Ныряльщица Эльденберт Марина
Я действительно этого ждала, и бежать мне было некуда, да и незачем. Не говоря уже о том, что Н’эргес вряд ли позволил бы мне выйти из кабинета после того, что я услышала. Вопрос заключался в другом — почему они говорят это мне.
— Лидх Картерн боролся за равенство, но его последователям этого показалось мало. Они хотели власти. Они стремились к тому, чтобы отодвинуть людей на второй план, и они сделали все возможное, чтобы возвыситься над остальными. Своей силой они создавали цунами, посылая в землю глубокие импульсы силы. Сильнейшие из них. Одновременно. Это приводило к тому, что вода стала средством для устрашения, люди бежали от побережья. А потом случилось то, что случилось.
— Погодите, — произнесла я. Мне нужна была эта пауза, чтобы осмыслить все сказанное им. — Вы хотите сказать, что въерхи спровоцировали Проседание?
— Именно это он и хочет сказать, — Дженна выдохнула дым и откинулась на спинку кресла. — Материк начал проседать из-за того, что делали они, начались сдвиги в глубинных пластах, и мы стали уходить под воду. Въерхи почти разрушили этот мир. Однажды. И они сделают это снова, если мы их не остановим. Нресская волна — отличный тому пример.
— Нресская волна. Ее ведь удержали ценой огромных потерь?
— Они зачастую переоценивают свои силы.
— Мне одной кажется это странным? — спросила я, повернувшись к Н’эргесу. — Вы въерх…
— Не все въерхи зациклены на власти.
— Не все, но большинство, — усмехнулась Дженна. — Знаешь, откуда сейчас приходят волны, Вирна? Под водой десятки тысяч силовых линий, пронизывающих землю. Это — современная установка въерхов, которая способна регулировать не только высоту волн, но и силу, и мощность, и все, что происходит с нашей планетой. Их не напугало Проседание, они считают, что могут справиться с тем, что запускают с каждой новой волной. Свои тайны они передают из поколения в поколение и тщательно охраняют, чтобы держать контроль над миром.
Вот сейчас я почувствовала себя по-настоящему странно: Дженна говорила такие вещи, которые… которые, в общем-то, способны были переломить ход истории и поднять такую волну, справиться с которой было не под силу ни одному въерху. А я думала только о том, знает ли К’ярд о том, что они мне сейчас говорят.
Разумеется, знает.
Ведь тайны передаются из поколения в поколение, а он уже достаточно взрослый мальчик, чтобы осилить сокровенную историю власти.
— Откуда у вас такие сведения? — тихо спросила я.
— Как я уже сказал, не все въерхи ценой власти готовы разрушить мир.
— Но все к тому и идет, — Дженна снова затянулась. — Ты же понимаешь, почему запрещено приближаться к воде, Вирна? Потому что следы установок, уничтожающих наш мир, заметны. Потому что могут начаться вопросы. Поэтому все ныряльщики исчезают без следа. Поэтому Подводное ведомство никогда не оставит в живых никого, кто мог что-то видеть.
«Поэтому все ныряльщики исчезают без следа».
— Вы знаете, что стало с Лэйс, — сказала я.
Не вопрос. Утверждение.
Дженна покачала головой.
— Нет. Не знаем. Мы знаем только то, что она подобно многим из нас рисковала собой, чтобы добыть доказательства того, о чем мы сейчас говорим.
Доказательства. Доказательства. Доказательства.
Я приложила ладони к глазам, чтобы избавиться от странного чувства. От давящей, рухнувшей мне на плечи тяжести, которой не испытывала уже давно.
— Зачем вы говорите все это мне? Сейчас. — Я отняла руки от лица и посмотрела почему-то на Н’эргеса.
— Мы проверяли тебя, — это сказала Дженна. — Все это время мы следили за тобой, Вирна. Ты потеряла сестру…
Я сжала руки так, что ногти до боли впились в ладони.
Я не потеряла ее.
Нет. Нет. Нет!
