня бояться. Я не причиню маленькому господину вреда, — не прекращая разминки, сказал он.

— Кто тебя боится-то?.. — проворчал Остах, накидывая на меня простыню, пока Тумма готовился.

Я, уже готовый к процедурам, лежал на топчане. От волнения и важности момента Остах опять напрочь забыл об акценте.

— Он, — здоровяк ткнул пальцем себе за спину в угол, где стоял Йолташ. — И он, — указал подбородком на место слева, где находился Барат. Парни, увидев, как черный человек тычет в них пальцем, зашептали охранительные молитвы. — Они боятся. Ты и маленький господин — нет.

Сказав это, Тумма поднял руки к потолку. Гигант вытянулся струной, встав на цыпочки, постоял так какое-то время и шумно выдохнул, резко опустив руки. Братья вздрогнули. Пальцы, сжимающие кинжалы, побелели и у того, и у другого.

— Я не причиню маленькому господину вреда, — повторил гигант, обращаясь к Остаху. Звучало это как просьба. — Светлейший и светлейшая доверяют мне, отпуская свою охрану на время целения…

Остах понял смысл просьбы врачевателя. Он помедлил, но затем кивнул и велел братьям:

— Ждите на улице. И никого не впускайте.

Братья кивнули и медленно, словно нехотя, вышли. Тумма постоял, шумно выдыхая, а затем встряхнул руками, словно сбрасывая с них невидимый песок или воду, и двинулся ко мне. Встав сбоку, он откинул простыню.

— Ты стоишь слишком близко, воин, — сказал он Остаху. — Я тебя тоже чувствую. Маленького господина от этого чувствую хуже. Отойди.

— И что ты там чувствуешь?.. — пробурчал себе под нос Остах. Впрочем, уже отходя от топчана.

Но Тумма расслышал и ответил:

— У тебя мышца рассечена, — он показал на свой левый бицепс. — Немного. Давно-давно. Рука до конца не сгибается. Не болит, на ненастье ноет. Старая рана, не могу помочь.

Остах закашлялся, а я чуть не выругался. Надежда теперь появилась и у меня — про рану Остаха я знал. С братом мы шутили друг с другом, видя, как Остах чешет голову левой, до конца не сгибающейся рукой. Со стороны это смотрелось, как будто он голову чешет об руку, а не наоборот.

Тумма вздохнул и положил руки мне на шею. Ладони у него были прохладные. И ощущать эту прохладу было приятно. Слепой стал вдруг напевать высоким голосом какую-то песню на неведомом языке. Вдруг его песня оборвалась, и гигант отпрыгнул от топчана. Я с недоумением поднял голову и посмотрел на него. Недоверчивый Остах вновь тискал кинжал и хмурился. Тумма быстро-быстро заговорил что-то на своем певучем языке и встряхнул головой, как мокрый щенок.

— Что случилось?.. — недовольно проворчал Остах.

— Маленький господин… он…

Тумма замолчал, вновь встряхнул головой. Глубоко вздохнул и решительно приблизился. Он опять положил мне на спину прохладные ладони и затянул песню. Ладони его стали опускаться все ниже вдоль позвоночника, а голос, напротив, становился все тоньше и громче. Вот ладони массажиста дошли до поясницы — и пение резко оборвалось. Я почувствовал легкое покалывание. Постояв так, без видимого движения, Тумма опять затянул песню, а ладони заскользили дальше. Дойдя до ступней, Тумма прекратил песню и встряхнул кистями рук.

— Плохая кровь вот тут встала и не уходит. — Тумма положил свои прохладные ладони обратно мне на поясницу. — Плохая, злая кровь.

— Он будет ходить?.. — прокаркал справа хриплый голос Остаха.

— Будет, — уверенно ответил слепой. — Обязательно будет. И ходить, и бегать. И танцевать. Мы плохую кровь разогреем, разгоним. Злую кровь напугаем. Плохая кровь уйдет, придет хорошая, даст мышцам силу.

— А когда?.. — пропищал я из-под валика, не в силах поднять голову.

