Шепот мертвых Бекетт Саймон
– А там что?
– Да всего лишь несколько зубов. Должно быть, выпали, когда зверье челюсть тащило.
В этом не было ничего необычного. Животные, как правило, в первую очередь съедают лицо, и зубы могли запросто выпасть из недостающей челюсти. Я едва не плюнул на это дело. Мне было жарко, я устал и хотел глянуть, как там Том. Но я на собственном опыте научился ничего не принимать как данность.
– Пожалуй, я все же лучше взгляну.
Флажок стоял среди вылезших наружу корней низкой сосны. Неподалеку от того места, где лежала грудная клетка, но только подойдя совсем близко, я сумел разглядеть в почве грязные зернышки цвета слоновой кости. Тут оказалось четыре моляра, покрытых грязью и трудноразличимых в хвое. И то, что их вообще нашли, свидетельствовало, как тщательно велись поиски. Однако чем внимательней я их рассматривал, тем больше видел, что что-то в них не так…
И как только я понял, что это, жара и дискомфорт были мгновенно забыты.
– Всего лишь зубы, как я вам и сказал. Ну, теперь-то вы закончили? – спросил Джерри, когда я начал фотографировать зубы. На сей раз намек был еще более прозрачным.
– Вы сами делали снимки вот этого?
Он одарил меня взглядом, в котором явственно читалось, что я задал дурацкий вопрос.
– Док, у нас фотографий до хрена.
Я поднялся на ноги.
– Я б на вашем месте сделал еще несколько снимков вот этого. Они вам понадобятся.
Я направился к выходу из леса, чувствуя, как Джерри таращится мне вслед. По спине текли струйки пота, когда я выбрался наконец из-под удушающей сени еловых веток и с удовольствием снял маску. Расстегивая на ходу комбинезон, я поднырнул под кордонную ленту и завертел головой в поисках Тома. Он стоял неподалеку и разговаривал с Гарднером и Джейкобсен в тени тисового забора. Выглядел он нормально, но мое облегчение продержалось ровно до того мгновения, как я увидел стоящего с ними Хикса. И тут же услышал его голос.
– …нет юридического права участвовать в расследовании! Вы знаете это не хуже меня.
– Это смешно. Ты просто занимаешься казуистикой, Дональд, – ответил Том.
– Казуистикой? – Лысина патологоанатома сверкнула на солнце, когда он вздернул подбородок. – А судья тоже будет заниматься казуистикой, когда завернет дело по убийству из-за того, что эксперт – свидетель обвинения позволил своему ассистенту болтаться самостоятельно на месте преступления? И которого скорее всего уже даже не будет в стране, когда дело дойдет до суда?
Было не трудно догадаться, о ком идет речь. Когда я приблизился, они замолчали.
– Как ты себя чувствуешь? – спросил я Тома. Сперва главное.
– Нормально. Мне просто нужно было попить.
При ближайшем рассмотрении он по-прежнему был бледен, но ему явно стало куда лучше. Он взглядом дал мне понять, что не следует упоминать при посторонних о сердечном приступе.
Я повернулся к Гарднеру:
– Проблемы?
– Вы чертовски правы! Есть проблема! – вмешался Хикс. Несмотря на все его возмущение, я видел, что он наслаждается ситуацией.
– Может, мы обсудим это как-нибудь в другой раз? – устало сказал Гарднер.
Но патологоанатома было не так-то просто остановить.
– Нет, эту проблему необходимо решить сейчас! Это одно из крупнейших в рамках штата расследований серийных убийств за последние годы! И мы не можем позволить дилетантам путаться под ногами.
Дилетантам? Я плотно сжал зубы, боясь сорваться. Что бы я ни сказал, от этого станет только хуже.
– Дэвид ничуть не менее компетентен, чем я, – возразил Том, но у него не было сил спорить.
– Это не важно! – ткнул в него пальцем Хикс. – Он не должен был бродить один на месте преступления. А вы куда смотрите, Гарднер? Или собираетесь продавать билеты всем желающим поглазеть?
У Гарднера заходили желваки, но удар попал в цель.
– Он прав, Том.
– Черт подери, Дэн! Дэвид оказал нам услугу!
Но с меня хватило. И так было понятно, кчему все идет.
– Все в порядке. Я не хочу создавать дополнительные сложности.
