Запри все двери Сейгер Райли

18

Лифт проезжает мимо лобби, направляясь в самые глубины Бартоломью. По сравнению с наземными этажами подвал выглядит донельзя примитивно – голые стены и бетонные колонны. А еще здесь ужасно холодно. Ледяной воздух бьет меня прямо в лицо, стоит мне выйти из лифта. Словно предупреждение. Или, возможно, мне просто действует на нервы послание Ингрид.

БУДЬ ОСТОРОЖНА

Вдобавок подвал напоминает какую-то темницу. Темный и сырой. Как будто никто не заходил сюда уже сотню лет, с самого открытия Бартоломью. Но вот я здесь, сжимаю в руке ключ Ингрид и искренне надеюсь, что содержимое хранилища подскажет мне, где ее искать.

На колонне прямо напротив лифта висит камера наблюдения. Та самая, которая, по словам Лесли, не работала прошлой ночью. Я смотрю в объектив и гадаю, следит ли за мной кто-то прямо сейчас. Мне попадались на глаза мониторы в лобби, но я еще ни разу не видела, чтобы за ними кто-то сидел.

Я иду вглубь подвала. Повсюду натянута металлическая сетка. Одна из таких сеток прячет древние механизмы лифта. Колеса, шестеренки и тросы. За другой сеткой – отопительные коммуникации, водонагревающее и вентиляционное оборудование. Все оно негромко гудит, делая подвал еще более угрожающим.

Потом я слышу другой звук. Приглушенный свист, который вскоре становится громче. Я оборачиваюсь и вижу, как набитый мусорный мешок приземляется в бак размером с цистерну. Рядом расположены стальные ворота, через которые бак можно вывезти наружу и опустошить. От остальной части подвала бак отгорожен металлической сеткой.

Я не удивлена. Здесь даже лампочки укрыты этой сеткой.

Я обхожу мусорный бак стороной и вижу помощницу мистера Леонарда, которая при виде меня вздрагивает. Я вздрагиваю в ответ. Мы обе резко втягиваем в легкие воздух – звук эхом отдается от каменных стен.

– Ты меня напугала, – говорит она. – Я уж подумала, миссис Эвелин меня застукала.

– Прости, – говорю я. – Я Джулс.

Она прохладно кивает в ответ.

– Жаннетт.

– Приятно познакомиться.

Поверх своей формы медсестры Жаннетт накинула старый серый кардиган, чтобы защититься от прохлады подвала. Она прижимает руку к своей немаленькой груди, показывая, как я ее напугала. Другую руку она держит за спиной, безуспешно пытаясь спрятать зажженную сигарету.

Поняв, что я заметила сигарету, Жаннетт подносит ее ко рту и спрашивает:

– Ты из этих, временных жильцов, да? Новенькая?

Интересно, Лесли рассказала ей про меня или она догадалась по моему виду? Возможно, первое. Но, скорее всего, второе.

– Да.

– Надолго застряла? – спрашивает Жаннетт, словно мы обсуждаем тюремный срок.

– На три месяца.

– Нравится здесь?

– Да, – отвечаю я. – Тут здорово, вот только правил многовато.

Жаннетт смотрит на меня в упор. Ее волосы собраны в тугой хвост, придавая ее лицу бесстрастный вид.

– Ты же не станешь на меня стучать? В Бартоломью нельзя курить.

– Нигде?

– Нигде. – Она делает еще одну затяжку. – По приказу миссис Эвелин.

– Я никому не скажу.

– Спасибо.

Жаннетт докуривает сигарету и наклоняется, чтобы затушить ее о бетонный пол. Из кармана ее кардигана выпадает зажигалка. Я подхватываю ее, пока Жаннетт прячет окурок в жестянке из-под кофе, сливающейся с тенями в углу.

– Ты уронила, – я протягиваю зажигалку.

Жаннетт кладет зажигалку обратно в карман.

– Спасибо. Дурацкий свитер, вечно из него все падает.