— Седмица. Десять дней. Два десятка, — проговорил Тумма, вплетая слова в свою мелодию и вновь начиная петь фальцетом свою странную песнь.

Всю мою спину начало одновременно и жечь, и слегка покалывать. Тумма мял мышцы, не прекращая пения. Это монотонное ритмичное песнопение на неизвестном языке с повторяющимися куплетами затягивало меня, словно в водоворот, сознание начало меркнуть, и я заскользил вниз по этой вихрящейся воронке образов и картинок…

Песня звучала где-то далеко-далеко наверху, будто сквозь беруши. Я крался по ночной холмистой пустоши и совсем не удивлялся тому, что снова могу ходить. Луна серебрила скудную жесткую траву, редкой короткой щетиной покрывающую крутые склоны холмиков. Низкие плотные облака то и дело проносились надо мной, скрывая луну и погружая мир в первозданную тьму. В темноте я замирал, чувствуя, как порывы ветра остужают разгоряченное лицо…

При очередной смене лунного света и тьмы я увидел, что холмики вокруг меня чуть изменились и в глубине одного из них появился провал. Я приблизился и увидел проем. Вновь налетевшая грозовая туча, смена картинки — и я уже внутри холма. В лунном свете посредине ниши в каменной лодке, что стояла, чуть покосившись, прямо на земляном полу, лежала мумия. Серые пыльные тряпки, что опоясывали ее, почти истлели, высохший, обтянутый пергаментом кожи череп словно улыбался, отсвечивая желтизной зубов. Посмотрев в пустые глазницы черепа, я сделал против воли шаг вперед и словно споткнулся, падая и проваливаясь в темноту пустых глазниц…

Опять тяжелая, брюхатая туча, опять тьма, опять мертвящий свет луны. Другой склеп. Под ногами что-то шуршит и сухо шелестит. Глубокий слой старых костей. Истлевших костей. Между ними — желтые кругляши тяжелых золотых монет. У стены сидит давешняя мумия. В руке у нее кинжал. У ног мумии лежит мой брат, положив ей голову на колени. Глаза брата прикрыты. Мумия поднимает руку с кинжалом… Опять проклятая туча. Сердце бухает, кровь шумит в ушах. Глаза изо всех сил вглядываются в непроглядную темень. И вновь луна, взмах из темноты бесплотной руки с зажатым кинжалом. Кинжал с гудением рассекает воздух, а затем вспарывает с противным хрустом мою шею, и я вижу, как широкая и тонкая струя крови заливает сверкающим серебром черную землю…

Я пронзительно закричал от ужаса, и меня выкинуло прочь из той ночи. Очнулся я в госпитальной просторной комнате. Дневной свет заливал помещение, отражаясь от беленых стен. Пропитанный потом валик под головой пах хмелем и полынью. В пояснице покалывали прохладные иголочки, а Тумма заканчивал петь, замедляя ритм. Вскоре он замолчал, и я понял, что мой крик ужаса остался там, на страшной ночной поляне. Где в склепе я видел одинокого брата, которому мумия перерезала глотку. Это что, так плохая кровь уходит, изводя меня кошмарами? Я вздрогнул всем телом и услышал Остаха:

— Дернулись!.. Отец Глубин! Дернулись ноги, Ули! Ты чувствуешь?!

Я не чувствовал ничего. Из тела как будто вынули все кости до единой, и все конечности накачали студнем. Я растекся по топчану, и не было сил ни поднять руку, ни повернуть голову. Шевелить губами и ворочать языком, чтобы произнести что-то осмысленное, тоже было невозможно. Промычав нечто невразумительное, я провалился в сон. Обычный здоровый сон десятилетнего ребенка, без кошмаров.

Арратой

Сегодня. Все должно решиться сегодня. Быстрое нехитрое обучение прибывшего ему на смену раба наконец-то окончено. Бедный паренек недавно выпустился из школы, а его внезапно разорившийся отец продал сына за долги в рабство. За грамотных рабов давали хорошую цену. Читал и считал паренек уверенно, только всего боялся и вздрагивал от свиста плеток. На бородатых горцев-скайдов он смотрел с ужасом. Арратою казалось, что паренек и за людей горцев не принимает, считая их демонами. Надсмотрщики-горцы чувствовали страх новенького и довольно улыбались, гортанно переговариваясь и сверкая на солнце своими белыми крепкими зубами.