— И ты станешь той, кто поможет нам сбросить власть, веками душившую нас. Ведущую мир к катастрофе, от которой он, возможно, уже не оправится.
— Почему я? — мне не хотелось на нее смотреть.
Мне хотелось свернуться на диване клубком, хотелось обхватить себя руками и забыть все, как страшный сон.
Вместо этого я подняла голову, тяжелую, как прибрежные валуны. Посмотрела ей прямо в глаза, но Дженна не отвела взгляд.
— Потому что именно ты заинтересовала Лайтнера К’ярда. И только ты сможешь достаточно близко подобраться к его отцу.
— Вот это. — Н’эргес раскрыл ладонь возле моего лица, и я увидела крохотную, размером меньше антвалла[1] капсулу. Я бы не разглядела ее, если бы начальник службы безопасности стоял хотя бы на шаг дальше, — Анткапсула. Последняя разработка, попадая в организм въерха, она вызывает колебания его силы, которые приводят к мгновенному разрыву сердца. Сама капсула сгорает в этих колебаниях, и от нее не остается следа. Тебе всего лишь нужно сделать так, чтобы она попала в его еду. Мягкая оболочка не позволит ее заметить…
— Хватит, — сказала я, чувствуя, как грудь сдавливает все сильнее, и с каждым мгновением становится все сложнее дышать. — Вы считаете, что я это сделаю?
— Кроме тебя некому. — Дженна выпустила последнюю струйку дыма и затушила сигарету, бросила ее в пепельницу. — Въерхи считают, что они неуязвимы. Что к ним невозможно подобраться, что их сила и власть нерушимы. Смерть Диггхарла К’ярда станет началом новой эры…
— Нет, — я вскочила. — Нет, я не стану этого делать. Я не считаю, что убийством можно решить все.
Дженна и Н’эргес переглянулись.
— Не все, но многое. Мы не знаем, гле Лэйс, и что с ней стало. Но у нас есть кое-что, что она оставила для тебя, Вирна.
Управляющая развернула ко мне настольный тапет. Прежде чем я успела вздохнуть, с экрана на меня уже смотрела Лэйс. Такая, какой я ее помнила: глаза сверкают, волосы стянуты в хвост, тугие раскаленные спирали.
— Девчонки, привет. — Слышать ее голос сейчас странно до невозможности, поэтому возникает чувство, что все это происходит не со мной. Что я сплю, или что-то вроде того. Пальцы скручивает судорогами до боли — дотянуться и коснуться дисплея. — Вирна. Митри. Тай. Я искренне надеюсь, что вы не увидите эту запись, и что когда все закончится, а точнее, когда все начнется, мы с вами будем вместе, и останемся вместе, что бы ни случилось.
Запись в кабинете Дженны: Лэйс сидит на том самом диване, с которого только что вскочила я. И она улыбается, она… я знаю свою сестру, я вижу, когда горят ее глаза, когда она горит — тем, что делает.
— Но если вы все-гаки ее смотрите, я бы хотела вам кое-что рассказать. Наверное, вы думаете, что я подвергала нас всех опасности, и это так. Отчасти. Отчасти, потому что опасности мы подвергаем сами себя, каждый день. Когда ничего не делаем. Я больше так не хочу. Я никогда вам не рассказывала, но наши родители были ныряльщиками. Они искали доказательства того, что въерхи сделали с нашим миром, мама и папа рисковали собой, чтобы раскрыть всем правду о том, как въерхи узурпировали власть. Я узнала об этом случайно, за несколько месяцев до того, как они погибли. Я знала о том, что их убил не шторм.
Сейчас мне окончательно стало нечем дышать. И стало бы еще сильнее, если бы Н’эргес не сунул мне в руку стакан с водой. Я не пошевелилась. Мне казалось, что если я сдвинусь с места, произойдет нечто ужасное, а рука у меня двигалась, как у механического работника на особо опасном производстве. Вода обожгла горло льдом.
— К нам приходили не только работники социальных служб. Меня забирали в Подводное ведомство. Меня допрашивали, и я… — Я никогда не видела у Лэйс такого лица. Никогда: сквозь всю ее силу на мгновение проступили растерянность, слабость и страх, словно сами воспоминания о тех днях могли сотворить с ней нечто ужасное. — И я сделала все, чтобы вас защитить. Я и сейчас делаю для этого все от меня зависящее. Теперь, надеюсь, вы понимаете, почему я решила стать ныряльщицей. Почему я искала тех, кто действительно может мне помочь… Не мне, а всем нам.
Странно, что я не поперхнулась. Сил во мне осталось только на то, чтобы вернуть стакан Н’эргесу.
— Мама и папа отдали жизни за то, чтобы мы могли жить в другом мире. И я сделаю то же самое, если потребуется. Я хочу, чтобы вы были счастливы. Хочу, чтобы мы просыпались по утрам, зная, что наш мир в наших руках, а не в руках тех, кто распоряжается нашими судьбами по щелчку пальцев. Я верю, что однажды так и будет, и если я этого не увижу, не страшно. Я сделала все от меня зависящее, чтобы изменить ситуацию, и я всего лишь хочу, чтобы вы знали. Я вас люблю.
Экран погас.
Я проглотила слезы. А вместе с ними и застрявший в груди ком, не пускающий воздух в мою грудь.
Дженна тоже поднялась:
— Мы ни к чему не станем тебя принуждать, Вирна. Идти с нами или нет — только твой выбор, — сказала она. — Просто помни, что когда Диггхард К’ярд отдает приказ о допросах, когда он просматривает записи из Подводного ведомства, он не думает о том, что убийство ничего не может решить. Он просто убивает. Ригман.
Н’эргес отступает в сторону, чтобы дать мне пройти, и я выхожу из кабинета. Прохожу через приемную, выхожу в коридор, останавливаюсь, потому что не представляю, куда мне идти. Слова Лэйс звучат в сознании, как будто запись зациклена, но так оно и есть. Она зациклена внутри меня, она крутится снова и снова, снова и снова, снова и снова. Она вплавляется в мое сознание, выжигает изнутри.
— Вирна! Ты в порядке? — Голос Тимри доносится до меня как сквозь толщу воды. Я понимаю, что каким-то чудом добралась до раздевалок, а еще понимаю, что мне надо что-то сказать.
— Да.
— Да? На тебе лица нет. — Рыжая упирает руки в бока. — Что она тебе сказала? Втык дала, да? За то, что залипала во время обслуживания? Едховы камеры! Хндрец! Вообще передохнуть нельзя. Оштрафовала?
Вопросы льются на меня, как из морской воронки, как из водоворота, который вот-вот меня затянет и поглотит без остатка. Усилием воли выталкиваю себя на поверхность. Смотрю на Тимри и думаю: она с ними или нет? Да нет же, она не с ними, иначе не смотрела бы на меня так сейчас. Иначе…
— Так, давай, собирайся. Отвезу тебя домой, — говорит она.
— Не надо. Меня ждут.
— Ждут? — Тимри приподнимает огненно-рыжие брови, а потом ухмыляется. — О… понимаю. Ну тогда удачи! И не грузись, что бы там ни было! Вечером поговорим.
Она машет мне и убегает, а я иду умываться.
Умыться. Снять форму. Одеться. Взять вещи.
Простые механические действия, привычные, доведенные до автоматизма, сейчас помогают мне удержаться на плаву. Они же помогают мне выйти на парковку, где меня ждет К’ярд. Сейчас я предпочла бы, чтобы его там не было (я хочу этого так же сильно, как того, чтобы он там был), но он там. Его эйрлат действительно стоит на том самом месте, на котором я вечером из него вышла, а сам он, прислонившись к нему, что-то смотрит на тапете.
Заметив меня, вскидывает голову, и улыбается.
Правда, в следующий миг улыбка сбегает с его лица, а я ускоряю шаг.
— Синеглазка, что слу… — Договорить он не успевает, потому что я почти врезаюсь в него.
А потом целую.
Глубоко.