Том изумился, а вот Хикс едва мог скрыть злорадство.
– Ничего личного, доктор… Хантер, верно? Уверен, что вы довольно известны у себя дома, но здесь Теннесси. Это не ваше дело.
Я ничего не ответил, сомневаясь, что смогу сдержаться. Джейкобсен смотрела на Хикса с непроницаемым выражением. Гарднер же выглядел так, будто хотел, чтобы все это поскорее закончилось.
– Мне очень жаль, Дэвид, – беспомощно сказал Том.
– Ничего. – Я протянул ему фотоаппарат. Мне просто хотелось оказаться где-нибудь в другом месте. Где угодно. – Сам справишься?
Я не хотел говорить лишнего, не при всех, но Том меня понял. Он ответил быстрым неловким кивком. Я уже собрался уходить, но тут вспомнил, о чем нужно ему сказать.
– Ты взгляни на зубы, которые они тут нашли. Они не от этого трупа.
– Откуда вы знаете? – требовательно спросил Хикс.
– Потому что они свиные.
Этот ответ его заткнул. Я заметил заинтересованность в глазах Тома.
– Премоляры?
Я кивнул, зная, что он поймет. Но только он один. Хикс злобно пялился на меня, словно подозревал какой-то подвох.
– Вы пытаетесь мне сказать, что они нашли зубы свиньи? Какого черта они там делают?
– Меня не спрашивайте. Я всего лишь дилетант, – ответил я.
Это был прощальный щелчок по носу, но я не удержался. Уже уходя, я заметил улыбку Тома, и мне показалось, что даже на лице Джейкобсен промелькнуло нечто вроде усмешки.
Но мне от этого было не легче. Я пошел вокруг часовни, рванув молнию комбинезона так, что порвал. Я сдернул его и сунул в пластмассовую урну, уже наполовину забитую использованными защитными шмотками. Когда я стянул перчатки, из них закапал пот, образовывая в грязи мокрые пятна, похожие на модернистскую картину. Мои руки побелели и сморщились после пребывания в латексной оболочке, и на миг меня посетило ощущение дежавю.
Что? Что мне это напомнило?
Но я был слишком зол, чтобы размышлять на эту тему. И мне пришла в голову куда более прозаическая мысль. Я приехал сюда вместе с Томом на его машине. И вот теперь, после моего эффектного ухода, я остался на приколе.
О, просто класс! Я швырнул перчатки в урну, достал мобильник и только тут сообразил, что не знаю ни одного телефона местного такси. А если бы и знал, такси все равно не пропустят на территорию кладбища.
Я выругался сквозь зубы. Конечно, я мог подождать, пока Том закончит, но гордость мне бы этого не позволила. Ну и ладно. Пойду пешком. Я зашагал к воротам, отлично понимая, что это чистой воды упрямство. Но был слишком зол, и мне было наплевать.
– Доктор Хантер!
Оглянувшись, я увидел, что меня догоняет Джейкобсен. Яркое солнце било ей в лицо, заставляя щуриться. От этого в уголках ее серых глаз появились морщинки, придавая ей озадаченное, почти комичное выражение, смягчившее ее черты.
– Доктор Либерман сказал, что вы без машины. Как вы собираетесь добираться до города?
– Доберусь как-нибудь.
– Я вас отвезу.
– Спасибо, не надо.
У меня было не то настроение, чтобы принимать одолжения.
Ее лицо было непроницаемым. Она отбросила со лба прядь волос, убрав за ухо.
– Учитывая количество прессы за воротами, я бы не советовала идти пешком.
Об этом я как-то не подумал. Злость начала испаряться, и я почувствовал себя полным дураком.
– Я подгоню машину, – сказала Джейкобсен.
12
В машине мы сначала молчали, скорее нейтрально, чем дружелюбно, хотя неловкости между нами тоже не было. У меня настроение беседовать как-то отсутствовало, а Джейкобсен, казалось, было все равно. Мой гнев слегка поутих, но чувство обиды не покидало.