И вот сейчас один из этих белозубых заступил дорогу Арратою со спутниками. Верный своим планам и пользуясь той малой властью, что давала ему бумага от таинственного нанимателя, Арратой забрал у Забиха-управляющего трех рабов. Тех, которых присмотрел раньше: Клопа, Егера и Киора. Видимо, бумага и впрямь была серьезной: Забих посмотрел на бывшего учетчика, вернул свиток и махнул рукой.

Рабы Колодца не носили кандалов или колодок. Поговаривали, что давным-давно использовали что-то подобное, но слишком многие падали в Колодец, не выдерживая. Добыча земляного масла снижалась, и от этой практики отказались — да и куда бежать рабу в горах, населенных отнюдь не дружелюбными горцами? Именно тогда и взяли на работу мужчин из ближайшего высокогорного села, Скайданы. Казне это обходилось дешевле. К тому же, глядя на горцев, мыслей о побеге у рабов до сей поры не возникало.

И вот сейчас один из скайдов преградил дорогу идущим впереди Арратоя рабам. Выйдя вперед, Арратой уверенно, но стараясь не встречаться глазами с надсмотрщиком, сказал:

— Другая работа. Строить дорогу, — и махнул рукой за спину горцу. Арратой расправил свою очень важную бумагу с печатью канцелярии наместника. Увы! Власть бумаг действовала в Империи, а здесь… Горец даже не стал смотреть, что там ему показывает бывший учетчик.

— Ты, — и он ткнул свернутой плеткой в сторону Арратоя, — идешь. Они, — махнул он в сторону тройки рабов, — нет.

При этом он расправил плеть, и ее тонкий конец с вшитым на конце грузиком извивался в пыли у ног надсмотрщика, как опасная змея.

«И все-таки вы понимаете имперский, — с неожиданным для себя удовлетворением подумал Арратой, разворачиваясь назад. — И даже говорите на нем».

Продолжать путь один Арратой был не намерен. Как и пререкаться с упрямым горцем. Зачем? Сейчас он разыщет Забиха, старого пьяницу. Он уже столько лет от лица Империи управлял Колодцем, что худо-бедно нашел общий язык с горцами. Пройдоха Забих устроил все таким образом, что жалованье за работу горские старейшины получали из его рук. Так что упрямцы-скайды послушают Забиха, никуда не денутся. Осталось найти управляющего и привести его сюда.

Арратой развернулся и увидел отвердевшие лица избранной им тройки, сузившиеся глаза и напряженные фигуры. «Нужно улыбнуться и объяснить им, что это ненадолго», — успел подумать бывший учетчик. Он открыл рот и краем глаза увидел, как Клоп бросает снизу, от живота, горсть песка в глаза надсмотрщику и ныряет вперед и в сторону.

«Нет… Олухи! Нет!!! Пагот всесильный!..» — пронеслось в мозгу Арратоя. Время замедлило свой бег, и он увидел, как присел Клоп, а над его головой свистнул тяжелый наконечник плети скайда. В то же время стоящий справа Егер сорвался с места и прыгнул на горца. Арратой обернулся и увидел, как узкая длинная щепка, напоминающая формой стилет, вошла в глазницу надсмотрщика. Тот стал медленно заваливаться назад, а Егер, выхватив с пояса горца кинжал, к которому тот так и не успел притронуться, воткнул его надсмотрщику в шею.

Тело горца рухнуло в придорожную пыль. Из проткнутого горла толчками вытекала темная кровь. Подскочивший к мертвому телу Клоп наступил на руку надсмотрщика и выдернул плеть. Арратой наполовину услышал, наполовину прочитал по губам раба: «Я подарю вам свою месть».

«Что делать? — заметалось в мозгу. — Что делать? Все не по плану. Бежать? Отойти в сторону? Этих дураков сейчас прихлопнут…»

Позади раздался громкий гортанный вопль.

«Заметили…» — обреченно подумал Арратой, поникнув и отходя к краю дороги, ища место, где укрыться, чтобы не убили сгоряча. Бывший учетчик сел на край дороги и прислонился спиной к большому валуну. Он с удивлением увидел, что его троица не разбежалась, а продолжает стоять друг подле друга. Егер в центре с кинжалом, Клоп с плетью, а Киор — с обломком большого камня.

От Колодца, вдоль его отвесного края, неслись в сторону смертников пятеро горцев. Вот они поравнялись с тем местом, где так долго проработал Арратой. Мальчонка-учетчик, заступивший Арратою на смену, упал в страхе на землю, закрыв голову руками.

«Веселенький у паренька первый рабочий денек выдался…» — отстраненно подумал Арратой.

Один из рабов с бурдюком земляного масла на плечах, только что поднявшийся из Колодца, стоял у каменной чаши. Вот он снял бурдюк с плеч. Но не тем привычным движением, которое без участия разума проделывают все опытные носильщики. Обычно бывалый раб, слегка присев, одним слитным движением всего тела сбрасывал ношу приемщику. Сейчас же раб скинул бурдюк так, что тот оказался у него в руках. Держа его двумя руками за горловину, он раскрутил его и с силой бросил в пятерку бегущих. Крайний надсмотрщик сумел затормозить, заметив угрозу, а трех остальных тяжелый бурдюк снес, повалив на землю. При этом он лопнул и залил упавших густой черно-зеленой жижей. Раб, который поднимался из Колодца следом, также метнул свой груз в скайдов, но не попал. Схватив наперевес ведерко с учетными камнями, он бросился к ближайшему надсмотрщику.

— Бей горцев! — пронеслось над Колодцем неслыханное.

Никогда доселе окружавшие Колодец горы не слышали этого клича. Защелкали плети, поднялся гвалт. Арратой отметил, что его троица двинулась к восставшим. Сам он продолжил сидеть, не в силах оторваться от картины побоища, которое разворачивалось у него перед глазами.

Раб с ведерком камней добежал до горца. Тот точным движением хлестнул его по ногам и дернул плеть на себя. Раб упал, и горец бросился сверху, всаживая кинжал в грудь упавшего. Раз, другой…

Бросивший бурдюк первым, мосластый, длиннорукий и длинноногий раб укрылся за высокими стенками каменного резервуара для приема земляного масла и вновь закричал:

— Бей горцев! — И затем: — Все ко мне!

Арратой разглядел, как его тройка скрылась за высоким бортом маслоприемника и присоединилась к мосластому. Облитые земляным маслом горцы двинулись в сторону маслоприемника, навстречу бунтовщикам. Надсмотрщики разошлись полукругом, соблюдая дистанцию — чтобы не мешать друг другу действовать плетью. Один из них походя хлестнул по спине лежащего молоденького учетчика. Хлопнула вспарываемая ткань, и тело на земле дернулось.

«Его-то зачем?..» — так же отстраненно подумал Арратой. Шансов у безоружных рабов все равно не было, а квалифицированных рабов стоило беречь. Иначе работу Колодца быстро восстановить не получится.

Горцы, как и рабы, впрочем, жаждали только крови. Арратой разглядел, как на противоположном краю Колодца один из рабов заслонился рукой от плети, поймал ее, намотав на предплечье, и бросился на горца. Он напоролся животом на кинжал, но продолжил свой бег, увлекая надсмотрщика, и рухнул вместе со своим мучителем в пропасть Колодца.

Тем временем к укрывшимся за стеной резервуара рабам пришло подкрепление — еще с десяток бунтовщиков. Впрочем, к атакующим горцам присоединилось не меньше воинов. И тут случилось невероятное, чего ни Арратой, ни горцы не ожидали. Среди свиста плетей Арратой услышал другой свист: короткий, яростный, с громким хлопком в конце.

Не веря своим глазам, Арратой увидел, как упал с пробитой головой один горец. Рядом с ним рухнул еще один. И еще. Мосластый и вставшие рядом Киор и Егер, раскручивая над головами пращи, посылали каменные снаряды в горцев. Не защищенные доспехами, надсмотрщики валились во все стороны как подкошенные. Мосластый орудовал пращой уверенно и поразительно точно. Его помощники особой меткостью похвастаться не могли.

Горцы, привыкшие подгонять и избивать безоружных, безропотных рабов, замешкались. Оставшийся у них в тылу мальчишка-учетчик с рассеченной спиной пополз в сторону бараков, опасаясь попасть под град камней.

«Они готовились! — осенило Арратоя. — Проклятье, они готовились, а я ничего не заметил!»

Выходит, не только он, Арратой, готовился к побегу. Кто-то еще, не замеченный им, вынашивал свои планы. В то, что это кто-то из его тройки, Арратой не верил. Слишком ограниченные, слишком бесхитростные умы. За внешне хаотичными действиями восставших Арратой видел план. Пусть простенький, но требующий организованности и молчания посвященных. Кто-то распорол старый бурдюк на полоски кожи. Кто-то сшил из нее пращи. Кто-то незаметно собрал подходящие камни и сложил в нужном месте…

Оставшиеся на ногах горцы поняли, что их расстреливают, как уток по весне, и с ревом побежали в атаку, пригибаясь к земле. Скайдов было достаточно, чтобы смять кучку рабов и намотать их кишки на лезвия кинжалов.

Захлопали пращи, и град камней, пущенных руками рабов, обрушился на атакующих. Горцы понесли потери, но их это не остановило. Они ворвались наконец к укрывшимся за резервуаром рабам. И… умылись кровью. У бунтовщиков оказалось и примитивное оружие ближнего боя — те же кожаные полосы с тяжелыми булыжниками на конце. Орудие одного удара, рассчитанное на внезапность, оно ошеломило скайдов и сбило их порыв. Первый ряд горцев оказался сметен. На головы оставшихся продолжали сыпаться булыжники, и горцы дрогнули. Рабы, не мешкая, подхватили кинжалы упавших горцев, разбив им головы камнями, и бросились в ближний бой. Началась резня.

Умелый пращник вывалился из свалки боя, окруженный тройкой знакомых Арратою рабов. Мосластый приблизился к краю Колодца и, раскручивая пращу, стал раз за разом посылать камни вниз. Хлоп-хлоп-хлоп! — щелкала его праща по невидимым целям.

«Уж не с островов ли мужик?» — подумал Арратой, глядя, как работает пращой мосластый. Для того это явно была работа — привычная, освоенная много лет назад работа. Арратой представил, как мечутся внизу горцы, не имея возможности спрятаться и не успевая подняться на поверхность. Клоп и Киор только успевали подносить камни размером с кулак.

Наконец избиение горцев закончилось. Хлопанье пращи прекратилось, и знакомый зычный голос вновь пронесся над Колодцем:

— Добить горцев, взять оружие и собраться у приемника для масла!

Мосластый двинулся в гущу недавнего сражения, переворачивая ногами тела поверженных врагов и добивая некоторых кинжалом. Окинув поле боя, он наткнулся взглядом на сидящего Арратоя.

— Учетчик… — узнал он его. — Подойди ко мне.

Глава 11

Гимтар

— Спасибо, Горах, — поблагодарил Гимтар старого голубятника, который в очередной раз лично привез послание. — Что слышно про Алиаса? Когда вернется?

— Кто же его знает… — пожал плечами Горах. — Вернется, никуда не денется. Не любит он Империю свою. Не по душе ему там.

Голубятник присел на край стула, повинуясь кивку Гимтара. Тот налил посетителю вина и разбавил водой.

— С чего так решил? Слышал что-то? — поинтересовался Гимтар, пододвигая чашу гостю. Услышать новое про старого врага всегда полезно.

— С чего решил?.. — переспросил старик, взяв предложенный кубок обеими руками. Благодарно кивнув, он пригубил вино. — Так видно же: как уезжать — так сто причин найдет, чтоб подольше не ехать. Однажды даже ко мне на башню порывался забраться. — Старик хихикнул. — Только как запах почуял, передумал. Дверь в башню открыл, постоял, потоптался… да и ушел.