В губы.
Глава 34
Близость
Лайтнер К’ярд
Из легких разом выбивает весь воздух. Меня будто накрывает океанской волной: мощной и неотвратимой. Накрывает и тащит на самое дно, а я не могу сопротивляться этому. Не могу и не хочу.
Я хочу эту волну.
Хочу эту девчонку.
До боли. Поэтому подаюсь вперед, обхватываю ладонями ее лицо и перехватываю инициативу.
Губы Мэйс горячие и мягкие, а пряди волос, в которые я зарываюсь пальцами — прохладные. От этого контраста все во мне вспыхивает, и становится почти нечем дышать. Это даже лучше, чем в моих воспоминаниях. Лучше, чем когда-либо и с кем-либо. Так остро. Так сладко. Так невероятно. Такую встречу я мог представить только в своих мечтах.
Чтобы Мэйс сама поцеловала меня.
С ума сойти!
Хочется пошутить насчет того, что я заснул в эйрлате, и мне это всего лишь приснилось, но я забываю шутку, стоит Вирне встать на носки и обхватить руками мою шею.
Ради этого не стоило спать всю ночь.
Ради такого можно было не спать тысячи ночей.
Сердце колотится в груди, как заводное, пока я сжимаю Мэйс в своих объятиях, а она вот уже минуты три не пытается дать мнепо морде. Только сильнее льнет ко мне, заставляя растворяться в ней. Но где-то на краю моего сознания трещит противный звонок, как на сигнале будильника.
Что-то не так.
Потому что на мою Вирну это непохоже.
В этом поцелуе сквозит отчаянье и безнадежность. И я не могу этим воспользоваться.
Едх! Никогда не считал себя рыцарем, из тех, чьи доспехи пылятся в коридоре семейного особняка. Но сейчас понял, что не могу просто утащить ее в свой эйрлат, и воплотить все свои фантазии, возникающие каждый раз, когда я думаю о своей синеглазке.
С трудом я отстраняюсь от Мэйс. Хотя вернее, наверное, сказать — отрываю ее от себя. Все во мне противится этому, но я прерываю этот поцелуй и вглядываюсь в расширенные глаза Вирны.
— Подожди-подожди, — шепчу прямо в губы. — Не так быстро. Может, сначала переместимся куда-то, где нам никто не помешает?
Звучит странно, но как звучит.
Мэйс раздумывает пару мгновение, затем кивает и послушно садиться в мой эйрлат, а я только убеждаюсь в своих догадках, что случилось нечто из ряда вон. И лучше, действительно, быть там, где никто не помешает нашему разговору.
Дожил! Девушка, по которой я схожу с ума уже несколько недель целует меня так, будто это первый и последний раз в ее жизни, а хочу с ней разговаривать. Но, катись оно все к едху, это правильно. Потому что синеглазка — сейчас самое важное, что есть в моей жизни. И я ей нужен.
Я. Ей. Нужен.
С этим знанием я готов разворотить горный хребет Дракур. Ради нее.
В выходные утром в Ландорхорне пробок нет, так что путь от Четвертого до Пятнадцатого не занимает много времени. Мэйс обхватывает себя руками и смотрит либо на свои кроссовки, либо на меня, когда считает, что я не вижу. Ее взгляд царапает мою теку. Видимо, поэтому не сразу замечает, что мы оказываемся на знакомой улице. Или просто решается спросить, когда мы выходим из машины.
— Почему… Почему ты привез меня домой?
— Ты предпочла бы отель? Здесь нам точно никто не помешает.
Она кивает и отпирает двери своей лачуги. Удивительно, сейчас последняя не кажется мне настолько убого. Да, она не то, к чему я привык, но в комнате Вирны, куда мы вместе поднимаемся, каждая вещь говорит о ней. Свернутый на старом диване плед — о том, что Мэйс аккуратная. Изъеденный временем и ржавчиной, но не потерявший своей изящности светильник — о том, что она предпочитает уют. Детские рисунки на стенах — о том, что она любит своих сестер.
Почему я не заметил всего этого в прошлый раз?
Я закрываю дверь и подхожу к Вирне, обхватываю ее со спины, зарываясь лицом в ее волосы, прижимаю ее к своей груди. Какая она хрупкая. И ранимая.
Я уничтожу любого, кто причинил или захочет причинить ей боль.
Поэтому разворачиваю ее к себе лицом и говорю:
— А теперь рассказывай, что произошло.
— Что?
— Что произошло в «Бабочке»?
Мэйс бледнеет. Хотя, казалось бы, куда больше?
— Ничего не произошло.
— Брось. Я, конечно, уверен в своей неотразимости, но не хочу, чтобы ты меня целовала, потому что зла на кого-то или расстроена.
Мэйс запрокидывает голову и смотрит на меня так долго, что я почти сомневаюсь, что добьюсь от нее ответа.
— Ты можешь рассказать мне обо всем, — добавляю я твердо. — Если тебя кто-то обидел…
— Я кое-что узнала, — перебивает она. — О Лэйс. О моей старшей сестре… Она… — Вирна делает глубокий вдох, как будто собирается шагнуть в воду, причем не в бассейн, а в океан. По крайней мере, взгляд у нее в точности такой же. — Она была ныряльщицей.
Такого я не жду, поэтому мои брови приподнимаются.
— Откуда ты это взяла?
— От нее самой. Видела запись с ее сообщением. Она обращалась к нам, ко мне, Митри и Тай. Записала его на случай… Если не вернется.
Голос Вирны срывается, и я инстинктивно сжимаю ее в своих объятиях, защищая от любой угрозы. От всего на свете. Утыкаюсь подбородком в голубую макушку, и чувствую, как синеглазку слегка потряхивает от сдерживаемого напряжения.
Пытаюсь уложить в голове ее слова, но не очень получается. Ныряльщики — преступники, добывающие из затонувших городов ценные вещи и затем незаконно продающие их. Ныряльщики, в принципе, вне закона. И сестра Вирны была одной из них? В это верится с трудом, потому что я не знаю никого честнее и правильнее Мэйс.
— Она объяснила, почему это делала?
Кажется, Вирна напрягается еще сильнее, как силовое поле в моих ладонях во время тренировок.
— Понял. Тупой вопрос. Хотела заработать, зачем же еще.
Вирна отстраняется и смотрит на меня странно, будто уже жалеет, что рассказала мне.
— Ты знала, — говорю я, прищурившись. — Или догадывалась. Именно поэтому не хотела, чтобы я искал Лэйс.
Щеки синеглазки слегка розовеют, совсем чуть-чуть, но ее кожа такая светлая и тонкая, что сразу же выдает ее с головой.
— Знала! — Я отстраняюсь и отхожу к окну. Оно мутное от старости и налипшей со стороны улицы грязи, и вообще там смотреть особо нечего, но лучше смотреть в окно, чем на Вирну. — Почему ты ничего не рассказала после того, как я открыл свой секрет с раг’аэной? Или после того, как спрятал твою малышню? Из-за того, что я въерх? Или потому, что идиот, который считает, что ты в ответе за действия твоей сестры?
Я так распаляюсь, что не слышу, как Мэйс ко мне приближается. Она подходит бесшумно и обхватывает мою талию. Из меня снова будто вышибает весь дух, когда она прижимается грудью к моей спине, утыкается лицом между лопаток. Все мое раздражение мигом сдувается от одного прикосновения, от осознания, что моя девушка-океан первая обнимает меня. Второй раз за этой утро.
— Из-за твоего отца, — выдыхает она тихо.
— Я не мой отец, Вирна.
— Я знаю. Именно поэтому я все тебе рассказала.
Я поворачиваюсь, чтобы заглянуть в ее глаза, но Мэйс упорно прячет взгляд. А когда, все-таки смотрит на меня, в их глубине растерянность, подавленность и боль. Много боли, которую я бы забрал себе, если бы мог.
— Ты узнала, что с ней произошло?
— Нет.
Я понимаю, что с ныряльщицей могло служиться все, что угодно: начиная от встречи с Подводным ведомством и заканчивая тем, что Лэйс могла просто не справиться со стихией и не выплыть. Остаться на дне, и спасти ее было некому.
Мы это оба понимаем.
— Не вини себя, — говорю. — Ты за нее не отвечаешь.
— Я ничего не заметила, Лайтнер. Ничего не поняла, когда ей нужна была моя помощь.
По телу Вирны прокатывается дрожь, но ее глаза остаются сухими.
— Она ее у тебя не просила.
— Лэйс не хотела, чтобы мы пострадали. Хотела нас защитить.
Спорное заявление, учитывая, чем она занималась, но я придерживаю свое мнение при себе.
— И я очень этому рад. Тому, что она не втянула тебя в то, чем занималась.
Мэйс вздрагивает, и в ее взгляде мелькает беспомощность, которую мне тоже хочется стереть.
— Вирна, ты самая потрясающая девушка, которую я знаю. Ты не только красивая, умная и талантливая, твоей выдержке и целеустремленности можно позавидовать. Ты не побоялась пойти против Д’ерри. Не побоялась назвать меня засранцем в нашу первую встречу. — На губах Вирны появляется слабая улыбка, и я мысленно поздравляю себя с победой. — Пошла учиться плавать после того, как едва не утонула. Для этого нужна необыкновенная смелость.
— Я тебе пообещала!
— Но могла отказаться.
— Не могла…
— В этом вся ты! Ты удивительная. Великолепная. Одна единственная. Ты мой океан.
Мы смотрим друг на друга, и затем она снова меня обнимает. Так, будто в последний раз. А потом говорит:
— Останься со мной сегодня.
Я так ждал этого. Но не после подобных откровенностей!
— Мэйс, я не уверен, что мы… Ты устала, а я не хочу этим пользоваться. Позволь мне хоть казаться немного лучше, чем я есть.
— Я хочу этого. Хочу тебя, Лайтнер.
Перед просьбой в ее взгляде невозможно устоять.
К едхам всем!
Я подхватываю ее на руки и опускаю на старый продавленный диван. Плед летит на пол, но нам плевать. Зарываюсь пальцами в ее волосы и целую Мэйс, как мне всегда хотелось. Прикусываю ее нижнюю губу, сплетаю наши языки, пока мои руки гуляют по ее телу. А она подается мне навстречу, сдавливает мою талию ногами и прижимается так, будто не может без меня. Словно мы одно целое.
Я ласкаю ее всю: губами и руками. Стягиваю ненужную и явно лишнюю одежду, отбрасывая ее в сторону, и раздеваю Вирну. Ответные прикосновения Мэйс несмелые, но даже от них мутится рассудок. Настолько сильно я ее желаю, эту девочку, ворвавшуюся в мою жизнь.
— Океан, — шепчу я, оставляя дорожку поцелуев на нежной шее и ключице, касаюсь ее совершенной груди. — Мой океан.
Вирна всхлипывает и подается навстречу мне, когда я накрываю губами вершинку ее груди. Когда ласкаю ее языком.
Вирна отпускает себя, доверяя мне всю себя, и эта ее новая грань сводит с ума. Как и то, что я могу чувствовать ее всю, целовать и изучить ее тело. Скользить по ней пальцами и губами. Открывая для себя. Раскрывая для себя. Осторожно и бережно.
Я стараюсь быть нежным изо всех сил, но вся моя выдержка летит туда же, куда я все и всех послал, когда мы прикасаемся друг к другу кожа к коже. Я толкаюсь вперед, Вирна всхлипывает, и я губами ловлю ее стон. Распахиваю глаза широко-широко, чтобы встретиться с ее таким же взглядом.
Все понимаю.
Понимаю все ее колючки. Понимаю, почему' Мэйс так долго не подпускала меня к себе. Понимаю, почему она так неумело целуется.
Я не променяю ни один ее поцелуй ни на какой другой!
Отступаем, словно обожглись, и снова соединяемся, потому что не можем жить по одиночке. Вирна шипит, а я останавливаюсь, давая ей привыкнуть. Едх, это стоит всей моей выдержки! Потому что горячая волна накрывает нас с головой. И тогда я целую Мэйс. Целую губы, нос, скулы, глаза, морщинку, что залегла между бровей, и снова. Мы целуемся, как одержимые, ударяемся друг друга, как волна о скалу. То медленно до дрожи, лаская, то сильно, пока не темнеет перед глазами.
Это похоже на шторм.
На водоворот.
Меня затягивает в мой океан.
К ней.
И если я сейчас остановлюсь, то просто погибну.
Умру без нее.
Ответный стон ее удовольствия — музыка для меня. И я помогаю себе руками, лаская ее, ловя дыхание и утопая в синеве потемневших глаз.
Вирна выдыхает мое имя и выгибается дугой, а я шепчу ее имя, на этот раз отпуская себя, пока меня не уносит в этот океан вместе с ней.
Я абсолютно счастлив.
Так, как никогда в жизни.
Так, как ни с кем.
Только с ней.
Когда эта буря заканчивается, внутри меня только опустошенность и вот это счастье. Теплое, как прибрежный песок в солнечный день, мягкое, как морской прибой. Я укрываю нас пледом и сжимаю Вирну в объятиях, понимая, что теперь точно никуда не отпущу. И плевать, что она там себе думает про въерхов и людей.
— Почему ты мне не сказала? О том, что ты больше ни с кем…
Я осекаюсь, потому что пытаюсь на нее разозлиться, но вместо этого хочется улыбаться.
— Ты бы согласился?
— Нет. Я бы сделал все по-другому.
— Вот поэтому и не сказала.
— Я мог бы быть нежнее или внимательнее…
Вирна подается вперед и целует меня так, что я забываю о том, что собирался сказать.
— Все было чудесно, — говорит она.
На это мне нечего сказать. Ну, кроме:
— Теперь ты обязана согласиться стать моей девушкой.
Она улыбается и явно собирается что-то сказать, но вдруг вскрикивает и едва не падает с дивана. Я успеваю ее подхватить и уложить на подушки, но там, где касаются мои ладони остаются красные следы, будто от ожогов.
Оказываюсь на ногах и смотрю на свои руки. Они не просто горят, кожу жжет силой въерха.
Моей собственной.
Она вернулась.
Силы вернулись.
Но никогда не вели себя так странно — они искрят, будто оголенные провода.
— Что за хидрец? — я склоняюсь над ней. — Вирна?! Мэйс!
Она не слышит. Она без сознания.
Я хватаю ее за плечи, чтобы встряхнуть, но на бледной коже красными пятнами вспыхивают новые ожоги.
— Едх! — цежу через зубы и оглядываюсь в поисках того, что позволит мне защитить ее от моего же прикосновения.
Приглушаю силу, насколько это возможно, хватаю с полки серое полотенце и какую-то майку, оборачиваю кисти целиком и только после склоняюсь над Мэйс. Она еще бледнее, чем обычно, и мелко дрожит. На лбу бисеринки пота, а кожа ледяная, как если бы я только что выловил девушку из океана.
Я легонько тормошу Вирну, но у нее лишь запрокидывается голова.
— Синеглазка, это не смешно, — шепчу я. — Приходи в себя, и мы вместе решим любую проблему, какой бы она ни была.
Она по-прежнему меня не слышит. У нее лишь мелко подрагивают ресницы, а губы ярким алым пятном выделяются на лице. Это выталкивает меня в ночь, когда я прыгнул за Вирной в океан. Тогда она тоже не приходила в себя, и я почти потерял ее.
Но если тогда мне было хидрец как страшно, то сейчас я готов был прыгнуть за ней хоть десять раз, только чтобы она распахнула глаза!
Проблема в том, что мы не на берегу океана, мы в ее доме. В безопасности. Были.
Едх меня забери, я не знаю, что делать!
Читать бесплатно другие книги:
