Соблазняющий разум. Как выбор сексуального партнера повлиял на эволюцию человеческой природы Миллер Джеффри

При выборе брачного партнера животные ориентируются на свои чувства. Телепатию для поиска пары использовать, увы, нельзя – приходится полагаться на сигналы от глаз, ушей, носа, языка, кожи. Поскольку первый этап отбора претендентов осуществляют именно органы чувств, эволюция украшений шла в сторону обеспечения эффективной “игры на чувствах”. В последнее время биологи начали анализировать брачные украшения как инструменты возбуждения органов чувств при помощи звуковых и световых эффектов.

Однако процесс выбора партнера затрагивает более глубокие уровни обработки информации, чем сенсорный. Он полагается на память, оценочные суждения, принятие решений, прогнозирование, удовольствие. Психологические предпочтения гораздо сложнее и многограннее сенсорных, правда, у большинства видов они не играют особой роли. Насколько мы можем судить, мало какие животные своим брачным декором побуждают умы сородичей генерировать идеи, концепции, новые сюжеты или философские рассуждения. Стимуляция органов чувств – это все, что доступно подавляющему большинству животных, ведь у них нет системы общения, позволяющей делиться сложными идеями. Но когда у наших предков развились такие коммуникативные системы, как язык, изобразительное искусство и музыка, психологические предпочтения стали ключевыми в половом отборе.

Психологические предпочтения имели более сложную природу, чем любовь глаза к ярким цветам или особый отклик уха на ритмичные звуки. Вероятно, у наших предков возникли какие-то особенности мозга, которые предопределили любовь к новизне в противовес скуке, предпочтение грации – неуклюжести, знаний – неведению, логики – непоследовательности, доброты – подлости. Если при выборе партнера наши предки ориентировались на такие качества, то каждый отдельно взятый разум можно рассматривать как развлекательную систему, отрегулированную под вкусы других особей. Книги становятся бестселлерами преимущественно благодаря своему содержанию, а не обложке – так же и наши предки привлекали партнеров своим развитым, нестандартным мышлением, а не только красиво вылепленным телом и благозвучным голосом. Наш разум вполне мог развиться в качестве брачного украшения: декор вовсе не обязан ограничиваться поверхностным воздействием на органы чувств. Если половой отбор действует на креативность – значит, она может быть украшением. Украшением может быть даже сознание.

Как мы знаем из предыдущей главы, многие брачные украшения служат индикаторами приспособленности. Но ведь таким индикатором может стать практически любой признак, если ему присущи высокие стоимость и вариабельность. Так по какому же принципу из огромного числа признаков выбираются те, что будут индикаторами приспособленности? Убеганием это объяснить нельзя: оно действует на произвольные признаки. А вот сенсорные предпочтения могут играть в таком выборе важную роль, ведь они по определению обеспечивают предпочтение одного стиля декора другим. В этой главе мы обсудим разные точки зрения биологов на сенсорные предпочтения. Затем попробуем объединить их и рассмотреть возможную роль психологических предпочтений в половом отборе у наших предков. Кроме того, мы увидим, насколько плодотворно взаимодействуют три концептуальных составляющих полового отбора – убегание, индикаторы приспособленности и обсуждаемые в этой главе украшения, апеллирующие к чувствам и разуму. Уникальные способности человека, такие как креативность и занятия искусством, мы рассмотрим с позиций всех трех концепций. Эти три составляющих не только комплементарны в эволюции, но и предлагают нашему разуму взаимодополняющие точки зрения.

Чувства на страже врат

Для того, кто выбирает партнера, чувства – это надежные советчики в принятии одного из самых важных решений в жизни. Но для того, кого выбирают, чувства выбирающего – лишь врата в сокровищницу его репродуктивной системы. Врата могут быть тщательно защищены системами принятия решений, которые нужно либо очаровать, либо обойти. Они срабатывают только на секретные пароли или офисные беджи. Но часто система защиты оказывается чувствительной к лести, подкупу или угрозам. Подобно тому как взломщики изучают защитные системы банков, животные разрабатывают хитрые стратегии ухаживания, чтобы просочиться сквозь сенсорный фильтр других особей и проскользнуть мимо систем принятия решений в хранилище репродуктивного потенциала. У любой охранной системы есть слабые места, а на любую сенсорную систему, которая принимает участие в выборе партнера, можно воздействовать правильным декором.

В начале 1980-х биологи начали уделять намного больше внимания роли органов чувств в половом отборе. Эта перемена была связана с выходом в 1978 году смелой статьи Ричарда Докинза и Джона Кребса. В ней ученые доказывали, что животные посылают друг другу сигналы с единственной эгоистичной целью – повлиять на поведение адресата. Сигналы служат на благо того, кто их производит, а не того, кто получает. Они нужны, чтобы манипулировать чужим поведением, а не передавать полезную информацию. Если генетические интересы адресата пересекаются с интересами отправителя, две стороны могут начать сотрудничать. Например, адресат повысит чувствительность к сигналам, благодаря чему их можно будет сделать проще, тише и дешевле. Клетки одного организма имеют почти идентичные интересы, и кооперация для них очень выгодна, поэтому межклеточная сигнализация в ходе эволюции всегда становится очень эффективной. С другой стороны, если интересы адресата не совпадают с интересами отправителя, сигналы становятся манипулятивно-эксплуататорскими. Хищники обзаводятся приманками, которые имитируют любимую пищу их жертв, и пользуются ими для охоты. Адресаты же в ответ теряют чувствительность к сигналам, учатся отличать приманку от настоящей пищи. Вероятно, именно поэтому приманки так редко встречаются в природе.

Докинз и Кребс понимали, что ухаживания – особенно сложный вопрос, поскольку иногда они направлены на эксплуатацию адресата, а иногда взаимовыгодны. Самцы большинства видов любят секс независимо от собственного уровня приспособленности и привлекательности для самок. Поэтому для них чувства самок – это защитные системы, которые нужно взламывать. Вот почему голуби, надувшись, часами крутятся перед глазами самки, а мужчины, клюнув на рекламу в определенных журналах, скупают фальшивые феромоны и брошюры о том, как соблазнить женщину. Самки же, напротив, обычно хотят секса только с очень привлекательными, прекрасно приспособленными самцами, и их сенсорные системы в ходе эволюции приучаются реагировать только на сигналы высокой привлекательности и приспособленности. Когда действительно качественный самец ухаживает за фертильной самкой, у них образуется общий интерес – успешное спаривание. Совокупившись, выигрывают оба: он производит больше потомства, а она – качественнее. Но возможен и конфликт интересов. Скажем, за самкой ухаживает непривлекательный, плохо приспособленный самец. В случае успеха он получает выгоду от спаривания (дополнительное потомство за минимальную цену), а она – нет. Ее репродуктивная система будет монополизирована некачественным потомством, в то время как она могла бы произвести более удачных детей от самца получше. Таким образом, женские сенсорные системы должны быть восприимчивы к ухаживаниям привлекательных, приспособленных самцов и устойчивы к соблазняющим атакам менее качественных. Самка должна быть разборчивой.

Разборчивость при выборе половых партнеров обусловлена работой сенсорных систем. Но сенсорные системы могут быть не слишком хорошо к этому приспособлены, потому что помимо этого они должны выполнять и другие задачи, связанные с выживанием и размножением. Например, у приматов есть только одна пара глаз, с помощью которой нужно искать пищу, замечать хищников, избегать столкновений, следить за потомством, смотреть на друзей во время груминга – и все это помимо оценки потенциальных половых партнеров. Зрительные системы устроены так, чтобы выполнять сразу несколько функций; их строение – компромисс между разными требованиями. Глаза, которые отвечают за столько задач, просто не могут быть идеально настроены на выбор партнера.

Например, у приматов цветное зрение развилось отчасти для того, чтобы различать ярко окрашенные плоды. Плоды приспособились распространять семена, рекламируя свою спелость яркой окраской и привлекая тем самым едоков – приматов и птиц. Приматы получают пользу от поедания плодов, поэтому их зрительная система эволюционировала таким образом, чтобы яркие цвета притягивали взгляд. Гены растения распространятся, только если его плод пройдет через пищеварительный тракт примата. Яркая окраска спелого плода, таким образом, аналогична сексуальной демонстрации. Плоды одного дерева соревнуются с плодами другого за внимание приматов. Мало того, брачные демонстрации растений могут влиять на брачные демонстрации самих приматов за счет того, что учат приматов реагировать на яркие цвета. (Известное предложение яблока Адаму символизирует некоторую общность сексуальных демонстраций плодовых деревьев и приматов.) Если какому-нибудь самцу примата удастся обзавестись пунцовым цветом лица, он может стать более привлекательным для самок. На таком самце будут задерживаться женские взгляды, потому что миллионы лет выживание приматов зависело от умения находить спелые, красные плоды. Зрительная система самок предпочитает яркие цвета – можно сказать, питает к ним склонность, – и это “сенсорное смещение” может влиять на направление полового отбора.

Сенсорное смещение

Детали строения сенсорных систем могут влиять на направление полового отбора. Этот феномен активно исследовали в 1980-х, и он получил примерно столько названий, сколько биологов его препарировало. Джон Эндлер называл его “сенсорный драйв”, Уильям Эберхард и Майкл Райан – “сенсорная эксплуатация”, Амоц Захави – “сигнальная селекция”, а Тим Гилфорд и Мариан Стэмп Докинз просто говорили о “влиянии психологии адресата на эволюцию сигналов у животных”. Но самый распространенный термин, обозначающий влияние строения сенсорных систем на направление полового отбора, – это “сенсорное смещение”. Его я и буду использовать.

Теория сенсорного смещения быстро развивается, обрастает новыми идеями и подробностями и определенно заслуживает активного исследования. Она пытается объяснить эволюцию передачи сигналов у животных строением их сенсорных систем. Согласно этой теории, дизайн сенсорных систем никогда не обходится без компромиссов между разными функциональными требованиями, и иногда по этим компромиссам можно предсказать направление полового отбора. Теория также утверждает, что перцептивная система может развить чувствительность к конкретному паттерну стимуляции множеством разных способов. Давление отбора затрагивает не все детали сенсорной системы: всегда находятся случайные особенности чувствительности, которым сложно приписать какую-то адаптивную функцию. Но эти случайные особенности могут влиять на направление полового отбора, так как благодаря им сенсорная система может на одни стимулы реагировать сильнее, чем на другие. Наконец, эта теория утверждает, что сенсорные системы и предпочитаемые ими сигналы эволюционируют совместно.

Демонстрации подстраиваются под органы чувств

У любого вида сенсорные системы, задействованные в выборе партнера, приспособлены к восприятию характерных для этого вида брачных украшений. Это один из аргументов в пользу теории сенсорного смещения. Майкл Райан обнаружил, что слух у самок некоторых видов лягушек, обитающих в Центральной Америке, наиболее чувствителен к частоте брачных песен самцов. Если ухо самок какого-то вида лучше настроено на частоту 800 Гц, самцы этого вида будут стараться издавать призывные звуки примерно той же частоты. Это вполне оправданно, потому что самки вынуждены искать подходящих самцов в джунглях, ориентируясь лишь по звукам. Если самец не попадает в нужную частоту, его будет сложнее услышать и найти, а значит, он произведет меньше потомства и гены фальшивого кваканья сгинут вместе с ним.

Майкл Райан доказывал, что в случае несовпадения настроек слуха самок и кваканья самцов у лягушек запускается половой отбор по звукам. Чаще всего максимум чувствительности слуховой системы самок приходится на звуки чуть более низкие, чем способен издать средний самец этого вида. Самкам проще находить самцов с более низким голосом, потому что их лучше слышно. Басовитые самцы, таким образом, получают преимущество перед другими. Райан приводил эту ситуацию в качестве примера сенсорного смещения. Сенсорная – в этом случае слуховая – система самок “смещена” в сторону низких звуков, и за счет такого смещения происходит половой отбор.

Но возможно, дело просто в том, что лягушки предпочитают лучше приспособленных самцов, ведь чем крупнее самец, тем “ниже” он квакает. Повышенная чувствительность самок к низким звукам может быть отражением их склонности к крупным самцам. Тогда это не сенсорное смещение, а просто эволюционное приспособление для оценки размеров потенциальных партнеров. Если выбор партнера основывается на признаках – индикаторах приспособленности, он в любом случае выглядит как “смещение”, потому что почти всегда преимущество получают признаки, отличные по выраженности от средних по популяции. Животные выбирают партнеров, чьи брачные демонстрации говорят о высокой приспособленности. Как бы то ни было, наблюдение Майкла Райана ценно уже хотя бы тем, что позволило выявить надежную переменную – частоту кваканья, – которая связывает органы чувств самок с сексуальной демонстрацией самцов.

Сенсорные системы как инженерный компромисс

Более важное положение теории сенсорного смещения звучит так: в ходе эволюции сенсорные системы животных приобретают определенные свойства только потому, что эти свойства помогают эффективнее решать задачи, связанные с обработкой воспринимаемой информации, при этом такие свойства могут влиять на направление полового отбора. Например, глаза должны воспринимать объект в целом, и, возможно, их работа подчиняется каким-то общим принципам, которые могут влиять на выбор партнера.

Поговорим об области, расположенной в самой задней части мозга, – первичной зрительной коре, которую обозначают V1. Эта область пропускает через себя почти всю информацию от глаз, которая затем попадает в другие части мозга. Каждая клетка V1 отвечает лишь за крошечную часть поля зрения и разряжается активнее всего, когда граница освещения в этой части приходится на границу объекта. По всей видимости, V1 представляет собой комплект детекторов границ. Ученые, работающие со зрением, считают такой способ обработки зрительной информации о мире самым эффективным: нам ведь нужно видеть преимущественно объекты, а у объектов обычно есть границы. Самые удачные системы компьютерного зрения, созданные человеком, тоже работают по принципу детекции границ.

Как же самцу завоевать внимание зоны V1 самки? Очевидно, он должен активировать детекторы границ. Для этого ему понадобится тело с большим количеством краев – например, фрактального строения[33]. Но чем больше реальных краев приходится на единицу объема тела, тем более хрупким оно будет и тем больше тепла будет терять. Гораздо выгоднее обзавестись специальным декором – например, узором, имитирующим границы. Пятна подойдут, но тонкие параллельные линии будут еще лучше: они изобразят больше границ на единицу площади. Быть может, полоски так часто встречаются у разных видов животных именно потому, что это оптимальный стимул для зрительной коры.

Популярность украшений с билатеральной и радиальной симметрией может объясняться тем же. Биолог Магнус Энквист предположил, что симметричные паттерны – самый эффективный способ воздействия на зрительную систему животных. Он доказывал, что любая зрительная система, способная распознавать вращающиеся объекты, “прошита” так, что оптимальным стимулом для нее будут радиально-симметричные паттерны. Энквист и его коллега Арак разработали эволюционные симуляции, подтвердившие их идею о том, что любую нейронную сеть, способную распознавать вращающиеся объекты, оптимально возбуждают именно радиально-симметричные паттерны. Возможно, как раз поэтому у животных так широко распространены узоры в виде пятен, напоминающих звезды, солнечные вспышки и глаза.

Кроме соответствия основным инженерным принципам, от сенсорных систем любого вида животных требуется приспособленность к месту обитания и экологической нише. Джон Эндлер и другие сторонники теории сенсорного смещения исследовали, как чувствительность зрительной системы разных животных зависит от условий освещенности. Такая информация должна помогать биологам предсказывать, какие линии животных каким типом брачных украшений вероятнее всего обзаведутся, исходя из типа их чувствительности. Приложенная таким образом теория сенсорного смещения позволит увидеть больше закономерностей в, казалось бы, хаотичной картине развития брачных украшений у разных видов.

Но обратимся к другому взгляду на сенсорное смещение, который может объяснить нам, почему украшения развиваются так непредсказуемо. Например, решить проблему категоризации форм видимых объектов два разных вида могут абсолютно по-разному. Одни и те же объекты первый вид будет воспринимать как цилиндры разных размеров и пропорций, а второй – как набор граней и углов. Оба способа представления формы могут работать прекрасно, но реакция зрительных систем этих двух видов на новое брачное украшение определенной формы может сильно различаться. Украшение может явиться в виде приятного обобщенного цилиндра, но непривлекательного нагромождения граней. Или наоборот. У одного вида это украшение будет способствовать репродуктивному успеху, а у другого – нет.

Одна из важнейших находок теории сенсорного смещения – то, что в строении сенсорных систем всегда есть элемент эволюционной случайности. А это значит, что нельзя предугадать все возможные реакции на все возможные стимулы, зная лишь функцию, ради выполнения которой сенсорная система появилась. Поэтому новое брачное украшение, возбуждающее сенсорную систему прежде неизвестным способом, может неожиданно дать своему обладателю преимущество в половом отборе. Например, биолог Нэнси Бёрли обнаружила, что если самцу зебровой амадины приклеить на макушку длинные белые перья, он станет очень привлекательным для самок. Слабость самок к белому плюмажу не могла развиться в качестве адаптации, потому что, насколько известно, голова предков зебровых амадин никогда не носила ничего подобного. Эксперимент Бёрли выявил скрытое доселе свойство зрительной системы амадин, которое, видимо, развивалось для других нужд. Мне кажется, что идея о роли эволюционных случайностей в дизайне сенсорных систем – одна из самых интересных и многообещающих идей в теории сенсорного смещения. Она может даже лучше, чем убегающий половой отбор, объяснять непредсказуемое многообразие брачных украшений у разных видов.

От сенсорного воздействия к сексуальной привлекательности

Основная проблема теории сенсорного смещения, как мне кажется, в том, что ответ сенсорной системы на стимуляцию – лишь первый шаг на пути принятия решения о выборе партнера. Завоевать внимание потенциального партнера – это еще не завоевать его сердце. Правда, тем животным, которые живут поодиночке, на отдалении друг от друга, может стоить больших усилий найти себе пару в брачный период. В таком случае особь, которой удастся эффективно воздействовать на сенсорные системы потенциального партнера, может получить репродуктивное преимущество. Песни китов, разносящиеся на сотни миль вокруг, могут помочь двум одиноким великанам найти друг друга. Для многих видов разыскать партнера – любого партнера – гигантская проблема. Чувствительность их сенсорных систем может иметь решающее значение для успеха в поисках партнера, поэтому может сильно влиять на половой отбор.

Для таких высокосоциальных животных, как большинство приматов, найти партнера – не проблема. Многие приматы живут большими группами, которые к тому же регулярно контактируют друг с другом. Возможности для выбора огромны: приматы, можно сказать, избалованы широтой ассортимента. Если критичный момент в выборе партнера не поиск, а сравнение претендентов, аргумент о влиянии строения сенсорных систем выглядит уже не слишком убедительным. Почему потенциальный партнер должен восприниматься как более привлекательный лишь на том основании, что какие-то клетки на низшем сенсорном уровне возбуждаются от его украшений? Если животных было бы так легко привлечь, хищники с приманками встречались бы гораздо чаще.

Интуиция может нам подсказывать, что сильное воздействие на сенсорные системы должно быть сексуально привлекательным, но я сомневаюсь, что этот эффект связан исключительно с сенсорным смещением. Украшения, которые вызывают сильный отклик сенсорных систем, становятся отличными индикаторами приспособленности – это хорошо объясняется с точки зрения адаптивности. Рассмотрим примеры сенсорных смещений, приведенные Майклом Райаном и Энн Кедди-Гектор в важной обзорной статье 1992 года. Ученые заметили, что животные обычно активнее реагируют на крупные, яркие, симметричные украшения. Если же речь идет о звуковых сигналах для привлечения партнеров – например, брачных песнях, – наибольший отклик вызывают громкие, низкие, часто повторяющиеся звуки, а также затейливые мелодии. Эти различия в реакции животных как раз таки можно списать на влияние строения сенсорных систем. Но вот вопрос: эволюционировали ли сенсорные системы именно ради помощи в выборе подходящего партнера? Крупные, здоровые, сытые, умные особи могут позволить себе содержать большие, яркие и симметричные украшения или же издавать громкие, низкие, частые, разнообразные звуки. Насколько мне известно, не бывает таких сенсорных смещений, которые побуждали бы животных выбирать партнеров более мелких, болезненных, вялых и глупых, чем в среднем по популяции. Сенсорные смещения обычно работают так же, как адаптивный механизм принятия решений, сформировавшийся специально для выбора партнера. Сенсорные смещения не обязаны исходно предназначаться эволюцией для выбора партнера, но такую возможность отбрасывать нельзя.

Многие брачные украшения могут казаться тривиальными инструментами для игры на чувствах, не несущими никакого иного смысла. Это спецэффекты, фейерверки, елейные речи, масленые взгляды и много-много манипулятивной рекламы. Но, может, нам стоит немного больше доверять тем, кому все это адресовано? То, что кажется сенсорным смещением в пользу аутсайдеров, на самом деле может быть скрытой адаптивной логикой обладателя сенсорных систем.

Играть на чувствах или рекламировать приспособленность?

Если бы сенсорные смещения заставляли животных предпочитать менее приспособленных партнеров более приспособленным, они, подозреваю, быстро отсеивались бы в ходе отбора. Маловероятно, чтобы украшения могли сохраняться только за счет сенсорного смещения, не неся при этом никакой информации о приспособленности. Эта идея наделяет слишком большими эволюционными полномочиями самцов, которые выращивают украшения, и слишком малыми – самок, которые вырабатывают механизмы восприятия и оценки этих украшений. Выбирающие партнера животные не заинтересованы в том, чтобы бессмысленный декор обманывал их чувства. Те индикаторы приспособленности, которые сильнее других возбуждают чувства, могут нравиться больше, но ведь никто не будет ставить сенсорное воздействие выше информации о приспособленности.

Во многих случаях теория сенсорного смещения и теория индикаторов приспособленности совсем не противоречат друг другу. На самом деле это два взаимодополняющих взгляда на половой отбор. Теория сенсорного смещения подчеркивает, что выбор партнера зависит от возможностей восприятия, и когда в ходе эволюции появляются новые возможности, открывается путь для развития новых видов украшений. Так, с появлением глаз открылись перспективы для визуальных украшений. Птицы, обзаведясь ушами, научились исполнять брачные песни. И, быть может, когда наши предки овладели языком, у полового отбора появилась возможность поддерживать все более сложные мысли и чувства, которые только можно передать с помощью языка.

Искатели удовольствий

Биологи Тим Гилфорд и Мариан Стэмп Докинз считали, что теория сенсорного смещения применима не только к органам чувств, но и к психике. По их мнению, у животных есть разнообразные “психологические смещения”, которые тоже могут участвовать в эволюции брачных украшений и сигналов. Любая особенность нервной системы, которая определяет реакцию животного на сигналы, может влиять и на эволюцию сигналов. Помимо сенсорных могут существовать когнитивные и эмоциональные смещения, а также смещения, связанные с памятью, вниманием, суждениями и удовольствием. В формировании такого сложного брачного поведения, как у нас, эти типы смещений могут играть более важную роль, чем сенсорные.

Например, мы можем представить разум в виде сформировавшейся в ходе полового отбора развлекательной системы, которая работает не только за счет наших сенсорных смещений, но и за счет нашей жажды удовольствий. Рассмотрим два гипотетических вида животных. Первому виду эволюция вмонтировала в мозг специальные нейронные цепи, отвечающие за выбор партнера. Эти животные выбирают пару из нескольких доступных особей. Они запоминают телесные украшения и особенности брачного поведения всех претендентов, сравнивают их, используя некий алгоритм принятия решений, и спариваются с одним из кандидатов. Чужие украшения для таких животных имеют большое значение, но не доставляют им никакого удовольствия. Эти животные не восхищаются украшениями, а просто автоматически регистрируют их качество. Никаких гедонистических переживаний – только бизнес. Удачный партнер не приносит им наслаждения – только качественные гены. Назовем таких животных “холодными селекторами”. Я подозреваю, что именно так действует большинство насекомых.

Второй вид – “горячие селекторы”. Поведение этих животных внешне может не отличаться от поведения “холодных селекторов”, но их переживания совсем иные. Такие животные выбирают партнера, руководствуясь субъективным ощущением удовольствия. Когда привлекательная особь исполняет перед горячим селектором чарующий брачный танец, он испытывает сложную гамму чувств, в числе которых эстетическое наслаждение, любопытство, теплота, счастье, благоговение, обожание, вожделение. Выбор партнера напрямую зависит от этих чувств. Чем сильнее удовольствие, которое приносит потенциальный партнер, тем с большей вероятностью будет выбран именно он.

Из этого описания мы можем понять, что для внешнего наблюдателя холодные и горячие селекторы неразличимы. Но все же есть одно ключевое различие, которое можно увидеть извне и которое может влиять на эволюцию посредством полового отбора. Предположим, что у горячего селектора при выборе партнера активируется система удовольствия, которая работает и при выполнении других задач, связанных с выживанием и размножением. В мозг такого животного встроен своеобразный измеритель удовольствия, которым может быть, ну скажем, изменение уровня циркулирующих в нервной системе эндорфинов. Наслаждение от вида привлекательной особи субъективно переживается горячим селектором так же, как наслаждение от вкусной пищи, успешного спасения от страшного хищника, созерцания подходящего ландшафта, наблюдения за благополучным развитием собственных детей – словом, от чего угодно, способствующего выживанию или размножению. Горячий селектор принимает все решения, сверяясь с показаниями своего измерителя удовольствия.

В краткосрочной перспективе холодные и горячие селекторы будут вести себя одинаково и выбирать одних и тех же партнеров. Но в долгосрочной перспективе эволюционные пути видов с разными стратегиями могут разойтись, поскольку такие виды будут по-разному реагировать на новые элементы брачного поведения. Представим, что у одного самца возникла мутация, из-за которой он приобрел склонность делиться с самками качественной едой. Самка – холодный селектор может съесть предложенную пищу, но это никак не повлияет на ее решение при выборе партнера, поскольку система в ее мозге, отвечающая за обработку информации о пище, отделена от той, которая отвечает за выбор партнера. У этих систем нет общего языка – языка удовольствия. Щедрый мутант не получит репродуктивного преимущества, и склонность делиться едой, скорее всего, сгинет вместе с ним. (На самом деле у самок многих видов эволюционно выработалась благосклонность к самцам, которые ухаживают “не с пустыми руками” – подносят съедобные дары. Здесь я говорю о том, что холодные селекторши автоматически не должны были захотеть спариться с первым поколением самцов, предлагающих еду.)

Если та же самая мутация возникнет у горячих селекторов, реакция самок будет намного позитивнее. Мутант будет давать самке пищу, поэтому в его компании она будет получать больше удовольствия. Партнера такая самка выбирает, ориентируясь на показания измерителя удовольствия, а значит, она отдаст предпочтение щедрому мутанту. Он немедленно получит репродуктивное преимущество перед конкурентами. Ген, отвечающий за склонность делиться едой, распространится по популяции, поскольку он дарит удовольствие, а удовольствие напрямую влияет на выбор партнера. Горячие селекторы с тем же успехом могут поддержать любую новинку в брачном поведении, которая защитит от хищников, приведет на изобильную территорию, поможет преуспеть уже рожденным детям – что угодно, что доставляет удовольствие.

Зачем вообще обзаводиться измерителем удовольствия? Я думаю, что главный плюс общей, то есть централизованной, системы удовольствия в том, что она упрощает обучение. Она позволяет использовать один и тот же принцип – принцип вознаграждения – для обучения в абсолютно разных ситуациях. Если животное испытывает удовольствие, когда ест, это удовольствие может стать подкреплением поведения, оказавшегося эффективным при поиске пищи, – иными словами, оно может закрепить успешную пищедобывающую стратегию. Если животное испытывает удовольствие от копуляции, это чувство может стать подкреплением успешной стратегии выбора партнера. Проектировщики роботизированных систем управления пришли к выводу, что “умным” роботам необходима возможность обучения с положительной обратной связью – то есть с подкреплением. Более того, специалист по искусственному интеллекту Пэтти Мэйс утверждает, что в выборе предпочтительных решений из множества приоритетных централизованная система удовольствия может помочь роботу ранжировать приоритеты. То есть удовольствие помогает решать проблемы обучения с подкреплением и выбора приоритетов.

Строгий приверженец теории сенсорного смещения может отметить, что подобного рода система удовольствия делает горячего селектора уязвимым для сексуальной эксплуатации. В брачном поведении будут возникать элементы, направленные исключительно на возбуждение центров удовольствия. Получается, горячие селекторы будут стремиться спариваться с манипуляторами. Звучит не слишком вдохновляюще. Но так ли это плохо на самом деле? Субъективно для горячих селекторов это не может быть чем-то дурным, ведь активация центров удовольствия – это по определению хорошо и приятно. Если понимать удовольствие в широком смысле – как ощущение, рождаемое и полным желудком, и полной жизнью, – то иного субъективного опыта живое существо не может и желать. Для утилитаристов, грезящих о величайшем счастье для максимального числа людей, половой отбор, движимый удовольствием, – мечта, воплощенная в реальность.

Но главный вопрос – несут ли горячие селекторы какие-нибудь эволюционные убытки из-за ухаживаний, направленных на доставление удовольствия? Если бы несли, они перестали бы использовать удовольствие как ориентир при выборе партнера. Но удовольствие, в отличие от сенсорных смещений, не может возникать по случайным причинам. Система удовольствия у животных появилась не просто так: ее смысл в том, чтобы сподвигнуть животных делать то, что улучшит их перспективы в отношении выживания и размножения. Потребление пищи приносит нам удовольствие, потому что наши тела нуждаются в энергии. Столкновение с хищниками обычно не приносит нам удовольствия, потому что хищники хотят нас убить. Если система удовольствия горячего селектора правильно откалибрована, любое приятное для него ухаживание должно каким-то образом способствовать повышению его приспособленности. Система удовольствия в таких условиях эволюционно выгодна и не связана с какими-то издержками.

Есть еще одна возможная проблема: ухаживания, доставляющие удовольствие, могут быть не лучшими индикаторами приспособленности. Есть опасность, что горячий селектор будет предпочитать удовольствие хорошим генам. Если качество генов имеет большое значение и если удовольствие от ухаживаний не коррелирует с качеством генов ухажера, горячим селекторам следовало бы обзавестись защитным барьером между системой удовольствия и системой выбора партнера. Но мне кажется, что в большинстве случаев в такой защите нет необходимости. Вспомните базовые требования к признаку – индикатору приспособленности: во-первых, особи должны различаться по этому признаку так, чтобы разница была заметна другим особям; во-вторых, признак должен быть достаточно дорогостоящим, чтобы особи с низкой приспособленностью не могли его “подделать”. Системы удовольствия развивались в первую очередь как системы дифференцировки, высокочувствительные к различиям, поэтому сравнение перспективности потенциальных половых партнеров не должно быть для них сложной задачей.

Насколько это затратно – дарить удовольствие? Если это чувство возникает от получения чего-то полезного, заметно повышающего приспособленность, – пищи, убежища, защиты, доступа к благодатной территории, – то на такой подарок придется сильно потратиться. Если источник удовольствия – умелый груминг, интересная беседа, заботливая прелюдия или продолжительный половой акт, – то расходовать придется время и энергию, причем и на получение необходимых навыков тоже. Доставлять удовольствие вообще труднее, чем эксплуатировать сенсорные смещения, поскольку удовольствие должно проникать в мозг гораздо глубже. Поэтому ухаживания, доставляющие удовольствие, вероятно, даже более надежный индикатор приспособленности, чем ухаживания, просто возбуждающие органы чувств.

Доставление удовольствия сильно отличается от сенсорной эксплуатации. Это в первую очередь приятнее для объекта ухаживания и гораздо эффективнее в отношении оценки полученных благ и приспособленности ухажера. Горячие селекторы, для которых удовольствие – главное мерило при выборе партнера, в эволюционном плане ничуть не уязвимей холодных селекторов. Напротив – их положение гораздо лучше: подхваченные половым отбором, они отправятся туда, где их ждут еще неизведанные удовольствия.

Декоративный разум

Из первой главы мы узнали, что традиционные теории рассматривали человеческий разум как набор инструментов для выживания. Самые популярные метафоры работы мозга пришли из техники и военного дела. Когнитивисты считают разум компьютером для обработки информации. Многие эволюционные психологи видят в нем нечто вроде швейцарского армейского ножа – многофункциональное приспособление с отдельными ментальными инструментами для решения разных адаптивных задач. Часть приматологов представляет разум как Центр макиавеллиевского интеллекта, организованный для проворачивания тайных операций.

Но аргументы из обсуждения теории сенсорных смещений и принципа удовольствия должны заставить нас усомниться в справедливости любого из перечисленных взглядов. Возможно, правильнее будет рассматривать человеческий мозг как развлекательную систему, которая сформировалась для того, чтобы стимулировать мозг других людей, мозг, который – так случилось – оснащен и сенсорными смещениями, и системой удовольствия. С позиции психологии можно говорить, что наш мозг развился ради воплощения в нем набора психологических предпочтений наших предков. Их предпочтения не ограничивались поверхностными деталями вроде радужной окраски павлиньего хвоста – среди этих предпочтений должны были быть те, благодаря которым мы научились предпочитать компанию одних своих сородичей компании других. Предпочтения могли быть социальными, интеллектуальными, моральными, а вовсе не только сенсорными.

Теория декоративного разума (разума как украшения) подталкивает к совсем другим метафорам – скорее из индустрии развлечений, чем из будней военно-промышленного комплекса. Разум как парк развлечений. Разум как богатый спецэффектами фантастический фильм. Или как романтическая комедия. Как номер для новобрачных в пятизвездочном отеле Лас-Вегаса. Разум как ночной клуб, кунсткамера, мистическая новелла, компьютерная стратегия, барочный кафедральный собор, люксовый круизный лайнер… Ну, вы поняли.

Гордые своей серьезностью психологи, пожалуй, скажут, что эти метафоры глупы и бессмысленны. Они не сомневаются, что мозг – это компьютер для обработки информации. Ну да, сейчас это сравнение понятно, но в 1970-м компьютерная метафора разума была лишь одной из многих. Она была лишь немногим лучше фрейдовской метафоры разума как гидравлической системы жидкого либидо или метафоры Джона Локка – разума как tabula rasa[34]. Сравнение разума с компьютером было полезно тем, что ученые сфокусировали внимание на выяснении вопросов, как ум справляется с решением многочисленных перцептивных и когнитивных задач. Когнитивная наука и выросла именно из таких вопросов.

Однако компьютерная метафора разума отвлекает внимание от вопросов эволюции, индивидуальных различий, мотивации, эмоций, креативности, социальных взаимодействий, сексуальности, семейной жизни, культуры, статуса, денег, власти, рождения, взросления, болезни, безумия и смерти. Эта метафора кажется замечательной – если игнорировать большую часть человеческой жизни. Компьютеры – это приборы, созданные человеком для удовлетворения собственных потребностей – например, для увеличения стоимости акций “Майкрософт”. Это не самостоятельные сущности, в ходе эволюции приспособившиеся выживать и размножаться. По этой причине компьютерная метафора почти бессильна помочь психологам выявить умственные адаптации, появившиеся в результате естественного и полового отборов. Обработку информации нельзя считать биологической функцией в строгом смысле: это лишь тень намека на абрис огромного репертуара возможных биологических функций. В эволюционном плане компьютерная метафора разума абсолютно агностична, поэтому бессмысленно делать ее отправной точкой эволюционной психологии. Метафора разума как развлекательной системы, выстроенной половым отбором, как минимум называет селективные факторы, которые могли сформировать наш ум.

Развлекательная метафора разума, очевидно, предполагает некоторое сходство ума человека с индустрией развлечений. Ум должен быть открытым для дел, а его интерьер должен казаться чистым, безопасным и гостеприимным. Необходимо, чтобы к нему вели удобные для пользователей маршруты. Нужна хорошая реклама. Ум должен предлагать мир, полный стимуляций, идей, приключений, взаимодействий и новизны, – тот мир, что так сильно контрастирует с обыденной жизнью, где правят скука, изнурительный труд и тревожная неопределенность. Необходимо, чтобы ум занял правильную рыночную нишу и чутко реагировал на изменения потребительских вкусов. Ум тщательно скрывает, в каких ужасных условиях приходится работать его персоналу (голодным до энергии мозговым сетям), чтобы предложить посетителям предупредительный и улыбчивый сервис. Почти как в антиутопии из романа “Машина времени” Герберта Уэллса: праздные идеи – элои – обитают на поверхности сознания, а напряженные когнитивные процессы – морлоки – заточены глубоко под поверхностью.

Если теория декоративного разума хотя бы отчасти верна, тогда получается, что мы долгое время неправильно понимали требования эволюции к человеческому уму. В индустрии развлечений совсем другие законы, чем на войне. Еще Дарвин заметил, что половой отбор работает не по принципу выживания наиболее приспособленных. Критерии успеха, стратегии, позволяющие его добиться, ресурсы, способы ведения борьбы – по всем этим пунктам половой и естественный отборы сильно различаются.

С точки зрения военного дела Голливуд – это полный провал. Ему не удалось ни присоединить к себе долину Сан-Фернандо, ни завоевать Санта-Монику, ни разбомбить Санта-Барбару, ни заключить тайный союз с Тихуаной. Его постоянная армия – лишь несколько сотен охранников киностудий, у него нет ни военно-морского флота, ни военно-воздушных сил. Люди там недисциплинированны, тщеславны, мягкотелы и склонны к фантазиям. Они вечно витают в облаках. Таким воинам как до неба далеко и до спартанцев, и до монголов, и до британцев из Специальной авиадесантной службы. С этим всем, конечно, не поспоришь, только вот мы упустили самое главное. Если человеческий разум – это развлекательная система наподобие Голливуда, многие его качества, кажущиеся в военном отношении позорными слабостями, на самом деле могут оказаться его величайшей силой. Неуемная фантазия голливудских режиссеров и сценаристов не подрывает конкурентоспособности киностудий, а напротив, вызывает восторг и привлекает все новых почитателей. Избегание физических конфликтов позволяет тихо и целенаправленно накапливать огромные ресурсы и опыт, позволяющие создавать все более и более впечатляющие шоу. Предпочтение красоты силе, вымысла – фактам, драматического накала – связности сюжета: все это отражает вкусы большинства, а ублажение большинства – это то, чем живет Голливуд. Баснословные рекламные бюджеты, дорогостоящие церемонии награждения, роскошная жизнь напоказ… Но это не просто бессмысленное расточительство – это часть шоу. Одержимость прихотями и модой – это не результат порабощения навязчивыми мемами, а стратегическое присвоение культурных идей ради продвижения собственных продуктов.

Прибыль для Голливуда важнее всего, и то, что непременно озадачило бы Чингисхана, для аналитиков индустрии развлечений ясно как белый день: они отлично понимают, как эффективнее всего получить прибыль. Чтобы понять происхождение человеческого разума, мы должны помнить, что для эволюции важнее всего репродуктивный успех. Разум как военный командный центр или швейцарский нож не слишком эффективен. Гораздо большую ценность он имеет в качестве развлекательной системы для стимуляции мозга других людей, и теория разума как украшения в полной мере отражает эту идею.

Пространство всех возможных стимуляций

Развлекательную индустрию можно рассматривать как инструмент для исследования всех возможных вариантов стимуляции, способных возбудить мозг современного человека. Каждый фильм, каждая книга, каждая картина, каждый музыкальный диск, каждая компьютерная игра – все это представляет собой набор стимулов, которые или будут действовать, или не будут. С человеческим мозгом в этом смысле довольно трудно иметь дело: на одни стимулы он отвечает намного сильнее, намного позитивнее, чем на другие. Никто не может точно знать заранее, какой вид стимуляции окажется эффективным, но предположения все-таки делать можно. Если бы эволюционные психологи вроде меня могли предвидеть, какая именно стимуляция возбудит мозг оптимальным образом, в Голливуде нас бы уже с распростертыми объятиями принимали на высокооплачиваемые должности консультантов развлекательной индустрии. Но,увы, в этом деле мы не намного превзошли среднестатического кинопродюсера. Да, у нас есть общее представление о том, как человек должен реагировать на стимулы, которые были привычными для наших предков. Но мы не можем безошибочно предсказать реакцию мозга на каждый новый вид стимуляции. Современная культура – это совместная грандиозная попытка очертить границы спектра всех возможных видов стимуляции, чтобы найти новые способы выжать удовольствие из нашего мозга.

Теория декоративного разума предполагает, что эволюция человека, подобно индустрии развлечений, постоянно нащупывает те виды стимуляции, которые обещают принести продюсеру неплохую прибыль. Половой отбор исследует пространство всех возможных стимулов, проникая в мозг получателя и определяя, какие из стимулов вызывают положительную реакцию. Эволюция в ходе полового отбора бороздит мозги каждого биологического вида в поисках способов получения взаимного удовольствия и взаимной репродуктивной выгоды.

Представим, что некий вид попал в следующую утопическую эволюционную ситуацию. Вместо соревнования самцов в доминантности и качестве брачных демонстраций основой полового отбора у этого вида становится взаимный выбор по критерию обоюдного удовольствия. Самцы, способные доставить самке максимальное наслаждение, – самые привлекательные партнеры, поэтому гены, обеспечивающие способность доставлять сильное удовольствие, передаются следующему поколению – как дочерям, так и сыновьям. Аналогично те самки, которые способны лучше прочих ублажить самца, приобретают репродуктивное преимущество: они пользуются успехом у самцов и передают потомству гены своих способностей. Каждое поколение и доставляет, и получает больше удовольствия, чем предыдущее. Вид устремляется по эволюционному серпантину ввысь, к вершинам наслаждения, оставляя позади гены непривлекательности, черствости, невнимательности и убогих прелюдий.

Но если бы! Проблема такого взаимного выбора по обоюдному удовольствию состоит в том, что плохие гены при этом въезжают в следующие поколения “зайцами”. Взаимный выбор предполагает, что особи как бы сортируются на брачном рынке. В качестве мысленного эксперимента представим на секунду, что особи исключительно моногамны. Самка, которая лучше всех умеет доставлять удовольствие, образует пару с таким же самцом. Пожелания к партнеру, таким образом, удовлетворены у обоих, они живут в наслаждении и производят на свет детей, которые будут дарить наслаждение другим. Но беда в том, что их конкуренты не желают сдаваться и тихо умирать, оконфузившись неполноценной прелюдией. Умеренно приятные самки образуют пары с умеренно приятными самцами: они друг для друга – лучший из доступных вариантов на брачном рынке. И даже пренеприятнейшие самки спариваются – с такими же самцами, потому что единственная альтернатива для них – одиночество. При прочих равных условиях заведут детей все. И если этот вид абсолютно моногамен, то гены способности доставлять удовольствие не будут давать никакого репродуктивного преимущества по сравнению с генами таланта вгонять партнера в смертную тоску.

Такая схема взаимного выбора определит, какие особи будут друг с другом спариваться, но не обеспечит постепенного повышения общего уровня удовольствия в череде поколений. Если животные решат выбирать друг друга таким образом, настоящего полового отбора, по сути, и не будет. Гены будут лишь перетасовываться, но не отсеиваться. Эволюция замрет. В условиях моногамии взаимный выбор по обоюдному удовольствию – это псевдоотбор. Он выглядит как половой отбор, но в отличие от него не меняет гены.

Одного удовольствия недостаточно. Нужна или более высокая, чем при моногамии, конкуренция за партнеров, или какая-то связь между половым отбором по силе увеселения и другими разновидностями полового отбора. Теория декоративного разума ничего не говорит о том, как взаимодействует мозг в роли продюсера развлекательных программ и мозг в роли их потребителя. Однако нужно помнить о возможности эффектов убегания: потребители развлечений могут становиться все более и более требовательными. Кроме того, эта теория не учитывает проблему скуки потребителя. За время, достаточное для эволюции, потребители легко могут потерять интерес к бесполезной стимуляции. Они без сожалений покинут парк развлечений полового отбора, если плоды заключаемых там союзов не будут обладать высокой генетической ценностью. В современной человеческой культуре с потребителем зачастую обращаются как с пассивным объектом, стабильные вкусы которого легко эксплуатировать. Но в масштабах эволюции потребители развлечений могут развиваться так же быстро, как и производители. Никто из них не получает фору. Чтобы понять, почему закрепляются и распространяются те или иные брачные украшения, нужно совместить теорию декоративного разума с теорией индикаторов приспособленности.

Собирая фрагменты воедино

У теории сенсорных смещений как движущей силы эволюции декора примерно столько же сильных и слабых сторон, как у теории убегающего мозга или теории здорового мозга. Вероятно, чтобы понять происхождение человека, нужно объединить все три точки зрения. Я бы не уделил целую главу убеганию, если бы не считал, что этот процесс очень важен для объяснения нестабильных расхождений в брачном поведении между разными видами гоминид и обезьян. Отводить целую главу обсуждению индикаторов приспособленности я бы тоже не стал, если бы не думал, что селекция по рекламе качества генов играла значимую роль в эволюции разума. И о сенсорных смещениях, развлечениях и удовольствии я так не распространялся бы, если бы не верил, что, выбирая партнеров, наши предки – вернее, причуды их психики – предопределили наши сегодняшние психологические черты.

Позднее, когда мы доберемся до обсуждения конкретных человеческих атрибутов, таких как язык и творчество, я буду освещать их со всех трех позиций. Иногда биологи противопоставляют теории убегания, индикаторов приспособленности и сенсорного смещения так, будто это взаимоисключающие модели полового отбора. Споры о том, какая из теорий верна, в каком-то смысле были даже полезны: они способствовали возрождению теории полового отбора, – но сейчас, как мне кажется, в пользу каждой из теорий набралось достаточно аргументов, чтобы признать, что они описывают процессы, которые накладываются друг на друга. Иными словами, они описывают разные аспекты полового отбора, а не его конкурирующие модели. Все эти процессы реально происходят в природе.

Убегание точно происходит, потому что предпочтения к определенным украшениям и сами украшения действительно генетически связываются. Убегание помогает объяснить происхождение тех свойств человеческого разума, которые избыточны, необычны, привлекательны и бесполезны для выживания, а также ответить на вопрос, почему эти признаки появились в нашей линии, а у других крупных обезьян – нет. Убегание присуще половому отбору: оно либо происходит, либо только что закончилось, либо вот-вот начнется. Во многом именно убегание обеспечивает мощь, скорость и непредсказуемость полового отбора.

Брачные украшения действительно в ходе эволюции становятся дороже и зависимее от состояния, чтобы превратиться в качественные индикаторы приспособленности. Индикаторная теория объясняет, почему некоторые украшения сохраняются в длинной череде поколений, вместо того чтобы исчезнуть, как временный эффект убегания. Эта функция брачных украшений играет ключевую роль в определении направления полового отбора: она объясняет, почему животные, как правило, предпочитают большие хвосты маленьким, громкие призывы – шепоту, удобные территории – неудобным, победителей – неудачникам, здоровье – болезни, а интеллект – глупости.

В природе сенсорные смещения действительно влияют на то, в какую сторону с наибольшей вероятностью пойдет убегание, и на то, какие признаки вероятнее всего станут индикаторами приспособленности. Половой отбор в пользу развлекательности и доставления удовольствия объясняет, почему так часто украшения – например, человеческий разум – оказываются приятными и занимательными. Сенсорные смещения акцентируют роль ощущений, восприятия, познания и эмоций в половом отборе.

Как связаны украшения и индикаторы

В формировании любого признака, который развился в ходе полового отбора, участвовало, скорее всего, сразу несколько факторов: убегание, давление отбора в сторону рекламирования приспособленности и психологические предпочтения. По-видимому, большинство таких признаков служит одновременно и украшениями, и индикаторами. Одни элементы их дизайна развивались для предоставления труднофальсифицируемой информации о приспособленности, другие закреплялись потому, что оказывались волнующими и развлекательными. Чтобы рассматривать человеческий разум как набор признаков, развившихся в ходе полового отбора, мы должны представлять, как вообще декоративная и индикационная функции могут уживаться в одном признаке.

Индикатор должен в точности отражать некий показатель. Но это требование подчиняет себе не все элементы строения индикатора: всегда остаются те, которые могут свободно меняться. Точно измерит скорость автомобиля практически любой спидометр, но существуют сотни вариантов дизайна этих приборов для разных марок и моделей машин. Все наручные часы показывают время, но и их дизайн может разниться во всех возможных деталях в зависимости от вкусов изготовителей и потребителей. Если время, скорость и другие измеряемые величины определяются более или менее однозначно, дизайн индикаторов может свободно меняться, следуя эстетическим капризам и эксплуатируя всяческие излишества орнаментального стиля.

На самом деле, принцип гандикапа делает признаки, подверженные действию полового отбора, несколько менее свободными в самовыражении, чем дизайн часов. У фирмы “Ролекс” нет никакого резона вводить пользователей в заблуждение относительно времени суток. У животных же есть мотив обманывать потенциальных партнеров, демонстрируя более высокую, чем на самом деле, приспособленность. Пожалуй, более подходящей аналогией для признаков, на которые действует половой отбор, будут не часы, а монеты. Нумизматам отлично знакомы два требования к удачной монете: ее должно быть трудно подделать (жесткость этого требования повышается с увеличением стоимости монеты) и она должна быть приятной на вид и на ощупь. Монеты показывают стоимость так же, как часы показывают время. Но подделывать монеты гораздо соблазнительнее, чем подделывать часы.

Фальшивомонетничество стало проблемой уже в 560 году до н. э., как только царь Лидии Крёз ввел первую настоящую официальную монетную систему (выпускаемые правительством литые диски стандартного веса, состава и гарантированной стоимости). Чтобы бороться с подделками, власти стали производить монеты в соответствии с принципом гандикапа. Они придавали монетам такие качества, которые небогатый фальшивомонетчик просто не мог бы воссоздать из-за дороговизны. В древности обычно было достаточно изготавливать монеты с железной чеканкой, которую было трудно воспроизвести. К XVII веку правительства, чтобы сдерживать вал подделок, были вынуждены вкладываться в специальное оборудование: прокатные станы, калибровочные штампы, штамповочные прессы. Современные принципы чеканки монет – четкое воспроизведение размеров и дизайна, стандартный вес, легко определяемый сплав – были разработаны для того, чтобы сделать монеты точными индикаторами собственной стоимости.

И все же оставался огромный простор для видоизменения монет в декоративных целях. Многообразие декора – вот что делает монеты такими интересными для нумизматов. А половой отбор обеспечивает восхитительное многообразие живых организмов. В Древней Греции все монеты производились из одного и того же сплава драгоценных металлов и имели общий базовый дизайн, но их декоративные детали отличались в зависимости от полиса, где эти монеты чеканили. На афинских монетах были выгравированы совы, на эфесских – пчелы, в Абдерах монеты украшали изображением грифона, в Олимпии – орла Зевса, в Леонтинах – льва, в Кноссе – Минотавра, на острове Мелос – айвы, в Дамастие – серебряной кирки, в Наксосе – винограда. Сицилийская декадрахма, выпущенная в 480 году до н. э., должна была в точности отражать свою стоимость, но это никак не мешало ей обзавестись чудным декором: триумфальной колесницей над убегающим львом (который символизировал недавно завоеванный Карфаген) – на одной стороне монеты, а нимфой Аретузой – на другой. (В древнегреческой мифологии Аретуза – водная нимфа, которая спаслась от нежелательного сексуального внимания речного бога Алфея, попросив Артемиду превратить ее в родник, – и этим показала эволюционно контрпродуктивный способ осуществления женского выбора.) Через несколько лет после изобретения монетной системы греческие полисы уже не только боролись с подделками, но и соревновались в красоте выпускаемых монет. Было всего несколько принципов обеспечения гарантированной стоимости монет, но бессчетное число способов их декорирования.

В монетном деле, как и в половом отборе, действуют не только экономические, но и эстетические принципы. В то время как экономические принципы, обеспечивающие индикацию стоимости, способствуют единообразию монет, эстетические принципы открывают огромный простор для творчества, допускают бесконечное множество вариантов. Чтобы понять, почему монета выглядит именно так, а не иначе, недостаточно иметь представление о базовых требованиях к деньгам (долговечность, делимость, портативность) или о конкретных принципах защиты монет от подделки (стандартный размер, вес, состав и дизайн). Помимо этого необходимо знать эстетические “предписания” – от универсальных требований, диктуемых строением наших глаз и рук, до требований, связанных с исторически сложившимися в каждой культуре системами символов. То же самое относится к признакам, на которые действует половой отбор: надо понимать, как одни свойства отражают приспособленность животного и как другие развились в качестве эстетически приятных украшений лишь потому, что оказались способными возбуждать органы чувств и мозг особей противоположного пола. Редко удается объяснить все детали монеты исключительно принципами защиты от подделок, и почти никогда нельзя объяснить все детали признака, развившегося в ходе полового отбора, одним принципом гандикапа – всегда есть какая-то гибкая эстетическая составляющая.

В половом отборе те признаки, которые начинают “карьеру” как индикаторы приспособленности, со временем обрастают более сложным декором – отчасти потому, что на них налагают определенные эстетические обязательства сенсорные предпочтения противоположного пола. Верно и обратное: те признаки, которые появились в результате убегания как чистые украшения, в ходе эволюции часто приобретают функцию индикаторов приспособленности – поскольку такие вычурные безделушки довольно дорого и сложно содержать. Вероятно, все опекаемые половым отбором признаки, которые сохраняются как минимум у нескольких сотен поколений, служат одновременно и украшениями, и индикаторами. Изначально у таких признаков могла быть только одна основная функция, но затем они “дорожали” до уровня надежных индикаторов приспособленности либо наращивали эстетическую составляющую, которая позволяла им стимулировать сенсорные системы противоположного пола так, что это нельзя уже было свести к простой демонстрации приспособленности.

Запутанные отношения между индикаторами и украшениями, разные варианты их перекрывания, не должны давать нам повод запутаться в самой теории полового отбора. Принцип гандикапа Захави довольно сильно отличается от фишеровского убегания, но эти процессы часто протекают совместно, и не стоит слишком утруждать себя попытками четко разделить все признаки на индикаторы и украшения. В поисках ответов на вопросы эволюции имеет смысл рассматривать каждый признак через линзы разных аспектов полового отбора – под разными углами и с разного расстояния. Принцип индикаторов приспособленности хорошо объясняет, почему у представителей одного вида настолько похожие брачные предпочтения: например, все павы любят павлинов с большими, симметричными, яркими хвостами, покрытыми множеством глазообразных пятен. Взгляд через эту же линзу позволяет понять, почему для вкусов животных любого вида характерны перфекционизм и консерватизм. Кроме того, теория индикаторов приспособленности объясняет, почему крупные долгоживущие животные не выродились из-за непосильного груза вредоносных мутаций. Теория украшений, в свою очередь, отлично объясняет, почему у разных видов вырабатываются настолько разные вкусы: например, павлиньи хвосты, которые так привлекают пав, совсем не возбуждают индюшек или самок альбатроса. Эта же теория объясняет огромное многообразие половых предпочтений, характерных для разных видов в разные моменты их эволюции, и отвечает на вопрос, почему живые организмы с половым размножением разделились на миллионы разных видов.

Кроме того, используя линзу декоративности, удобнее всего оценивать роль эволюционных случайностей в формировании признаков, привлекательных для противоположного пола, – так же как и роль исторических случайностей в формировании облика монет. Когда царь Крёз ввел официальную монетную систему, было несложно предсказать, что многие полисы древнего Средиземноморья заимствуют это нововведение, сделают монеты менее уязвимыми для фальсификации и как-нибудь их украсят. Но было просто невозможно предсказать, что искусство гравировки монет достигнет расцвета именно в Сиракузах V века до н. э., на острове Сицилия: с равной вероятностью это могло случиться в другое время и в другом месте – в Карфагене, на Крите, в Афинах… Но не случилось.

То же и с плодами полового отбора. Когда животные с половым размножением приобрели способность выбирать партнеров, было вполне предсказуемо, что каждый вид обзаведется каким-нибудь индикатором приспособленности – это могла быть какая-нибудь дорогостоящая гипертрофированная часть тела либо затратный ритуал ухаживания. Но было невозможно предсказать, что такое брачное поведение достигнет наивысшего уровня сложности именно через 535 миллионов лет после Кембрийского взрыва (лавинообразного увеличения многообразия многоклеточных животных) и именно у нашего вида прямоходящих обезьян. Невозможно было предсказать, что брачное поведение примет именно такую форму – беседы с использованием условных акустических сигналов (слов), собранных в трехсекундные серии (предложения) в соответствии с рекурсивными[35] синтаксическими правилами. Вероятно, на нашем месте могли оказаться осьминоги, динозавры, дельфины. Возможно, это должно было рано или поздно случиться с любым из видов социальных животных, обладающих крупным мозгом. Если отмотать эволюцию назад и запустить снова, человеческий разум может и не появиться, потому что половой отбор в линии приматов в силу разных случайностей пойдет по другому маршруту. Но я подозреваю, что при любой попытке переиграть эволюцию Земли половой отбор рано или поздно обнаружит, что развитый ум, подобный нашему, может служить и хорошим брачным украшением, и индикатором приспособленности.

Половой отбор, естественный отбор и новшества

Взаимодействием трех основных процессов полового отбора можно объяснить происхождение брачных украшений. Реже рассматривается вопрос о том, как эти процессы могут взаимодействовать с естественным отбором на выживание, порождая эволюционные новшества. Чтобы понять суть отдельного новшества, в том числе человеческого разума, полезно разобраться, какую роль может играть выбор партнера в появлении эволюционных новшеств в целом.

История жизни на Земле размечена вехами главных эволюционных новшеств – появлением ДНК, хромосом, клеточного ядра, многоклеточных организмов и мозга. Классические примеры эволюционных новшеств средней важности – это ноги, глаза, перья, яйца, плацента, цветок. Гораздо чаще появляются мелкие новшества, отличающие один вид от другого. Эти микроновшества обычно не значительнее особенностей брачного зова или необычной формы пениса.

Крупные эволюционные новшества дают той линии животных, у которых появляются, преимущество в освоении новых ниш. Это приводит к вспышке биоразнообразия, которая называется “адаптивная радиация”. Вид, который первым освоил выкармливание детенышей молоком, в конечном счете стал прародителем всех 4000 видов млекопитающих. Первая прямоходящая обезьяна дала начало примерно дюжине видов гоминид, включая нас. Все крупные группы живых организмов, такие как царства и типы, своим существованием обязаны какому-нибудь крупному новшеству. Группы рангом пониже (класс, порядок) возникли благодаря новшествам умеренной важности, ну а разные виды отличаются друг от друга микроновшествами. Древо жизни – это по сути древо эволюционных новшеств.

Осталось лишь понять, к какой группе эволюционных новшеств отнести человеческий мозг. Если завтра все мы исчезнем с лица Земли, наш удивительный мозг останется в вечности лишь микроновшеством, характеризующим один-единственный вид. А вот если наши потомки сумеют колонизировать галактику и через несколько миллионов лет будут исчисляться сотнями тысяч видов – тогда можно будет признать наш мозг макроновшеством. Правда, способность эволюционных новшеств спустя миллионы лет запускать адаптивную радиацию еще не объясняет, как и почему появляются сами новшества. Это серьезный вопрос, который ждал ответа еще со времен Дарвина: как новшества могут возникать в ходе постепенного, накопительного процесса вроде естественного отбора? Этот вопрос можно задать в трех вариантах разной степени сложности.

Самый простой из них и самый общий: как может возникнуть качественно новая структура в ходе постепенных количественных изменений? Ответ, конечно, таков: вся вселенная разворачивается в результате процессов, которые переводят количественные изменения в качественные новшества. Постепенно возрастающая гравитация превращает межзвездные газопылевые облака в звездные системы. Постепенные процессы капиталовложения и образования делают из бедных деревень процветающие мегаполисы. А оплодотворенная яйцеклетка, постепенно развиваясь, превращается в человеческого младенца. Эволюция в этом смысле не отличается от всех перечисленных процессов. Любую вещь в этом мире, которую мы только не поленимся назвать, можно описать как набор качественно новых свойств, появившихся в результате накопления количественных изменений.

Перейдем к вопросу среднего уровня сложности: как может возникнуть сложное новшество, которое состоит из множества совместно функционирующих частей? Если считать, что естественный отбор может в единицу времени изменять лишь одну часть, то сложно представить, как он будет конструировать многокомпонентные новшества. Какой смысл в сетчатке глаза без хрусталика, и наоборот? Может показаться, что это убийственный аргумент против постепенной дарвиновской эволюции, однако это не так. Если с этим согласиться, придется пополнить ряды креационистов только из-за того, что существует корпорация “Майкрософт”. Эта компания функционирует благодаря слаженной работе тысяч сотрудников: менеджеров, бухгалтеров, кадровиков, маркетологов, финансистов, программистов и многих других. Могла ли корпорация “Майкрософт” стать такой успешной, если бы нанимала сотрудников постепенно – скажем, по одному? Логика говорит нам, что нет. Если бы сотрудник номер один был программистом, корпорация не выжила бы потому, что некому было бы продвигать продукт, начислять зарплату и защищать интеллектуальные права. А если бы номером один был маркетолог, продавать было бы нечего. И так далее. Как так могло получиться, что корпорация, в штате которой десятки специалистов разного профиля, сформировалась всего за 20 лет и именно путем последовательного найма сотрудников? Разгадка проста: первые сотрудники не были узкопрофильными, каждый выполнял сразу несколько функций. Когда “Майкрософт” состояла всего из двух человек – юных Билла Гейтса и Пола Аллена, – они делили все обязанности между собой. По мере того как компания росла, обязанности распределялись между большим числом людей и функции каждого специализировались. Если вы согласны, что вырастить огромную корпорацию со сложной структурой можно, нанимая по одному сотруднику в единицу времени, то вас не должно удивлять умение эволюции сздавать новшества, накапливая одну мутацию за другой. Еще в 1850-х Герберт Спенсер подчеркивал, что и общественная организация, и биологические приспособления должны развиваться постепенно за счет поступательной дифференциации и специализации.

Порог новшеств

А вот и действительно сложный вопрос: как может естественный отбор поддерживать новшества на начальных стадиях развития, когда они лишь требуют вложений и не предоставляют никаких преимуществ для выживания? Дарвин много размышлял над этой проблемой. Как естественный отбор мог благоволить протоглазам или протокрыльям еще до того, как они стали достаточно большими и сложными, чтобы приносить пользу для выживания? Ведь этот отбор экономен: он отсеивает дорогостоящие признаки, от которых нет никакой отдачи. Если новшества в большинстве своем становятся выгодными для выживания только после преодоления некоего порога сложности и эффективности, то непонятно, как эволюция может способствовать их развитию до достижения порога. Это всегда было единственным серьезным возражением против дарвиновской теории эволюции путем естественного отбора. Энергичнее всех на нем настаивал зоолог Сент-Джордж Майварт сразу же после выхода “Происхождения видов…”, и с тех пор оно так и оставалось камнем преткновения.

На мелкие новшества принцип порога не распространяется. Например, шея жирафа могла удлиняться постепенно, и каждый небольшой прирост давал немедленную выгоду – позволял достать листья акации, растущие чуть выше. Покровительственная окраска насекомых могла развиваться постепенно, с каждым изменением уменьшая вероятность обнаружения особи хищником. Удлинение шеи и изменение окраски могли непрерывно давать чистую выгоду.

По мнению некоторых теоретиков эволюции, таких как Ричард Докинз и Манфред Эйген, значимость порогового эффекта для многих важнейших новшеств преувеличена. Они считают, что глобальные новшества вполне могут развиваться в ходе постепенного процесса, где каждый шаг прямо от начальной точки дает преимущества для выживания. Возможно, Докинз и Эйген правы. Мы знаем об эволюционной динамике сложных признаков слишком мало, чтобы понять, насколько широко распространена проблема порога. Многие биологи по сей день считают, что она имеет огромное значение, и именно к ее решению должны в первую очередь стремиться теории эволюционных новшеств. Я разделяю эту точку зрения. Мой опыт работы с компьютерными симуляциями генетических алгоритмов говорит, что проблема порога – весомое препятствие на пути развития новшеств. Если, запуская симуляцию естественного отбора, вы хотите получить что-нибудь сложное и полезное, вас, скорее всего, ждет разочарование. Эволюция в таких симуляциях часто останавливается без всякой видимой причины, застревает на одном месте на тысячи поколений и упрямо избегает интересных новшеств везде, где только можно. Специалисты, которые занимаются генетическими алгоритмами, сильно расстраиваются от того, насколько редко подобные симуляции порождают новшества.

Пороговый эффект можно объяснить через аналогию из области экономики фармакологических исследований. Фармацевтическая корпорация “Пфайзер” потратила многие годы и больше 100 миллионов долларов на разработку препарата “Виагра”, прежде чем он принес первый цент прибыли. Сперва были только расходы, а выгоду компания стала получать значительно позже. Фармкомпании могут мириться с отсроченным получением прибыли и умеют выбирать такие направления исследований, которые с наибольшей вероятностью приведут к созданию новинок с высоким потенциалом продаж. Но эволюция предугадывать не умеет: ей не хватает дальновидности менеджмента фарминдустрии. Ни один биологический вид не сможет привлечь венчурный капитал, чтобы платить по счетам, пока его исследовательская команда пытается претворить инновационную идею в лидирущий на рынке биологический продукт. Любой вид должен оставаться биологически профицитным в каждом поколении, иначе он просто вымрет. У живых организмов всегда есть проблемы с денежным оборотом, поэтому они не могут делать сомнительные вклады с ориентацией на гипотетическую пользу в будущем. Более того, эволюционная отдача от любого гена, кодирующего любое потенциальное новшество, должна быть больше, чем от генов-конкурентов. В противном случае он элиминируется еще до того, как новшество полноценно разовьется. Потому-то так сложно объяснить появление новшеств.

Половой отбор и венчурный капитал

Давайте вернемся к аналогии с “Майкрософт”. Мы уже знаем, что крупные корпорации могут начинать с пары сотрудников, а потом расти, постепенно нанимая новых. Проблема порога в эволюции скорее финансовая, чем связанная с персоналом. Как “Майкрософт” сумела дорасти до преодоления порога рентабельности? Как и большинство компаний, на первых порах она выживала за счет банковских кредитов, венчурного капитала и выпуска акций. “Майкрософт” не могла развиваться, используя исключительно собственные доходы – их не хватало. Компания развивалась благодаря тому, что люди желали вложить в нее свои деньги в надежде, что в будущем вклад окупится. Проблема формирования крупных корпораций не в том, что приходится нанимать людей по одному – это-то как раз просто, – настоящая проблема в том, что компания не может “выстрелить”, не достигнув определенной критической массы, а достигнуть ее можно, лишь занимая деньги под будущую прибыль.

В эволюции, казалось бы, не предусмотрено кредитов на развитие важных новшеств. Основа капитализма – умение прогнозировать, а эволюции оно несвойственно. Проблема эволюционных новшеств сводится к их потребности в каком-то аналоге венчурного капиталиста. Нужно нечто для подстраховки инновационного проекта на ранних стадиях его развития, защита от опасностей рыночной конкуренции и банкротства – словом, нужен кредит.

Я думаю, что венчурный инвестор эволюции – это половой отбор. Он может благоприятствовать новшествам только потому, что они выглядят сексуально, то есть гораздо раньше, чем они станут полезными в борьбе за выживание. Половой отбор может защитить новшество от исчезновения на ранних стадиях, дав ему репродуктивное преимущество, которое компенсирует его стоимость для выживания. Разумеется, это рискованный бизнес. Вполне может случиться, что новшество никогда не станет выгодным для выживания. Но это и необязательно. Если акции инвестируемой компании представлены на фондовом рынке, этого уже достаточно для того, чтобы венчурные инвесторы могли получать доход; сама компания при этом может не продать ни единого продукта. Убегающий половой отбор может поддерживать даже те эволюционные новшества, которые никогда не дадут даже ничтожных преимуществ для выживания. Оба процесса работают на магии убегающей популярности. Желание усиливает желание. Пузырь доверия растет.

Иногда пузырь лопается. На одно закрепившееся брачное украшение – павлиний хвост, например – приходятся сотни украшений, которые появились и исчезли. Такие украшения вначале могли быть слабовыраженными, потом могли ненадолго завоевать популярность, немного подрасти и усложниться, а затем из-за каких-то случайных эволюционных эффектов выйти из моды и вернуться в эволюционное небытие. Эти цикличные изменения моды на стиль декора могут не способствовать процветанию вида в целом, но эволюция заботится о видах не больше, чем рынок капиталов заботится о предпринимателях.

Почему эволюционные новшества одержимы мужскими гениталиями?

Если многие новшества появляются в результате полового отбора, логично ожидать, что многие микроновшества, отличающие виды друг от друга, будут брачными украшениями. Эта идея противоречит некоторым традиционным взглядам на процесс расхождения видов, но, как ни странно, хорошо согласуется с наблюдениями биологов. Подавляющее большинство новшеств, отличающих виды друг от друга, во всей видимости, никак не влияют на выживание. Фрэнсис Бэкон, отец-основатель научного метода, с пренебрежением говорил, что огромное, кажущееся бессмысленным разнообразие растений и животных – “лишь спорт Природы”. Дарвин тоже недоумевал, почему видов так много, а настоящей новизны так мало. Если новшества распространяются в популяциях за счет своей выгоды для выживания, тогда почему же так мало новшеств дает явные преимущества, характерные для крупных инноваций и адаптивных радиаций?

Один из ключей к ответу затерян в критериях деления животных на виды, которыми пользуются систематики. Многие близкородственные виды проще всего отличать друг от друга по брачным украшениям и половым органам самцов. Если вы не можете понять, к какому из двух видов относится жук, посмотрите на его окраску, вооружение и половые органы. Уильям Эберхард в своей книге “Половой отбор и гениталии животных” (Sexual Selection and Animal Genitalia) отмечает, что при расхождении видов мужские гениталии, как правило, видоизменяются самыми первыми. Создается впечатление, что самая любимая эволюцией область инвестирования – это пенис: слишком уж часто эволюционные новшества касаются деталей его формы. По мнению Эберхарда, это связано с тем, что самки при выборе партнера далеко не в последнюю очередь обращают внимание на форму пениса, и движущей силой появления микроновшеств служит, по всей видимости, именно женский выбор. У растений аналогично отбираемый признак – цветок, и по деталям его строения тоже удобнее всего идентифицировать виды. У животных зачастую сложнее установить вид самки, чем самца: облик самок, как правило, дивергирует намного меньше. Любители наблюдать за птицами знакомы с этой проблемой: встреченную самку удастся определить, скорее всего, только до рода, а вот в случае самца можно покуситься и на вид.

Микроновшества – отличительные признаки видов – часто развиваются в ходе полового отбора как брачные украшения (или половые органы), формируемые в первую очередь выбором партнера. В какой-то мере этот факт просто переформулирует современное определение биологического вида как “репродуктивно изолированной группы особей”. Самыми распространенными отличительными признаками должны быть те, что обеспечивают репродуктивную изоляцию, то есть предотвращают скрещивание между разными группами (видами) животных. Выбор партнера – очень эффективный механизм защиты от смешения видов. Как еще в 1970-х отметил биолог Хью Патерсон, виды – это системы, внутри которых все особи выбирают партнеров сходным образом. И в настоящее время систематики, различая виды, ориентируются на те же признаки, что и сами животные, – на брачные украшения. Вот почему большая часть микроновшеств затрагивает гениталии, украшения и брачное поведение.

Новаторская функция выбора партнера

Чуть выше упомянутые новшества, поддерживаемые половым отбором, можно назвать брачными. Как правило, это незначительные изменения: слегка обновленный дизайн пениса, смена оттенка брачной окраски, небольшая модификация брачного танца. Но несмотря на такие скромные исходные данные, щепотка новизны и ее побочные эффекты могут помочь не только в ухаживаниях, но и в выживании. Брачные новшества может подхватить не только половой, но и естественный отбор. Некоторые из этих полезных для выживания адаптаций могут оказаться настолько мощными, что позволят виду освоить много новых экологических ниш. Такие новшества будут запускать адаптивные радиации, переводясь таким образом в разряд важнейших новшеств. Из-за экологического успеха, которого достигают такие новшества, их происхождение в качестве брачных может стать неочевидным.

Крыло с оперением – хороший пример брачного новшества, польза которого для выживания открылась далеко не сразу. Ископаемые останки археоптерикса, которым было около 150 миллионов лет, впервые обнаружили более века назад. Получается, когда палеонтолог Джон Остром в 1969 году предложил теорию происхождения птиц от мелких, быстро бегающих четвероногих динозавров, она уже имела палеонтологические подтверждения. Но до сих пор в точности неизвестно, как и почему конечности динозавров преобразовались в оперенные крылья. Среди биологов распространено мнение, что крылья выполняли аэродинамическую функцию всегда, даже на ранних этапах эволюции. Согласно теории происхождения птиц “с земли вверх”, крылья развились у мелких динозавров как приспособление для прыжков и быстрых поворотов, помогающее им эффективнее охотиться. Согласно теории “с деревьев вниз”, крылья помогали смягчать падения, и животные постепенно переходили от парашютирования через планирование к активному полету. Другие биологи указывают на то, что у ранних протоптиц (например, протархеоптерикса, выкопанного в Китае в начале 1990-х) были хорошо развитые крылья, но не было ни намека на облегченный скелет, характерный для летающих животных, и на асимметрию верхней и нижней частей тела, наделяющую крылья подъемной силой. Кое-кто даже предполагал, что оперение появилось в качестве теплоизоляции: самки, высиживая птенцов, могут использовать покрытые перьями крылья для утепления яиц – так, как это делают страусы. Но ведь крылья могли развиться и как брачные украшения. Сейчас я объясню, как. Представьте себе переднюю конечность динозавра – объективно бесполезную. А теперь представьте, что благодаря мутации лапа приобрела окраску или между ней и телом выросла кожистая перепонка. Теперь приложите к этому усилия механизмов выбора партнера и убегания – и вот уже значительная часть тела динозавра покрыта цветными узорами: будет чем покрасоваться перед противоположным полом! Перья – отличные украшения: они легкие, гибкие и подвижные. Самцы щитоносных райских птиц и сейчас используют их в своих брачных танцах, распахивая и складывая свои умопомрачительные веера перед благоговеющими самками. Если самцы протоптиц в своих демонстрациях задействовали передние конечности, при этом активно прыгая, и если самки отдавали предпочтение лучшим прыгунам, то переход от декоративной функции к аэродинамической должен был быть относительно гладким. Когда крылья стали полезными и в других ситуациях – например, при побеге от хищников, – в дело мог вступить естественный отбор, который потом и адаптировал крылья к полету. Скорее всего, это и привело к быстрому увеличению разнообразия и расселению птиц еще до вымирания их кузенов-динозавров 65 миллионов лет назад. Этот птичий “золотой век” отлично задокументирован и продолжается по сей день.

Конечно, описанный здесь сценарий эволюции крыльев – лишь одна из гипотез. Мы не знаем, как это было на самом деле. Этот спекулятивный пример по крайней мере иллюстрирует главную идею: брачные новшества могут неожиданно оказаться полезными для выживания. Если мы хотим решить проблему порога, то есть ответить на вопрос, как эволюция может поддерживать юные, еще не приносящие пользы для выживания, новшества, половой отбор может дать нам один из самых правдоподобных ответов.

Человеческий разум можно рассматривать как одно из таких брачных новшеств с отсроченной отдачей. Современные Homo sapiens появились примерно 100 тысяч лет назад в Африке. К тому времени мозг наших предков был такого же размера, как у нас. Но технологический прогресс в изготовлении орудий труда начался только спустя десятки тысяч лет. Чтобы появилось земледелие, понадобилось еще 90 тысяч лет, и только после этого общая численность человеческой популяции достигла нескольких миллионов. С предполагаемого момента возникновения языка до момента изобретения письменности, которая позволила нам передавать ценные знания от поколения к поколению и на большие расстояния, прошло более 95 тысяч лет.

У неандертальцев 200 тысяч лет назад был уже довольно крупный мозг, и тем не менее технологический прогресс у них был очень ограниченным, и новые ареалы обитания они практически не осваивали. Вполне возможно, что неандертальцы к тому времени уже приобрели большую часть тех брачных новшеств, совокупность которых мы называем человеческим разумом. Но по какой-то причине они не сумели обнаружить те потенциальные преимущества для выживания, которые дает творческий интеллект, подобный нашему. Наши же предки сумели, поэтому нам кажется, что разум помогал нам выживать в течение всего времени своего существования.

Любой изобретатель знает, что при создании новшеств много зависит от везения, от счастливых неожиданностей. Изобретение может изначально предназначаться для одного дела, а спустя многие годы найдет применение в совершенно другой области. Китайцы изобрели порох, чтобы устраивать фейерверки, а европейцы потом приспособили его для войны. Динозавры отрастили протокрылья как брачный декор и превратились в птиц, которые приспособили их для полета. Человеческий ум изначально мог быть просто набором индикаторов приспособленности и брачных украшений, а сейчас мы с его помощью снимаем фильмы, инвестируем капитал в стартапы и читаем книги, посвященные эволюции разума. Каждый вид волен использовать приспособления, развившиеся в ходе полового отбора, для любых неполовых целей, которые только сможет придумать. И если это будет способствовать выживанию или размножению, отбор поддержит новые способы применения уже имеющихся инструментов.

Можно сказать, что половой отбор подбрасывает эволюции счастливые случайности. Он дает ей простор для экспериментов, не требуя, чтобы каждая текущая трата окупалась в будущем. Только так можно обеспечить продуктивность исследований и развитие – об этом знают все ученые, но забывает большинство правительств.

От ориентации на продукт к ориентации на маркетинг

Традиционный взгляд биологов на половой отбор совпадает со взглядом производственных компаний на рекламу. До 1950-х корпоративный менеджмент обычно был направлен на повышение эффективности производства. Главной целью было обеспечить максимально надежный и дешевый процесс переработки сырья в готовый продукт. Конвейер Генри Форда являл собой эталон менеджмента, несмотря на то что компания выпускала автомобили модели “Ти”[36] в единственном цвете. О рекламе заботились уже постфактум – просто как о способе избавиться от товара после того, как трудная задача его производства была выполнена. Примерно так же многие биологи до сих пор смотрят на эволюцию: естественный отбор усердно трудится, создавая эффективные организмы, трансформирующие пищу в рост и новые организмы, а половой отбор обеспечивает немного рекламы, когда продукт – организм – уже попал на брачный рынок.

Затем, в 1950–1960-х, по миру бизнеса прокатилась настоящая революция. Начавшись в единичных инновационных клиентоориентированных компаниях типа “Проктер энд Гэмбл”, революция сместила фокус внимания бизнеса с производства на маркетинг. Теперь главной целью компаний стало не производство продукта как физического объекта, а получение выгоды от удовлетворения запросов потребителя, его желаний и предпочтений. Производство имело значение лишь постольку, поскольку оно помогало удовлетворить покупателя. Если никому не нужен продукт, какой смысл его производить? Если все хотят совсем не того, что предлагает компания, ей лучше сменить специализацию.

Организация, ориентированная на маркетинг, при разработке продукта должна исходить из предпочтений потребителя, а не из того, какое сырье доступно. Реклама – не излишество, не какая-то загадочная, парящая над фабрикой роскошь, а единственный способ связать предпочтения потребителей с предлагаемым продуктом – и за счет этого получить прибыль. На самом деле, реклама и упаковка сейчас становятся чуть ли не главной составляющей продукта. Ориентация на маркетинг не ограничивается просто более замысловатой рекламой: она требует перестройки всех рабочих процессов таким образом, чтобы компания максимально эффективно удовлетворяла какой-нибудь потребительский запрос, получая при этом выгоду. (Конечно, маркетинг может искусственно вырабатывать у людей культурно обусловленные предпочтения на основе их инстинктивных стремлений к приобретению статуса, демонстрации богатства и привлечению партнеров.) Маркетинговая революция была, наверное, самым важным сдвигом идеологии бизнеса с момента изобретения денег. Благодаря ей психология потребителя стала сердцем практической экономики, а современный рынок наполнился ослепительным многообразием продуктов и услуг. Не все корпорации перешли от ориентации на производство к ориентации на маркетинг, но самые успешные сделали это.

Я считаю, что половой отбор играет основную роль в развитии эволюционных новшеств в общем и в эволюции человеческого разума в частности, но значение этого фактора сильно недооценивается. Мне кажется, в биологии тоже совершалось какое-то подобие маркетинговой революции. Выживание – это аналог производства, а ухаживания – аналог маркетинга. Живые организмы – продукт, а сексуальные предпочтения противоположного пола – запросы потребителей. Брачные демонстрации – это не какая-то непостижимая роскошь, поглощающая избыток энергии после завершения работы по выживанию: удовлетворить предпочтения противоположного пола – это единственный способ передать свои гены следующему поколению. Выживание важно лишь постольку, поскольку помогает в ухаживаниях. Если никто не хочет спариваться с животным, с эволюционной точки зрения его выживание не имеет смысла.

Ориентация на маркетинг не означает меньшую заботу о качестве продукции. Напротив, повышенное внимание к запросу потребителя на высококачественный товар может стимулировать компанию повышать требования к выпускаемой продукции. Аналогично, когда животные выбирают пару, ориентируясь на индикаторы приспособленности, это может вести к быстрому повышению общей приспособленности. Благодаря индикаторам приспособленности половой отбор удерживает биологические адаптации в состоянии, близком к идеальному, и предохраняет их от мутационного разрушения.

Ориентация на маркетинг может приводить к вроде бы иррациональному увеличению многообразия продуктов и видов. “Проктер энд Гэмбл” заполнили полки супермаркетов десятками почти одинаковых, но ориентированных на разные рыночные ниши, моющих средств. Может показаться, что это слишком расточительно, но эволюция поступает точно так же. Она наполняет экосистемы десятками почти идентичных видов, которые немного различаются особенностями брачного поведения. Именно так половой отбор и разделяет виды. Этот механизм объясняет разнообразие растений с цветками и животных с половым размножением.

Но еще важнее другое: ориентация на маркетинг не означает, что реклама препятствует введению новшеств. Наоборот, голод рынка до новизны приводит к увеличению инвестиций в развитие и новые исследования, а эффективность рекламы убеждает корпорации в том, что выгода от инноваций превзойдет затраты на исследования. Иногда, пытаясь найти какое-то поверхностное решение для привлечения внимания потребителей, компания натыкается на свое важнейшее изобретение, которое через несколько лет становится промышленным стандартом. Так же и половой отбор: он благоприятствует всему новому и декоративному, но не обязательно бесполезному. Брачное новшество может позже проявить свою ценность и в качестве преимущества для выживания.

Ориентация на маркетинг в эволюции означает не только то, что ухаживаниям как форме рекламы уделяется чуть больше внимания. Она означает, что каждый аспект роста, строения и поведения организма подстраивался эволюцией под удовлетворение предпочтений противоположного пола. Ориентация на маркетинг предполагает, что ухаживания – это сердце современной биологии, подобно тому, как маркетинг – сердце современного бизнеса. Маркетинговая революция прокатилась по органическому миру полмиллиарда лет назад – сразу после кембрийского взрыва, наполнившего Землю первыми высокоорганизованными животными с половым размножением. Животные, все еще “ориентированные на производство”, то есть озабоченные в первую очередь выживанием и хлебом насущным, проигрывали конкурентам, переориентировавшимся на “маркетинг”, – тем, которые заботились о генетическом профиците путем ублажения противоположного пола. Взрывное увеличение сложности и разнообразия органического мира в последние полмиллиарда лет – это именно то, чего стоило бы ждать от эволюции, пережившей маркетинговую революцию.

Разум животных – это не однотипные черные автомобили модели “Ти”, штампуемые на конвейере естественного отбора. Это такой продукт, который сам себя рекламирует, продвигает и упаковывает; продукт, сверху донизу, от поверхности до самой глубины заполненный приспособлениями для удовлетворения запросов своих потребителей, от рождения до смерти служащий цели понравиться противоположному полу. В современном обществе вполне нормально испытывать противоречивые чувства по поводу маркетинговой ориентированности бизнеса, который буквально формирует нашу жизнь. Отделы маркетинга очень интересуются нашим мироощущением, что, с одной стороны, лестно, а с другой – тревожно. Впрочем, было бы лицемерно, живя в мире маркетинга, отрекаться от принадлежности к нему. Я верю, что эволюция нашего разума – это миллионы лет маркетинговых исследований под названием “половой отбор”. С этой точки зрения мы представляем собой ходячую говорящую рекламу собственных генов.

Взгляд с такой “рыночной” позиции продуктивен не только в эволюционной биологии, но и в эволюционной психологии. Если эволюция видов действительно шла в направлении ориентации на маркетинг, диктуемой половым отбором, роль естественного отбора в эволюции могла быть переоценена. Выбор партнера способствует расхождению видов и возникновению новшеств. Получается, что половой отбор в макроэволюции играет ту же роль, что и генетические мутации в микроэволюции, – роль первичного источника потенциально адаптивной вариабельности, причем как на уровне отдельной особи, так и на уровне вида. Как и мутации, большинство брачных новшеств – это крупные нецелевые расходы. Но, опять же подобно мутациям, некоторые брачные новшества, в числе которых и человеческий мозг, могут оказаться исключительно полезными.

Преобладание на нашей планете организмов с половым размножением может быть далеко не случайным. Да, бактерии лидируют по численности и биомассе. Но по другим важным параметрам – видовому разнообразию, индивидуальной сложности, размеру, интеллекту – организмы с половым размножением берут верх. А тем из них, кто практикует выбор партнера, по биоразнообразию и сложности организации просто нет равных. Из примерно миллиона описанных видов животных подавляющее большинство, включая основную массу насекомых, размножается половым путем. Практически всем животным крупнее пары миллиметров свойственно половое размножение с выбором партнера. В их числе все млекопитающие, все птицы и все рептилии. У растений та же ситуация. Из 300 тысяч известных видов растений примерно 250 тысяч размножаются при помощи цветков, привлекая ими опылителей. Похоже, если бы не половой отбор, уделом эволюции были бы крошечные, эфемерные, паразитические и безмозглые существа бактериального типа. Поэтому мне кажется, что половой отбор – это самая творческая и созидательная эволюционная сила. Он сочетает в себе азартную любовь изобретателя к открытиям с готовностью венчурного капиталиста инвестировать в инновации достаточно, чтобы вывести их на рынок, где они, возможно, продемонстрируют свою пользу. Скоро мы увидим, как мог функционировать брачный рынок во времена наших предков и как ухаживания и выбор партнера могли порождать эволюционные новшества, составляющие человеческую природу.

Чтобы непредвзято оценить новую теорию эволюции человека, иногда полезнее расстаться со своими предрассудками, чем заучить набор новых фактов и идей. Большинство наших представлений об эволюции человека почерпнуто из популярной культуры. Кино, телевидение, мультфильмы, рекламные ролики забили наши головы горами цветастой чепухи о доисторических временах. Если первое, что вам представляется, – это пещерный мужчина, который вырубает пещерную женщину дубиной и тащит ее в кусты, вы вряд ли будете придавать большое значение выбору партнера в эволюции собственного вида. Цель этой главы – избавиться от подобных предубеждений и разобраться, как наши предки формировали половые связи, а как – нет.

Благодаря сегментации рынка все образы доисторических времен в популярной культуре адаптированы под конкретные возрастные группы потребителей. Соответственно различается и освещение половой жизни. Существует детская версия жизни доисторических людей, где секс не упоминается вообще и почти не упоминается насилие. Там нет места ни половому, ни естественному отбору. Игровые наборы Playmobil включают в себя фигурки пещерных людей разных национальностей, которые счастливо живут в джунглях по соседству с динозаврами и охотятся на львов. Мультсериал “Флинтстоуны” рисует доисторический мир как царство капиталистического изобилия, простых семейных ценностей и строгой моногамии. В этих райских кущах и не пахнет таким двигателем эволюции, как репродуктивная конкуренция.

Второй вариант представления доисторических времен – из категории “рекомендуется смотреть с родителями”. В нем уже чуть больше насилия и есть намеки на романтические отношения. Такое представление обычно складывается на основе фильмов франшизы “Планета обезьян”, мультсериалов о путешествующих во времени подростках, школьных экскурсий в музеи естествознания и впечатлений из летних лагерей, где постоянно ломаются кости и жалят насекомые. Поскольку эта версия заостряет внимание на приключениях, опасностях и выживании, в ее свете выглядит вполне правдоподобной идея о том, что наш разум развился для создания инструментов, охоты и войны. Теория эволюции человека, основанная на этой версии, напоминает начало фильма Стэнли Кубрика “2001: Космическая одиссея”: обезьяноподобные существа обнаруживают, что из костей получаются отличные дубины, которые позволяют побеждать соперников и (с помощью ловкого приема кинематографистов) направляют прямиком в русло технического прогресса, на борт летящего к Луне космического корабля. В версии “смотреть с родителями” никогда не увидишь, как протолюди заводят потомство, а стало быть, половой отбор в ней остается за кадром.

Версии доисторической жизни “для взрослых” содержат сексуальные моменты, но почти всегда в форме похотливых мужских фантазий, где выбору женщины нет места. Пожалуйста, забудьте о том, как в “Миллионе лет до нашей эры” Ракель Уэлч одарила сексуальным взглядом пещерного человека, сразившего динозавра. Не принимайте всерьез сцену из “Борьбы за огонь”, где грубому незнакомцу при посещении более развитого племени радушно предлагают переспать со всеми женщинами детородного возраста. Сотрите из памяти изнасилование Дэрил Ханны неандертальцами в “Клане пещерного медведя”. Страстные палеолитические романы Джин Ауэл[37] – неплохое развлечение, такое же, как эротические фантазии, всплывающие в мозгах студентов колледжей во время весенних занятий по физической антропологии. Тем не менее это неподходящее пособие для погружения в теорию эволюции разума в ходе полового отбора.

Средства массовой информации, изображая доисторические времена, следуют одной из трех стратегий: полностью игнорировать половую жизнь, показывать пещерных женщин, которые влюбляются в авантюрных героев, спасающих их от разнообразных напастей, или же кормить потребителя нарциссической сексуальной фантазией, в которой только у главного героя (обычно мужчины) есть возможность выбирать половых партнеров. Похоже, на рынке не найти такого изображения наших предков, где бы они осуществляли взаимный выбор партнеров. Если зрители просят подлинных страстей и трудностей общения мужчин и женщин, медиапродюсеры предлагают им довольствоваться костюмированной драмой в декорациях Римской империи или Англии эпохи Регентства. Да и потом, разве могли бы Алан Рикман и Сигурни Уивер сохранять серьезное выражение лица, разыгрывая сцены напряженной романтической психодрамы в Заире эпохи плейстоцена, одетые в потасканные шкуры, трясущие измазанными охрой волосами и облепленные клещами?

Может, это и не так, но кажется, что именно романтическая психодрама помогла бы понять, как происходил выбор партнера в нашей эволюции. И это не пустая надежда. В некотором смысле нам даже проще понять половой отбор, чем выживание наиболее приспособленных. Проблемы половой жизни, стоявшие перед нашими предками, создавались другими представителями их собственного вида. Как, собственно, и в наше время. Если наши мысли и чувства по поводу взаимоотношений полов не слишком сильно отличаются от таковых у наших предков, то и наши проблемы в этой сфере не должны сильно отличаться от доисторических. Мы увлекаемся, влюбляемся, чувствуем восторг, ревность, боль от разбитого сердца; с некоторыми партнерами мы умираем от скуки, ну а если повезет – испытываем дружескую привязанность к партнеру, с которым растим детей. Нас привлекают красивые лица и тела, но также и хорошее чувство юмора, доброта, острый ум и высокий социальный статус. Если подобные сексуальные вкусы – часть постепенно формировавшейся человеческой сущности, то предпочтения наших предков наверняка были до определенной меры сходными. Не стоит проецировать современные социальные конструкты на доисторические времена, но, наверное, допустимо приписывать нашим предкам сегодняшние эмоции.

И наоборот, современным людям труднее оценить проблемы выживания, которые могли бы направлять наши умственные адаптации. В развитых странах люди разъезжают на автомобилях, живут в одних и тех же домах годами, используют деньги, чтобы покупать еду, много работают по разным узким специальностям и отправляются в больницу, если серьезно заболевают. Нашим предкам приходилось куда бы то ни было добираться пешком, жить в импровизированных убежищах, меняя их десятки раз в год, почти ничем не заниматься, кроме собирательства, и самопроизвольно выздоравливать либо умирать в случае болезни. Экономика выживания с тех пор кардинально поменялась, а вот романтические вызовы спаривания остались теми же.

Плейстоцен и голоцен

Почему специалистов по эволюционной психологии так занимает плейстоцен? Эта геологическая эпоха исключительно важна, поскольку именно тогда возникли все признаки, отличающие человека от прочих видов. В начале плейстоцена, примерно 1,6 миллиона лет назад, наши предки все еще были обезьянами с относительно небольшим мозгом, передвигались на двух ногах и делали всего несколько видов грубых каменных орудий. Почти наверняка у них еще не было языка, музыки, культуры создания изображений и развитого творческого интеллекта. В конце плейстоцена, всего 10 тысяч лет назад, наши предки уже представляли собой людей современного типа, неотличимых от нас по внешнему виду, строению мозга и психологическим характеристикам. Все эволюционные процессы, сформировавшие человеческую сущность, протекали именно в плейстоцене.

На смену плейстоцену пришел голоцен, в котором мы живем последние 10 тысяч лет и в который входит весь период письменной истории. В голоцене люди расселились по всей планете, освоили сельское хозяйство, изобрели деньги и начали формировать цивилизации. Кроме того, их численность выросла с нескольких миллионов до нескольких миллиардов. Голоцен – ключевой период в истории, но в плане эволюции он не слишком важен. Десять тысяч лет – это всего лишь 400 поколений людей; вероятно, за такой срок не успело бы развиться много новых психологических адаптаций. Но убегающему половому отбору этого вполне хватило, чтобы слегка развести популяции по форме тела, чертам лица и психологическим характеристикам. Тем не менее в этой книге мы не будем останавливаться на таких мелочах, как межпопуляционные различия. Нам интереснее всего умственные способности, присущие всем людям, но недоступные даже ближайшим нашим родственникам из ныне живущих.

В голоцене существенно изменились паттерны полового поведения и размножения людей. В эту эпоху возникли иерархические общества, традиции передачи имущества по наследству и заключения брака по договоренности; появились патриархат, феминизм, деньги, проституция, моногамные браки, гаремы, знакомства по объявлению, телефонные беседы, контрацепция и аборты. Все это отличает современные стратегии ухаживания от принятых в плейстоцене. Но ведь именно ритуалы эпохи плейстоцена направляли половой отбор на том этапе эволюции человека, и наше поведение в голоцене все еще отражает плейстоценовое наследие.

Жизнь в плейстоцене

Знание того, что особенности человеческого разума выработались именно в плейстоцене, значительно упрощает задачи эволюционной психологии. Этот факт означает, что основные умственные способности нашего вида сформировала именно африканская среда, так как все наши дочеловеческие предки жили в Африке, а люди начали расселяться за пределы этого материка только в конце плейстоцена. Наши предки жили к югу от Сахары, где саванна перемежалась зарослями кустарника и лесами. Вместо пещер и джунглей представьте себе огромные плоские равнины Африки с их баобабами и акациями, сухим и влажным сезонами, жаркими днями и холодными ночами, стадами копытных и немногочисленными тощими хищниками, палящим солнцем и миллионами копошащихся насекомых.

Довольно связная картина жизни в плейстоцене сложилась благодаря данным антропологии, археологии, палеонтологии, приматологии и эволюционной психологии. Как и другие социальные приматы, наши предки-гоминиды жили небольшими мобильными группами. Самки с потомством перемещались в места изобилия растительной пищи и формировали коалиции для взаимной защиты от хищников. А самцы перемещались туда, где самки. В пределах одной группы многие приходились друг другу кровными родственниками. Состав таких групп мог меняться от сезона к сезону или даже день ото дня в зависимости от доступности пищи и воды.

Каждый наш предок, скорее всего, лично знал около сотни других особей. На протяжении жизни он контактировал с несколькими сотнями или даже тысячами представителей одной местной популяции. Почти все половые партнеры происходили из этой крупной племенной группы, которую после формирования языка, скорее всего, можно было идентифицировать по общему диалекту.

Днем женщины собирали фрукты, овощи, клубни, ягоды и орехи, чтобы прокормить себя и своих детей. Мужчины в это время пускали пыль в глаза попытками поохотиться. Чаще всего они терпели неудачу и возвращались домой с пустыми руками, чтобы выпросить пару клубней ямса у более прагматичного пола. Нашим предкам требовалось, вероятно, не более 20–30 часов в неделю, чтобы обеспечить себе пропитание. Им не давали выходных или оплачиваемых отпусков, но наверняка у них было гораздо больше свободного времени, чем у нас.

Нашим предкам постоянно угрожали хищники, паразиты и микробы, но все эти опасности были для них привычными – так же как для нас привычно переходить через дорогу. Природа не представлялась им жутким кровожадным чудовищем. Обычно она была очень скучна. Хищники предсказуемо убивали самых молодых, самых больных, самых старых и самых глупых. Болезни предсказуемо одолевали из-за общей слабости организма, вызванной голодом или ранением. Наши предки не проводили дни в тревогах по поводу проблем выживания. Они были в числе планетарных лидеров по продолжительности жизни, то есть повседневный риск гибели для них был ничтожным. Как и большинство прочих человекообразных обезьян, они, вероятно, проводили дни в заботах о своей социальной и половой жизни.

Большую часть своей эволюционной истории наши предки не были привязаны к какому-то обиталищу или территории, а скитались по обширным пространствам. Они владели лишь тем, что могли унести, у них не было денег и унаследованного богатства, как не было и возможности запасти пищу сегодня, чтобы не голодать в следующем месяце. Если кто-то подолгу выглядел здоровым, энергичным и откормленным, это было не потому, что он родился богатым, а потому, что он умел мастерски добывать пищу и знакомства с теми, кто заботился бы о нем в тяжелые времена.