– Не могли бы ты мне помочь? Я пытаюсь связаться с другим временным жильцом, Ингрид Галлагер. Она уехала прошлой ночью. Квартира 11А.

– Не знаю такую.

Жаннетт идет к лифту. Я следую за ней, на ходу доставая из кармана телефон и открывая селфи, которое мы с Ингрид сделали вчера в парке. Показываю телефон Жаннетт.

– Вот она.

Жаннетт вызывает лифт и бросает на фотографию беглый взгляд.

– Да, видела ее пару раз.

– Не говорила с ней?

– В последнее время я общаюсь только с мистером Леонардом. Почему ты ее ищешь?

– Я никак не могу с ней связаться, – говорю я. – Меня это беспокоит.

– Увы, ничем не могу помочь, – говорит Жаннетт. – Мне хватает своих проблем. Муж болен. Мистер Леонард каждую минуту хватается за сердце, будто вот-вот откинет коньки.

– Понимаю. Но, если вспомнишь что-нибудь – или узнаешь что-то об Ингрид от других жильцов, – пожалуйста, скажи мне. Я живу в 12А.

Дверь лифта открывается. Жаннетт заходит внутрь.

– Послушай, Джули…

– Джулс, – поправляю я.

– Джулс. Да. Слушай, не хочу тебе указывать. Это не мое дело. Но лучше, если ты услышишь это от меня, а не от кого-то вроде миссис Эвелин. – Жаннетт закрывает внутреннюю дверь лифта и прячет руки в карманах. – В Бартоломью лучше не лезть в чужие дела. Я не задаю лишних вопросов. И тебе не советую.

Она нажимает кнопку, и лифт увозит ее прочь.

Я следую по цепочке лампочек за красными проволочными сетками к ячейкам хранилища, расположенным по обе стороны узкого коридора. На каждой из металлических сеток-дверей указан соответствующий номер квартиры, начиная с 2А.

Эти сетки напоминают мне собачьи клетки. Тишина навевает жуть.

Но тут тишину нарушает звонок телефона. Я поспешно достаю его из кармана в надежде, что это Ингрид. Номер мне незнаком, но я все же отвечаю:

– Алло?

– Это Джулс?

Мужской голос, расслабленный и непринужденный, с характерной медлительностью, присущей любителям травки.

– Да.

– Привет, Джулс. Это Зик?

Вопросительная интонация, будто он сам не вполне уверен, кто он такой. Но я его знаю. Зик, друг Ингрид, которого я нашла в инстаграме.

– Да, Зик. Ингрид с тобой?

Я иду по коридору, поглядывая на отсеки по бокам. В большинстве из них нет ничего интересного. Сплошные ряды коробок с подписями. Посуда. Одежда. Книги.

– Со мной? – переспрашивает Зик. – Да не. Мы не так близко друг друга знаем. Познакомились на вечеринке в Бруклине пару лет назад и с тех пор встречались всего пару раз.

– Она не говорила с тобой сегодня?

– Нет. Она пропала, что ли?

– Мне просто нужно с ней связаться.

В ленивом голосе Зика начинает сквозить подозрение.

– Напомни, откуда ты ее знаешь?

– Я ее соседка, – отвечаю я. – Или, по крайней мере, была ее соседкой.

В одном из отсеков стоит двуспальная кровать с бортиками и приподнятым матрасом. На кровати лежит стопка запылившегося постельного белья.

– Что, она уже съехала из того крутого здания? – спрашивает Зик.

– Откуда ты знаешь, что она жила в Бартоломью?

– Она рассказала.

– Когда?

– Два дня назад.

Значит, в тот же день, когда Ингрид сделала фото в парке. А Зик его прокомментировал.

Коридор резко сворачивает налево. Я иду дальше, поглядывая на номера отсеков: 8А, 8В. Внутри отсека 8С стоит аппарат для гемодиализа. Я узнаю его, потому что к такому же аппарату подключали мою маму в последние недели ее жизни. Несколько раз я ездила вместе с ней, хотя терпеть не могла больницы. Характерный стерильный запах. Чересчур белые стены. Трубки, по которым, словно какой-то жуткий коктейль, текла мамина кровь.

Я иду мимо, ускоряя шаг, пока не дохожу до противоположного конца здания. Здесь кончается еще один мусоропровод. Бак, стоящий под ним, меньше по размеру и в данный момент пустует. Слева от бака – черная дверь без каких-либо опознавательных знаков.

– Что она сказала? – спрашиваю я Зика.

– Не уверен, стоит ли тебе говорить, – отвечает он. – Я тебя не знаю.

– Слушай, у Ингрид, возможно, неприятности. Я надеюсь, что нет. Но точно не узнаю, пока не поговорю с ней. Пожалуйста, расскажи мне, что случилось.

Коридор снова резко поворачивает. За углом я вижу отсек с табличкой «10А».

Квартира Греты Манвилл.

Отсек битком набит картонными коробками. На них указано не содержимое, а его ценность.

Нужное.

Ненужное.

Сентиментальный мусор.

– Она пришла ко мне, – говорит Зик. – Ну, ко мне многие приходят. Покупают всякое. Всякие, ну, травяные сборы, если понимаешь, о чем я.

Понимаю. Ну еще бы.

– Значит, Ингрид пришла за марихуаной?

Напротив отсека Греты расположен отсек квартиры 11А. В отличие от остальных, в нем хранится одна-единственная картонная коробка из-под обуви. Она лежит на бетонном полу, приоткрытая, словно Ингрид оставила ее здесь в спешке.

– Нет, ей было нужно кое-что другое, – отвечает Зик. – Она искала то, чем я не торгую. Но я знаю кое-кого, кто торгует, и предложил выступить посредником. Она дала мне деньги, я встретился с поставщиком и передал товар Ингрид. Вот и все.

Сжимая одной рукой телефон, а другой – ключ, я отпираю замок на решетке.

– Что за поставщик?

Зик презрительно фыркает.

– Еще чего. Так я тебе и сказал.

Я захожу в отсек и опускаюсь на корточки рядом с коробкой.

– Тогда скажи хотя бы, что Ингрид у него купила.

Я получаю ответ на свой вопрос сразу дважды. Мне отвечает Зик, нервно бормочущий в трубку. И мои собственные глаза, когда я открываю коробку.

Внутри на смятом бумажном полотенце лежит пистолет.

19

Пистолет черным пятном выделяется на фоне ярко-голубого одеяла на моей постели. Рядом лежит магазин с патронами, который я нашла в той же самой обувной коробке. Шесть пуль, готовых к использованию.

Мне едва хватило духу, чтобы донести коробку до лифта. Во время восхождения на двенадцатый этаж меня не отпускал ужас, и, доставая пистолет с магазином из коробки, я держала их на расстоянии вытянутой руки, осторожно сжимая двумя пальцами.

Я никогда раньше не дотрагивалась до огнестрельного оружия.

У отца когда-то было охотничье ружье, которое он хранил в специальном шкафчике и почти никогда не использовал. В детстве я видела его всего раз или два, и то мельком.

Но этот пистолет будто бы заполняет собой всю спальню. Благодаря гуглу и пугающему количеству сайтов, посвященных оружию, я выяснила, что ко мне в руки попал девятимиллиметровый Глок G43.

Зик рассказал мне, что Ингрид попросила его достать для нее оружие. И как можно быстрее. Она дала ему две тысячи долларов наличкой. Зик передал их своему безымянному знакомому и получил взамен Глок.

– На все про все ушел от силы час, – сказал он. – Ингрид ушла с пистолетом. Больше со мной не связывалась.

Чего я не понимаю, так это зачем Ингрид, у которой практически на лбу написано: «Я боюсь оружия», вдруг понадобился пистолет.

И зачем она оставила его мне.

И почему она до сих пор не ответила ни на одно из полудюжины моих сообщений в духе: ГДЕ ТЫ?

ЧТО ПРОИСХОДИТ??

ЗАЧЕМ ТЫ ОСТАВИЛА МНЕ ПУШКУ???

Но я знаю, что мне нужно избавиться от пистолета. Временным жильцам наверняка запрещено хранить в квартире огнестрельное оружие, хоть Лесли и не упоминала ничего подобного. Вопрос в том, как от него избавиться? Нельзя же просто кинуть его в мусоропровод. Озеро в Центральном парке тоже кажется сомнительной идеей. А Зик наотрез отказался возвращать пушку своему поставщику.

– Ну уж нет, – сказал он. – Это так не работает.

Но, как бы пистолет меня ни нервировал, возможно, стоит приберечь его, пока я не смогу связаться с Ингрид. Не просто же так она его оставила.

Вырисовывается пугающая картина. Похоже, Ингрид сбежала вовсе не от жуткого прошлого Бартоломью. Пистолет – это оружие. Им можно защитить себя. Но не от здания и не от привидений. Нельзя застрелить призрака. Или некое абстрактное проклятье.

Но можно застрелить человека, который пытается тебе навредить.

Я вспоминаю, что Ингрид рассказывала про свои путешествия. Бостон и Нью-Йорк, Сиэтл и Виргиния.

Может быть, она разъезжала по стране не просто так.

Может быть, она бежала от кого-то.

А теперь преследователь нашел ее, и ей пришлось бежать снова.

Мне на ум приходят те неловкие минуты, что я провела у двери Ингрид прошлой ночью. Задним числом я пытаюсь сообразить, не пыталась ли она сказать мне что-то своей напряженной улыбкой, сжатой в кармане рукой, движением век.

Что у нее проблемы.

Что ей придется уйти из Бартоломью.

Что она не может больше ничего сказать, чтобы не навредить нам обеим.

Теперь Ингрид пропала, и я не могу избавиться от чувства вины. Будь я настойчивей, возможно, Ингрид смогла бы мне довериться.

Я могла бы помочь ей.

Может быть, я все еще могу помочь ей.

Я кладу пистолет и патроны обратно в коробку так же аккуратно, как доставала их оттуда. Закрываю коробку, несу ее вниз, на кухню, и прячу в шкафчике под раковиной. Лучше уж здесь, чем в спальне, а то я точно не смогу уснуть.

Я смотрю на часы. Почти одиннадцать. Прошло около десяти часов с момента, как я узнала, что Ингрид съехала. Примерно столько же выждали мои родители, прежде чем заявить о пропаже Джейн. Слишком долго. Один из полицейских сказал, что это было ошибкой.

«В какой-то момент тревога перерастает в страх, – сказал он. В этот момент вам и следовало позвонить».

Для меня этот момент настал, когда я увидела пистолет. Поэтому я достаю телефон, делаю глубокий вдох, и набираю 911. Мне тут же отвечает диспетчер.

– Я хочу сообщить о пропаже человека, – говорю я.

– Имя пропавшего?

У диспетчера совершенно бесстрастный тон. Одновременно успокаивающий и выводящий из себя. Мне стало бы легче, будь он более взволнован.

– Ингрид Галлагер.

– Когда Ингрид пропала?

– Десять часов назад. – Потом я исправляюсь: – Прошлой ночью.

В голосе диспетчера наконец-то звучит эмоция. Но не та, на которую я рассчитывала, а изумление.

– Вы уверены? – говорит он.

– Да. Она ушла посреди ночи. Я узнала об этом только десять часов назад.

– Сколько лет Ингрид?

Я молчу. Мне нечего сказать.

– Она несовершеннолетняя? – допытывается диспетчер.

– Нет.

– В пожилом возрасте?

– Нет. – Я снова замолкаю. – Ей двадцать с небольшим.

В голосе диспетчера сквозит еще больше сомнения.

– Вы не знаете ее точный возраст?

– Нет. – И поспешно добавляю. – Извините.

– Значит, вы ей не родственница?

– Нет, мы…

Я колеблюсь, пытаясь выбрать подходящее определение. Ингрид сложно назвать подругой. Даже на знакомую она едва тянет.

– Соседи, – говорю я. – Мы соседи, и она не отвечает на мои звонки и сообщения.

– Где вы видели ее в последний раз?

Наконец-то вопрос, на который я могу ответить.

– В Бартоломью.

– Она там живет?

– Да.

– Присутствуют ли в квартире следы борьбы?

– Не уверена. – Жалкий, бесполезный ответ. Я стараюсь исправиться: – Насколько мне известно, нет.

На этот раз паузу в разговоре делает диспетчер. Когда он заговаривает снова, в его голосе звучит не только сомнение и изумление. Я слышу замешательство. И жалость. И каплю раздражения – он явно думает, что я попусту трачу его время.

– Мэм, вы уверены, что она не уехала куда-то на пару дней?

– Мне сказали, она съехала с квартиры, – говорю я.

– Это объясняет, почему ее там нет.

Я ежусь в ответ. В голосе диспетчера больше нет жалости. Как и замешательства. Осталось лишь раздражение.

– Я понимаю, это звучит так, будто она просто съехала, не предупредив, но она оставила мне записку, где просит быть осторожной. И еще она оставила пистолет. Мне кажется, у нее какие-то неприятности.

– Она упоминала, что ей кто-то угрожает?

– Говорила, что ей страшно.

– Когда? – спрашивает диспетчер.

– Вчера. А ночью она пропала.

– Больше она ничего не говорила? Может быть, до этого?

– Нет, но мы познакомились только вчера.

Вот и все. Диспетчер поставил на мне крест. И заслуженно. Я и сама слышу, как нелепо все это звучит.

– Мисс, я понимаю, что вы беспокоитесь о своей соседке, – говорит он, неожиданно мягким голосом, словно обращаясь к ребенку. – Но я ничем не могу вам помочь. Вы почти ничего не знаете. Вы ей не родственница. Простите за прямоту, но вы, похоже, едва с ней знакомы. Я могу лишь попросить вас повесить трубку, чтобы освободить линию для тех, кому действительно требуется помощь.

Я так и делаю. Он прав. Я толком не знаю Ингрид. Но я не та одинокая, охваченная паранойей женщина, какой могла показаться по телефону.

Здесь что-то не так. Но я не смогу выяснить, что именно, пока не найду Ингрид. И этот звонок ясно дал мне понять, что полагаться я могу только на себя.

20

Новая ночь, новый кошмар.

Я снова вижу семью. Они стоят на мосту Боу Бридж в Центральном парке, держась за руки и улыбаясь мне.

Однако в этот раз вокруг них полыхает пламя.

Я опять сижу на крыше, и Джордж обнимает меня своим крылом. Огонь поглощает моих родных одного за другим. Сначала отца, потом мать, а потом и Джейн. Их головы скрываются за языками пламени. Полыхающие силуэты отражаются в воде под мостом. Джейн машет мне горящей рукой, и отражение внизу делает то же самое.

– Будь осторожна! – кричит она, выдыхая дым.

Очень густой дым. Черный и клубящийся, такой резкий, что я чую его даже с крыши Бартоломью. Где-то внизу надрывается пожарная сигнализация.

Я перевожу взгляд на Джорджа, бесстрастно наблюдающего, как сгорают мои родители.

– Пожалуйста, не сбрасывай меня, – говорю я.

Его остроконечная морда не движется, когда он отвечает:

– Не буду.

И легонько толкает меня крылом прямо с крыши.

Я дергаюсь и просыпаюсь; в гостиной, на алом диване, окутанная липкой пеленой кошмара. Мне все еще мерещится запах дыма и пронзительный визг сирены. Как будто я не проснулась, а провалилась в другой похожий сон. Потом дым начинает разъедать мне нос и горло. Я кашляю.

И затем понимаю.

Это не сон.

Это реальность.

Бартоломью горит.

В квартиру просачивается запах дыма. Снаружи доносится звук пожарной сигнализации. Сквозь него пробивается и другой звук – глухих ударов.

Кто-то колотит в дверь.