Я расстегнул ворот рубашки. Мне все еще было жарко и неприятно после пребывания в ельнике. Машина изнутри раскалилась на солнце, но кондиционер в конечном итоге начал выигрывать битву. Я мрачно смотрел в окно, глядя на нескончаемую вереницу магазинов, фаст-фудов и ресторанов вдоль дороги: стекло, кирпич и бетон на фоне темно-зеленых гор. Более чем когда-либо я сознавал, насколько чужд мне этот пейзаж. Мне тут не место. И уж точно видеть меня тут не желают.
Может, мне все же стоит присмотреть более ранние авиарейсы.
– Возможно, вам это не нравится, но доктор Хикс прав, – сказала Джейкобсен, прервав мои размышления. – Доктор Либерман – официальный консультант БРТ. Вы – нет.
– Я умею работать на месте преступления. – Ее слова меня задели.
– Не сомневаюсь, но в данном случае речь не о ваших способностях. Если дело дойдет до суда, мы не можем допустить, чтобы защита имела возможность опротестовать улики из-за нарушения процедуры. – Она поглядела на меня ясными глазами. – Вы же сами это знаете.
Я почувствовал, как мой праведный гнев стихает. Она была права. И тут ставки куда выше, нежели моя задетая гордость.
– Доктор Либерман болен, верно?
Вопрос застал меня врасплох.
– С чего вы это взяли?
Джейкобсен смотрела на дорогу.
– У моего папы было больное сердце. Он выглядел так же.
– Что случилось?
– Он умер.
– Мне очень жаль.
– Это было давно, – ответила она, закрывая тему.
Она тщательно хранила бесстрастное выражение лица, но я уловил, что она сожалеет даже о такой малой откровенности. И меня снова поразило, насколько она красива. Конечно, я и прежде это понимал, но как-то умозрительно, как будто любовался мраморной статуей. Но теперь, в замкнутом пространстве машины, я очень даже осознавал ее привлекательность. Джейкобсен сняла пиджак, и короткие рукава блузки не скрывали сильных красивых рук. Пистолет по-прежнему находился в кобуре на поясе – несколько неуместная деталь для изящного делового костюма. Я слышал, как шуршит ее юбка, когда она нажимает на педали, чувствовал свежий чистый запах ее кожи. Душистое мыло, наверное. Слишком слабый аромат для духов.
Моя внезапная реакция на нее выбивала из колеи. Я отвел взгляд от полных губ и решительно уставился вперед, не сводя глаз с дороги. Джейкобсен, знай она, о чем я думаю, наверное, сломала бы мне руку. Или пристрелила.
– Есть новости об Ирвинге? – спросил я, пытаясь отвлечься.
– Мы все еще его ищем. – Иными словами, нет. – Доктор Либерман сказал, что останки в лесу, вероятнее всего, принадлежат Уиллису Декстеру, – снова заговорила она деловым тоном.
– Похоже на то. – Я описал пролом на лобовой кости черепа и объяснил, что он полностью соответствует полученной Декстером травме. – Во всяком случае, по-моему, все сходится. Кто-то подменил тело, а затем попросту выбросил труп Декстера в лесу позади покойницкой, где его бы ни за что не нашли, если бы не начали прочесывать территорию.
– Но тот, кто это сделал, наверняка знал, что произойдет после того, как мы обнаружим в могиле не то тело. Так что он явно хотел, чтобы мы нашли и труп Декстера тоже.
Сперва Лумис, затем останки неизвестного в гробу, теперь вот Декстер. Как указатель из трупов, где каждое тело ведет к следующему.
– Это совершенно точно кто-то, кто имел доступ в «Стиплхилл», – сказал я. – Вам удалось найти след этого Дуайта Чамберса, о котором говорил Йорк?
– Ищем. – Джейкобсен притормозила и остановилась на красный свет. – Вы уверены, что те зубы свиные?
– Абсолютно.
– И думаете, их там оставили нарочно?
– А иначе с чего им там быть? Они лежат выше грудной клетки, где находилась голова, прежде чем труп растащили животные. Но ни на одном зубе нет следов повреждений или сколов, а будь на них челюстная ткань, грызуны бы ими заинтересовались. Значит, зубы были уже очищены от мягких тканей, когда их там оставили.
Джейкобсен слегка нахмурилась.
– Но зачем?
– Откуда мне знать. Возможно, тот, кто их там оставил, просто хотел в очередной раз порисоваться.
– Не понимаю, какая связь между свиными зубами и желанием порисоваться?
– Премоляры свиньи очень похожи на человеческие моляры. И, если не знать, на что смотреть, их легко спутать.
Лицо Джейкобсен просветлело.
– Значит, убийца просто дает нам понять, что ему известны такие вещи. Как и отпечатки, оставленные на месте преступления. Он не только нас испытывает, а еще и хвастается, какой он умный.
Позади нас рявкнул клаксон, сообщая, что дали зеленый свет, и Джейкобсен нажала на газ. От возбуждения она газанула так, что машина буквально рванула с места. Я отвернулся к окну, чтобы скрыть улыбку.
– На мой взгляд, это весьма специфические познания. У кого есть доступ к сведениям такого рода? – продолжила она, снова став невозмутимой.
– Это не секрет. Любой, имеющий…
Я осекся.
– Имеющий криминалистическую подготовку? – закончила за меня Джейкобсен.
– Да, – подтвердил я.
– Например, криминалист-антрополог?
– Или криминалист-археолог, или патолог. И еще с десяток криминалистических дисциплин. Любой, кто сподобится заглянуть в учебники, может найти эти сведения. Это вовсе не означает, что вы должны указывать пальцем на всех, кто работает в этой сфере.
– Я ни на кого не указываю.
Последовавшее молчание было каким угодно, только не уютным. Я пытался найти способ его прервать, но настроение Джейкобсен вовсе не располагало к легкой болтовне. Я уставился в окно, чувствуя себя усталым и выдохшимся. Мимо ехали машины, сверкая на послеполуденном солнце.
– Вы не очень высокого мнения о психологии, верно? – неожиданно спросила она.
Я пожалел, что вообще открыл рот, но теперь уже было невозможно промолчать.
– Я считаю, что иногда на нее слишком сильно полагаются. Она – полезный инструмент, но отнюдь не непогрешимый. Составленный Ирвингом профиль тому яркий пример.
Она вздернула подбородок.
– Профессора Ирвинга увел в сторону тот факт, что обе жертвы – обнаженные мужчины.
– А вам это не кажется важным, да?
– Что они мужчины – нет. И я думаю, вы с доктором Либерманом знаете, почему они голые.
Это заявление меня озадачило, но буквально на секунду.
– Голое тело разлагается быстрее, чем одетое, – ответил я, злясь на себя за то, что не сообразил раньше.
Она кивнула. Судя по всему, ей не меньше меня хотелось побыстрее миновать тот неловкий момент.
– И тело Терри Лумиса, и эксгумированные останки разложились сильнее, чем должны были. Так что вполне можно предположить, что оба были раздеты по одной и той же причине.
Очередная возможность для убийцы посеять неразбериху и продемонстрировать свой ум.
– Эксгумированное тело в любом случае нужно было раздеть, чтобы натыкать в него иголки, – сказал я. – А как только их вставили, стало слишком опасно хвататься за него лишний раз. И уж совершенно точно не ради того, чтобы снова напялить на него одежду. Но это не отменяет того факта, что все жертвы мужского пола.
– Все те, о которых нам известно, вы хотите сказать.
– А вы считаете, есть еще, о которых нам пока неизвестно?
Сперва я решил, что зарвался. Джейкобсен не ответила, и я напомнил себе, что она и не обязана. Я больше не имею никакого отношения к расследованию. Привыкай, сказал я себе. Ты теперь просто турист.
Но едва я собрался снять вопрос, как она пришла к решению:
– Это всего лишь догадки. Но я согласна с профессором Ирвингом, что мы находим лишь те жертвы, которые убийца позволяет нам найти. Уровень жестокости и наглая самоуверенность, которые он демонстрирует, практически наверняка указывают на то, что есть и другие жертвы. Никто не достигает такой… изощренности, за неимением более подходящего слова, с одного раза.
Мне такое раньше не приходило в голову. Весьма тревожное предположение.
Джейкобсен опустила щиток, когда после поворота солнце ударило ей в глаза.
– Какими бы ни были планы убийцы, сомневаюсь, что физические параметры жертвы для него важны, – продолжила она. – У нас есть тридцатишестилетний страховой агент, чернокожий мужчина лет шестидесяти, и – вероятнее всего – сорокачетырехлетний психолог, причем никаких явных связей между ними нет. Что указывает на то, что мы имеем дело с приспособленцем, который охотится на случайных жертв. И я думаю, ему все равно, мужчина это или женщина.
– А как быть с Ирвингом? Он-то ведь не случайная жертва. Его выбрали преднамеренно.
– Профессор Ирвинг – исключение. Не думаю, что он фигурировал в планах убийцы до своего выступления по телевидению, но как только он это сделал, убийца отреагировал мгновенно. И это дает нам кое-что важное.
– В смысле, помимо того, что он опасный псих?
Мгновенная улыбка смягчила ее черты.
– Помимо этого. Все, что мы на данный момент можем сказать: это человек, который тщательно планирует и рассчитывает свои действия. Иголки были воткнуты в тело шесть месяцев назад, до того как он оставил в коттедже отпечатки пальцев Декстера. Это указывает на организованный, методичный ум. Но случившееся с профессором Ирвингом показало, что есть у него и другие качества. Импульсивность и нестабильность. Стоит задеть его эго, и он не может с собой совладать.
Я отметил, что она уже даже и не пытается делать вид, что Ирвинг может не быть очередной жертвой.
– А это хорошо или плохо?
– И то и другое. Это значит, что он непредсказуем, и поэтому еще более опасен. Но если он действует импульсивно, то рано или поздно допустит ошибку. – Джейкобсен снова прищурилась, реагируя на солнечные лучи, отражавшиеся от идущих впереди машин. – Мои темные очки в пиджаке. Достаньте, будьте добры.
Пиджак лежал аккуратно сложенным на заднем сиденье. Я повернулся и достал его. От мягкой ткани шел слабый приятный аромат, и я ощутил момент странной близости, ощупывая карманы. Я нашел пару темных очков с большими стеклами и протянул ей. Наши пальцы на мгновение соприкоснулись. Кожа ее оказалась прохладной и сухой, но при этом и теплой.
– Спасибо. – Она надела очки.
– Вы упомянули его планы, – поспешно заговорил я. – Кажется, вы уже говорили, что он жаждет признания и что он… как его там? злокачественный нарциссист? Разве не этим все объясняется?
Джейкобсен слегка кивнула. Глаза ее скрывались за темными стеклами очков, и от этого понять ее настроение стало сложнее.
– Это объясняет, насколько далеко он готов зайти, но не почему он убивает. Он хочет что-то из этого извлечь, старается унять какой-то патологический зуд. И если секс тут ни при чем, то что это?
– Может, ему просто нравится причинять боль, – предположил я.
Она покачала головой и нахмурилась. Над очками снова стала видна маленькая вертикальная морщинка между бровями.
– Нет. Он может при этом наслаждаться ощущением власти, но это не все. Что-то вынуждает его делать все это. Просто мы еще не знаем, что именно.
Солнце внезапно перекрыл оказавшийся рядом черный грузовик-пикап. Он возвышался над нашей машиной, пожирающий бензин монстр с тонированными стеклами, затем быстро нас обогнал. И тут же нас подрезал. Я рефлекторно втопил ногу в пол, словно пытался затормозить, чтобы избежать столкновения. Но Джейкобсен, едва коснувшись тормоза, легко перестроилась в соседний ряд.
Потрясающая демонстрация великолепных навыков вождения, еще более впечатляющая оттого, с какой непринужденностью Джейкобсен это проделала. Она раздраженно зыркнула на пикап, но этим и ограничилась.
Однако инцидент испортил настроение. После него она снова стала неприступной и далекой, либо размышляя о нашем разговоре, либо сожалея о том, что сказала слишком много. Мы уже подъезжали к центру Ноксвилла. И по мере приближения к нему мое настроение становилось все хуже. Джейкобсен высадила меня у отеля, и к этому моменту стала неприступной как стена. Коротко кивнув, она уехала, оставив меня стоять на тротуаре с ноющими от ползания в ельнике мышцами. Глаза Джейкобсен за стеклами темных очков разглядеть мне не удалось.
Я совершенно не представлял, что мне делать дальше. Я не знал, распространяется ли мое изгнание и на морг, и не хотел звонить Тому и спрашивать. Идти на станцию мне тоже не хотелось – по крайней мере до тех пор, пока не буду точно знать, что и как.
Пока я стоял под ярким весенним солнцем посреди обтекающей меня толпы, ко мне наконец пришло полное осознание случившегося. Находясь в машине с Джейкобсен, я мог оттягивать этот момент, но теперь мне пришлось принять очевидное.
Впервые за всю мою карьеру меня отстранили от расследования.
Приняв душ и переодевшись, я купил сандвич и съел его на берегу реки, глядя на проплывающие мимо колесные пароходы с туристами. Почему-то всегда успокаиваешься, глядя на воду. Она словно затрагивает какие-то подспудные пласты нашего подсознания, будит генетическую память о внутриутробной безопасности. Я дышал влажным воздухом, следил за летящей над рекой стаей гусей и пытался уговорить себя, что мне совсем не скучно. Объективно я понимал, что не должен воспринимать случившееся на кладбище как нечто личное. Я попал под перекрестный огонь Хикса, меня задели по касательной профессиональные разборки, лично ко мне не имеющие никакого отношения. Я твердил себе, что не должен воспринимать это как потерю лица.
Но легче мне от этого не стало.
После ленча я бесцельно слонялся по улицам, ожидая, когда зазвонит мобильник. В последний раз я был в Ноксвилле очень давно, и город за это время сильно изменился. Троллейбусы, впрочем, по-прежнему ездили, а золотистый зеркальный шар «Солнечной Сферы» все так же возвышался на фоне неба.
Но у меня было не то настроение, чтобы любоваться окрестностями. Мобильник упорно молчал, лежа мертвым грузом в кармане. Меня подмывало позвонить Тому, но я понимал, что незачем. Сам позвонит, когда сможет.
Том позвонил уже ближе к вечеру. Голос его звучал устало, когда он принялся извиняться за утреннее происшествие.
– Просто Хикс пытается мутить воду. Я еще разок переговорю завтра с Дэном. Как только пыль уляжется, уверен, он все поймет правильно. Ну и, на худой конец, нет никаких причин, по которым ты и дальше не можешь работать со мной в морге.
– А что ты будешь делать сейчас? – спросил я. – Работать одному тебе нельзя. Почему бы тебе не позвать Пола помочь?
– Пола сегодня нет в городе. Но Саммер наверняка согласится со мной поработать.
– Ты не должен перенапрягаться. У доктора был?
– Не волнуйся, – ответил он мне тоном, ясно показавшим, что я зря сотрясаю воздух. – Мне и правда очень жаль, что так случилось, Дэвид, но я с этим разберусь. Просто не отсвечивай пока.
А я, собственно, ничего и не мог сделать. И твердо вознамерился насладиться вечером. Слегка побездельничать тебе не повредит. Бары и кафе начали потихоньку заполняться клиентами – сотрудники офисов заходили туда по пути домой. Смех и разговоры звучали заманчиво, и я, подчиняясь внезапному импульсу, завернул в бар с деревянной террасой, выходящей на реку. Найдя столик у перил, я заказал пива. Наслаждаясь последним вечерним солнцем, я смотрел на медленные воды Теннесси. Невидимые глазу течения образовывали на глади реки водоворотики и ямки.
И постепенно я начал расслабляться. К тому времени, когда я прикончил пиво, спешить мне уже было точно некуда, и я попросил меню. Заказал себе лингуине с морепродуктами и калифорнийское «Цинфандель». Только один бокал, поклялся я, напомнив себе, что завтра рано вставать независимо от того, буду я помогать Тому или нет. Но когда я доел обильно сдобренную чесноком лингуине, этот довод уже не казался мне убедительным.
Я заказал еще бокал вина. Солнце скрылось за деревьями, но было еще тепло, хотя уже начали сгущаться сумерки. Зажегшиеся на террасе эклектические фонарики привлекли первых ночных мотыльков. Они кружились у стекла, черные силуэты на фоне белых шаров. Я попытался вспомнить, бывал ли у этого участка реки в первый приезд в Ноксвилл много лет назад. Наверное, бывал, только в памяти это совсем не отложилось. Тогда я снимал маленькую квартирку в полуподвальном этаже в другой – более дешевой – части города, на окраине постепенно облагораживаемого старого квартала. И когда выходил в город, то посещал в основном окрестные бары, а не более дорогие заведения на берегу реки.
Эти мысли повлекли за собой и другие воспоминания. Вдруг в памяти всплыло лицо девушки, с которой я некоторое время встречался. Бет, медсестра из госпиталя. С тех пор я о ней ничего не слышал, даже не думал о ней. Я улыбнулся, размышляя, где она сейчас, чем занимается. И вспоминает ли хотя бы иногда английского студента-криминалиста, с которым некогда была знакома.
Вскоре после этого я вернулся в Англию. А еще несколько недель спустя встретил Кару, мою будущую жену. Воспоминания о ней и нашей дочери вызвали обычный приступ горечи, но я уже достаточно смирился с потерей, чтобы не позволять этой горечи увлечь меня в пучину горя.
Я взял со стола мобильник и открыл список контактов. Номер Дженни и ее имя прыгнули мне в глаза даже раньше, чем я высветил их на дисплее. Я пробежался по опциям, пока не добрался до «удалить», и задержал палец на кнопке. Затем, так и не нажав, закрыл телефон и убрал.
Я допил остатки вина. Мысли потекли в другом направлении. Пришло воспоминание о сидящей в машине Джейкобсен, ее голые загорелые крепкие руки, белая блузка с короткими рукавами. До меня дошло, что я ровным счетом ничего о ней не знаю: ни сколько ей лет, ни откуда она, ни где живет.
Но я заметил, что обручального кольца на левой руке нет.
Ладно, хватит об этом. И все же я невольно улыбнулся, заказывая еще один бокал вина.
Снаружи темнело. Твое любимое время. Точка перехода между двумя крайностями: днем и ночью. Раем и адом. Вращение Земли, застывшее на переходном моменте, еще ни то ни другое, но обладающее потенциалом обоих.
Если бы все в жизни было так просто.
Ты осторожно протер линзу фотоаппарата, затем протер еще раз, нежно, кусочком мягкой замши, пока не добился зеркального блеска. Наклоняя объектив на свету, ты внимательно осмотрел линзу – нет ли малейших пылинок, которые могли испортить совершенную поверхность. Ничего не увидел, но ты все равно снова ее протер, просто на всякий случай.
Камера – твое самое ценное имущество. Старая «лейка», с тех пор как ты ее купил, поистерлась за долгие годы, но ни разу тебя не подвела. Сделанные ею черно-белые фотографии всегда настолько кристально четкие, ясные и качественные, что ты мог бы погрузиться в них.
И фотоаппарат не виноват, что до сих пор не нашел то, что ищешь.
Ты стараешься внушить себе, что нынче ночью все будет так же, как всегда, но понимаешь, что это не так. Прежде ты всегда действовал под прикрытием темноты, мог безнаказанно делать то, что хотел, потому что никто не подозревал о твоем существовании. Теперь все изменилось. И хотя это твое собственное решение, твой выбор выйти под огни рампы, это все изменило.
К добру ли, к худу, но теперь ты обречен. Возврата нет.
Да, ты к этому подготовился. Ты не стал бы начинать, если бы не подготовил заранее пути отхода. Когда придет время, ты ускользнешь снова в тень, как и раньше. Но сперва надо довести дело до конца. И насколько велика может быть награда, настолько велик и риск.
Ты не можешь позволить себе ни малейшей ошибки.
Ты отчаянно стараешься убедить себя, что то, чему суждено произойти нынче ночью, не имеет значения для великой задачи, что твоя настоящая работа все равно продолжится. Но безуспешно. Правда в том, что теперь ставки куда выше. И хотя тебе противно это признавать, все неудачи не прошли бесследно. И тебе нужно, просто необходимо подтверждение, что ты не зря потратил все эти годы.
Всю свою жизнь.
Ты заканчиваешь полировать линзу и наливаешь себе стакан молока. Тебе нужно что-то, чтобы погасить изжогу, но ты слишком напряжен, чтобы желудок принял пищу. Молоко простояло открытым уже пару дней, и пенка сверху показывает, что оно скорее всего скисло. Но есть преимущество в том, что ты не чувствуешь ни запахов, ни вкуса. Ты выпиваешь молоко залпом, глядя в окно на силуэты деревьев на фоне неба. Когда ты ставишь пустой стакан на кухонный стол, молочная пленка на внутренней поверхности придает стакану призрачное свечение в наступающей темноте.
Тебе нравится эта мысль: призрачный стакан.
Но удовольствие быстро проходит. Ожидание – это то, что ты больше всего не любишь. Впрочем, осталось уже недолго. Ты смотришь в угол комнаты, где висит на двери форма, едва видимая во тьме. При ближайшем рассмотрении она никого не обманет, но люди редко присматриваются. В первые несколько секунд они видят просто униформу, и все.
А тебе больше и не надо.
Ты наливаешь себе еще стакан молока, затем наблюдаешь сквозь грязное оконное стекло, как последние лучи света исчезают с неба.
13
Дантист лежал в точности на том же месте, где и в прошлый раз. По-прежнему на спине, в полной неподвижности, свойственной только мертвецам. Но в других аспектах он изменился. Плоть усохла на солнце, кожа и волосы сползали с него, как лишняя одежда. Еще через несколько дней от мягких тканей останутся только упрямые связки, а немногим позже не останется ничего, кроме крепких костей.
Я проснулся с нудной головной болью, сожалея о последнем бокале вина, выпитом прошлым вечером. А воспоминания о случившемся ранее не способствовали улучшению настроения. Стоя под душем, я размышлял, чем бы мне заняться в ожидании звонка от Тома. Но выбор был в общем-то небогат.
Изображать туриста мне надоело.
Когда я подъехал к станции, стоянка оказалась почти пустой. Тут еще было сумеречно, и, натягивая комбинезон, я подрагивал на утренней прохладце. Я достал мобильник, размышляя, брать его с собой или нет. Обычно я просто выключал его по ту сторону ворот. Мне казалось неуважительным нарушать царившую на станции тишину телефонными разговорами. Но сейчас я не хотел пропустить звонок Тома. Меня подмывало поставить сигнал на вибрацию, только вот я тогда все утро буду только тем и заниматься, что ждать, когда же он завибрирует. К тому же я отлично понимал, что Том все равно в такую рань звонить Гарднеру не станет.
Приняв решение, я выключил мобильник и убрал его.
Вскинув сумку на плечо, я двинулся к воротам. Несмотря на несусветную рань, я не был первым. Внутри двое молодых людей, юноша и девушка в комбинезонах, судя по виду – аспиранты, переговаривались между собой, спускаясь по тропинке между деревьями. Проходя мимо, они весело бросили мне «привет!», а потом удалились по собственным делам.
Как только они ушли, вокруг воцарилась полная тишина. Создавалось впечатление, что, кроме певчих птичек, я тут единственный живой. На станции было прохладно, солнце еще не поднялось так высоко, чтобы пробиться сквозь ветви деревьев. Пока я поднимался вверх по лесистому склону к телу дантиста, бахилы намокли от росы. Защитная сетка вокруг тела предназначалась для того, чтобы я, помимо всего прочего, мог наблюдать, как разлагается тело, когда до него не могут добраться ни насекомые, ни животные. Это было не то чтобы новое исследование, но я сам прежде его лично не проводил. А сделать что-то самому всегда лучше, чем опираться на чужие исследования.
В последний раз я тут был всего лишь несколько дней назад, но тем не менее нужно было слегка догонять график. Войдя через маленькую дверку в клеть, я достал из сумки сантиметр, штангенциркуль, фотоаппарат и блокнот и присел на корточки. Работа продвигалась плохо. Пульсирующая головная боль не утихала, и меня постоянно отвлекала мысль о лежащем в сумке мобильнике. Обнаружив, что дважды делаю одни и те же замеры, я разозлился. Давай же, Хантер, соберись! Ты для этого сюда и приехал!
Отбросив всякие отвлекающие мысли, я полностью сосредоточился на работе. Телефон и головная боль были на время забыты, когда я полностью погрузился в микрокосм разложения. Если смотреть хладнокровно, наш физический распад ничем не отличается от любого другого естественного цикла. и, как любой другой естественный процесс, его необходимо изучить, чтобы понять.
Постепенно начали проявляться ощущения дискомфорта. Плечи заныли, а когда я прервался, чтобы потянуться, то обнаружил, что мне жарко и все тело свело. Солнце теперь стояло достаточно высоко, чтобы его лучи били сквозь кроны деревьев, и я начал потеть под комбинезоном. Глянув на время, я с удивлением обнаружил, что уже почти полдень.
Читать бесплатно другие книги:
