Бесконечная шутка Уоллес Дэвид

Пояс в ансамбле Пемулиса пластиковый, расшитый безвкусными бусинами в стиле навахо, – его на «Вотабургере» прошлой осени купил в сувенирном киоске малыш Чип Свини и впоследствии передал Пемулису в ходе упражнения Старшего товарища «теннис-как-игра-на-удачу». Узоры из бус были оранжевого цвета аризонского ядозуба и черного – оранжевый оттенком пояс отличался от водолазки Пемулиса.

Он никогда не мог удержаться и не раскусить леденец, рассосав его до определенного размера и текстуры.

Бездверный кабинет заведующей учебной частью казался сияющим прямоугольником света. Впрочем, свет не проникал далеко вглубь приемного помещения. На более близком расстоянии можно было различить звуки, доносящиеся из кабинета, причем ни слова. Пемулис проверил ширинку, щелкнул пальцами у себя под носом, приосанился, двинулся и твердо забарабанил по бездверному косяку, не замедляя шага. Его замедлил уже более пушистый синий палас в кабинете. Когда он вошел целиком, замер на месте. Прямо перед ним оказались Джон Уэйн, 18-А, и мамашка Хэла. Они стояли где-то в двух метрах друг от друга. В комнате горели лампы на потолке и четыре торшера. Стол для семинаров и стулья отбрасывали сложную тень. На столе лежали два самодельных помпона из бумаги, прошедшей через шредер, и, кажется, ампутированных ручек деревянных теннисных ракеток, – не считая их, стол был пуст. На Джоне Уэйне – футбольный шлем, легкие наплечники, спортивная ракушка «Рассел», носки, ботинки и больше ничего. Он стоял в классической стартовой позиции американского футбола. Невероятно высокая и очень хорошо сохранившаяся мать Инка доктор Аврил Инканденца – в тесном зелено-белом костюме чирлидерши с одним из больших медных свистков Делинта на шее. Она свистела в свисток, в котором, очевидно, отсутствовал маленький внутренний язычок, потому что свиста не было слышно. Она была примерно в двух метрах от Уэйна, лицом к нему, в почти шпагате на пушистом паласе, подняв одну руку, и делала вид, что свистит, а Уэйн низко рычал, как классический американский футболист. Пемулис, моргая, демонстративно сдвинул фуражку с деревенским козырьком, чтобы почесать в затылке. На него смотрела только миссис Инк.

– Я, наверное, не буду даже тратить наше с вами время на дурацкие вопросы, не помешал ли я, – сказал Пемулис.

Миссис Инк как будто остолбенела. Рука так и повисла в воздухе, с расставленными пальцами. Уэйн наклонил голову, чтобы взглянуть на Пемулиса из-под шлема, не меняя стартовой позиции. Футбольное рычание затихло. У Уэйна были узкий нос и близко посаженные ведьмовские глаза. Во рту – пластмассовая капа. Всем весом он опирался на кулаки, из-за чего четко обрисовывалась мускулатура ног и ягодиц. В кабинете как будто прошло куда больше времени, чем на самом деле.

– Я на секундочку отвлечь, если позволите, – сообщил Пемулис миссис Инк. Он стоял прямо, как школьник, кротко сложив руки на ширинке, – у Пемулиса эта поза получалась бесстыжей.

Уэйн выпрямился и направился к своей одежде, как будто нисколько не смущаясь. Его аккуратно сложенный спортивный костюм лежал на столе завуча в дальнем конце кабинета. Капа была приделана к забралу и так на нем и повисла, когда он вынул ее изо рта. На подбородочном ремне было несколько застежек, которые Уэйну пришлось отстегивать.

– Классный шлем, – заметил Пемулис.

Уэйн с силой просовывал ботинки через штанины и не ответил. Он был весь такой мускулистый, что резинка ракушки даже не врезалась в ягодицы.

Миссис Инканденца вынула изо рта немой свисток. Она все еще стояла в шпагате на полу. Пемулис демонстративно не опускал взгляд ниже ее лица. Она поджала губы, чтобы сдуть волосы с глаз.

– Предположу, что это займет не больше двух минут, – сказал Пемулис с улыбкой.

Среда, 11 ноября Год Впитывающего Белья для Взрослых «Депенд»

На Ленце камвольное пальто, темные брюки, бразильские лоферы с сиянием высокой мощности и маскировка, в которой он похож на загорелого Энди Уорхола. Брюс Грин – в дурацкой кожанке прет-а-порте из жесткой дешевой кожи, которая скрипит, когда он дышит.

– Вот тогда, чувак, тогда и показываешь свое настоящее, типа, нутро, когда им целятся в тебя тебя, и целится причем какой-то ебаный латинос с бешеными глазами митьках ²³⁰ в трех, и – странно – я вдруг совершенно спокойный, сечешь, и такой, говорю такой: «Пепито, – говорю, – Пепито, чувак, ты давай, конечно, вперед, делай как знаешь, чувак, шмаляй, но, чувак, уж лучше – и я, сука, серьезно, блядь, – уж лучше убей меня с первого раза, чувак, потому что второго у тебя уже не будет», – говорю. И даже не выеживаюсь, чувак, сечешь, я серьезно, сам удивился, что сам без б. Ты врубаешься? – Грин зажигает им обоим сигаретки. Ленц выдыхает с присвистом человека, которому не терпится что-то втолковать. – Ты врубаешься?

– Хз.

Стоит городской ноябрьский вечер: самые последние листья уже на земле, сухая серая трава щетиной, хрупкие кусты, беззубые деревья.

У встающей луны такой вид, будто ей нехорошо. Цоканье лоферов Ленца и хрусткий топот старых говнодавов с толстыми черными подошвами Грина. Знаки внимания и одобрения со стороны Грина. Он говорит, что его просто поломала жизнь, вот, собственно, и все, что ему есть сказать. Грина. Жизнь надрала ему зад, теперь он перегруппировывается. Он нравится Ленцу, а когда ему кто-то нравится, не обходится без такого легкого заусенца страха. Как будто в любой момент может случиться что-то ужасное. Не столько страх, сколько какое-то напряжение в области живота и задницы, будто все тело зажмуривается перед ударом. Решить рискнуть и счесть кого-нибудь надежным парнем: будто что-то выпускаешь из рук, добровольно отдаешь над чем-то всю власть: теперь стоишь, бессильный, и ждешь, когда это что-то упадет: остается только приготовиться и зажмуриться. Ленца как-то даже бесит, когда ему кто-то нравится. Грину вслух такое не скажешь. Уже за 22:00, и залежавшийся мясной рулет в пакетике стал темным и жестким, и давление использовать интервал ок. 22:16 для разрешения проблем возрастает до катастрофических показателей, но Ленц так и не может набраться духу попросить Грина хотя бы разок вернуться другой дорогой. Как это сделать, чтобы Грин по-прежнему считал его классным? Но нельзя же прямо взять и сказать кому-нибудь, что считаешь его классным. Когда это телка, которую хочешь отиксить, дело другое, все проще; но, типа, например, куда смотреть глазами-то, когда говоришь, что тебе кто-то нравится и это без б? На них смотреть нельзя, потому что, если они посмотрят на тебя, когда ты смотришь на них, и взгляды встретятся, и тут же между вами возникнет какое-то, типа, жуткое напряжение или энергия. Но и отвернуться нельзя, будто ты нервный пацан, который на свиданку приглашает. Нельзя так раскрываться перед людьми-то. Плюс понимание, что вся эта херня вообще не стоит такого зажмуривания и стресса: как же бесит. Вечером дня ранее около 16:10 Ленц брызнул мужским спреем для волос «Риджид» в морду одноглазой эннет-хаусовской бродячей кошке, которая на свою беду забрела в мужской на втором этаже, но итог – неудовлетворительный. Кошка просто сбежала вниз, всего один раз врезавшись в балясину. Потом Ленца пропоносило – это ему всегда противно, – и пришлось торчать в толкане, и открыть матовое окошко, и включить душ, пока все признаки в виде запаха не улетучились, и все это время Глинн, падла, колотил по двери и привлекал всеобщее внимание воплями, кто это там забивает кита, часом, не Ленц ли. И ну потом, как себя вести впредь с Грином, если сейчас отшить его и попросить дать дойти домой в одиночку? Как себя вести, если, типа, он как-то, типа, заденет Грина? Что ему впредь говорить, когда они с Грином столкнутся в проходе на «Посиделках субботним вечером» или оба разом потянутся за одним бутербродом на лотерейном перерыве в «Белом флаге», или окажутся в одной очереди в душ, полуголые, в полотенцах? Что, если он Грина, типа, заденет, а Грин потом переедет в трехместную спальню к Ленцу, пока Ленц еще там, и им придется жить в одной комнате и постоянно контактировать? А если Ленц подсластит обиду, признавшись Грину, что тот ему нравится, куда смотреть-то на хрен во время признания сраного? Если надо отиксить самочку – тут у Ленца нулло проблемо, куда смотреть. Без проблем заглянет сучке в глаза до самой души, да так искренне, будто весь умирает изнутри. Или, типа, убедить бразильца с плохой кожей, что он не разбавлял полкило Инозитолом ²³¹ в трех отдельных случаях. Или под кайфом: ноль проблем. Под кайфом у него нет проблем сказать кому-нибудь, что он ему нравится, даже если правда нравится. Потому как это его подзаряжало напряжением, перевешивающим то нервирующее напряжение, которое может повиснуть в воздухе между людьми. Пара дорожечек – и никакого стресса в том, чтобы сказать Брюсу Г. со всем уважением свалить, заняться своими делами, пойти поиграть на проезжей части, пойти поиграть с бензопилой, пойти в сторонке покурить, что Ленц его всячески уважает, но ему надо отправиться в городскую ночь в одиночку. В общем, после инцидента с кошкой, поносом и парой крепких слов с Д. Р. Глинном, который сползал, держась за живот, по южной стене коридора на втором этаже, Ленц решает, что все, приехали, и идет, и отрывает квадратик фольги с промышленного рулона, который Дон Г. держит под эннетовской раковиной, и берет и достает полграмма, ну максимум грамм из НЗ в хранилище, которое он вырезал в «Принципах естественных лекций». Это вам не всяческие стандартные сценарии рецидива – Бинг является медицинской поддержкой для того, чтобы уверенно поделиться с Грином потребностью в прогулочном одиночестве, дабы решить проблемы ранней трезвости до того, как они во весь рост встанут на пути духовного роста, – Ленц примет кокаин как раз в интересах трезвости и роста.

Ну и в общем, типа, стратегически, в среду на собрании Бруклайнской молодежи на Бикон рядом с веткой на Ньютон, на лотерейном перерыве, в 21:09, Ленц тушит слюнявым пальцем бычок, и аккуратно убирает назад в пачку, и зевает, и потягивается, и быстренько проверяет пульс, и поднимается, и небрежно фланирует к туалету для инвалидов с дверью и замком, да здоровой такой какой-то колыбелью на сральнике, чтобы калекам проще было садиться, и занюхивает, типа, где-то две, ну может, три дорожки Бинга, насыпанных от души на крышку бачка, и протирает крышку влажными бумажными полотенцами и до, и после, иронически свернув тот самый хрустящий бакс, который принес для сегодняшнего сбора, и употребив, и тщательно прочистив затем пальцем, и растерев этим пальцем десны, и затем закинув голову перед зеркалом, чтобы поискать в почковидных ноздрях орлиного носа зацепившиеся в ухоженных волосках улики, и чувствуя горечь на задней стенке замерзшего горла, и развернув чистый свернутый бакс, и разровняв кулаком на краю раковины, и четко сложив ровно до половины предназначенного госказной размера, чтобы все улики, даже если кому-нибудь в голову придет свернуть бакс в трубочку, типа, уничтожить начисто. Затем профланировал назад с самым невинным видом, всегда зная, куда смотреть, и небрежно приподняв яйца перед тем, как сесть.

И потом, не считая время от времени гемиспазма рта и правого глаза, которые он скрывает за старыми темными очками и тактикой притворного кашля, вторая половина бесконечной болтологии собрания проходит, как сыр в масле, кажется ему, хотя он и выкурил почти всю дорогую пачку сиг за 34 минуты, и эти ханжиты из Молодежи АА справа, якобы на рядах для некурящих вдоль восточной стены, пометали в него взгляды неодобрительного содержания, когда он вдруг обнаружил, что одна сига догорает в маленькой жестяной пепельнице, а сразу две – дымят у него во рту, но Ленц сумел свести случай на нет с беспечным апломбом, сидя как ни в чем не бывало в авиаторах, скрестив ноги и раскинув руки в пальто на спинки пустых стульев по соседству.

Ночные звуки городской ночи: ветер с порта кружит по кривому асфальту, шорох и блеск проезжающих машин, смех ТП в квартирах, вой нетронутой кошачьей жизни. В порту заходятся гудки. Удаляющиеся сирены. Крики заблудившихся над сушей чаек. Где-то далеко – разбитое стекло. Сигналы машин в пробке, споры на разных языках, еще разбитое стекло, бегущие ботинки, женский то ли смех, то ли крик кто знает как далеко, из-за сетки улиц. Собаки охраняют свои собачьи дворы, когда они проходят мимо, гремящие цепи и шерсть дыбом на загривке. Ортопедические цокот и топот, видимое дыхание, хруст гравия, скрип кожи Грина, чик миллиона городских зажигалок, далекий туманный гул ATHSCME, направленных на самый что ни на есть север, лязг и звон брошенного в помойку мусора, и шелест оседающего мусора в помойках, и шуршанье ветра по острым краям помоек, и безошибочные лязг и звон помоечных археологов, копателей, выискивающих в контейнерах банки и бутылки, – районный пункт приема тары находится в Западном Брайтоне и даже гордо делит одну витрину с алкогольным магазином «Мир Алкоголя», так что копатели могут в один прием как бы и сдать, и поддать. Что Ленц находит отвратительным до максимума, и о чем делится своими чувствами с Грином. Ленц вслух замечает, как неизбывательно ироничны средства, через которые воплощаются в жизнь обещания «Вычистить наши урбанистические города» Славного Крунера.

Шумы паралаксируют по всей мигающей урбанистической сети, по ночам. Мохнатый смог всяческих монооксидов. И куда же без поганого вонючего ветра с Залива. Миниатюрные распятия навигационных огней приземляющихся самолетов, опережающих собственный рев. Вороны на деревьях. Куда же без всяческих стандартных сумеречных шорохов. Освещенные окна первых этажей набрасывают половички света на свои дворы. Лампы на крыльце, которые автоматически включаются, когда проходишь мимо. Элегия сирен где-то к северу от Чарльз. Голые деревья скрипят на ветру. Это государственная Птица Массачусетса, делится он с Грином, – полицейская сирена. Служить и Верещать. Плач и крики изза кто знает скольких кварталов, с кто знает какой целью. Иногда один крик кончается началом другого крика, высказывает мнение он. Видимое дыхание, радужные кольца уличных фонарей и фар в этом дыхании. Если только эти крики все-таки не смех. Мать самого Ленца смеялась так, будто ее жрут заживо.

Только – после, ну может, не больше пяти всосанных дорожек в исключительно медицинских, нерекреационных целях – только вместо того, чтобы заверить Грина, что, хотя он натуральная голубая фишка в активе Ленца, не мог бы он свалить, пожалуйста, на хер и дать Ленцу прогуляться домой в одиночку со своими мясным рулетом и делами, выясняется, что Ленц снова просчитался с эффектом гидролиза ²³² Бинга – он-то всегда, типа, предпрогнозирует эффект как небрежное вербальное хладнокровие, а тут наоборот, Ленц на пути домой обнаруживает непреодолимое гидролитическое желание иметь Грина прямо тут, под рукой – ну или вообще любого, кто не может или не хочет уйти, – тут, под боком, и делиться с Грином – или любым соглашателем – практически всеми переживаниями и идеями своей жизни, придать каждому эпизоду из дела Р. Ленца словесную форму и видимое дыхание, пока вся его жизнь (и маленькая тележка) проносится над арктическим горизонтом его мысли, рассыпая фосфены.

Он рассказывает Грину, что его фобический страх часов произрастает от отчима, проводника поезда из «Амтрэк» с серьезными неразрешенными проблемами, из-за которых он заставлял Ленца заводить его карманные часы, ежедневно полировать брелок замшей и ежевечерне следить, чтобы отображаемое время на циферблате было точным вплоть до секунды, не то он вытягивал Рэнди по всему его метру с кепкой скрученным журналом «Рельсы и шпалы» – глянцевым и чертовски тяжелым периодическим изданием формата кофейного столика.

Ленц рассказывает Грину, насколько зрелищно ожирелой была его покойная мать, размашисто иллюстрируя руками упомянутые формы.

Дышит он после каждого третьего-четвертого факта, – эрго, приблизительно раз в квартал.

Ленц пересказывает Грину сюжеты нескольких книг, которые он читает, не без конфабуляции.

Ленц не замечает, как пустеет лицо Грина, когда Ленц затрагивает тему покойных матерей.

Ленц в эйфории рассказывает Грину, как ему однажды отрезало кончик левого мизинца цепью мопеда, и но как уже через пару дней интенсивной концентрации палец отрос и регенерировался, как хвост у ящерицы, поставив в тупик докторские консилии; Ленц говорит, что именно после этого казуса в подростковом возрасте он соприкоснулся со своей необычной жизненной силой и познал, и принял, что он не такой, как мирской люд, и начал принимать свою уникальность с вытекающей из нее gloria mudli.

Ленц разоблачает для Грина миф, что нильские крокодилы – самый страшный вид крокодилов, потому что для тех, кто разбирается, страшные устьевые крокодилы из ареала морских вод в миллиард раз страшнее.

Ленц предполагает, что его навязчивая потребность знать время с микротипической точностью – также следствие наказаний его дисфункциональным отчимом в связи с карманными часами и «Рельсами и шпалами». Эта тема выливается в анализ термина «дисфункциональный» и его ревелантностью к разным трактовкам в, скажем, психологии и естественной религии.

Ленц рассказывает, как однажды в Бэк-Бэй на Бойлстон у «Бонвитс» один наглый продавец протезов трепал ему нервы, предлагая ювелирный стеклянный глаз, и всколыхнул его внутренние проблемы, и потом, когда дальше по ряду продавцов протезов второй просто отказывался слышать «нет» в ответ на предложение флакона со слюнозаменителем «Ксеро-Луб», одобренным Стоматологической ассоциацией Америки и с конфабуляцией подписи Дж. Джентла, С. Крунера, Ленц употребил айкидо и разбил тому нос одним ударом, и еще вогнал осколки и фрагменты костей в мозг продавца неудержимым движением основания ладони – маневр, известный под тайным китайским названием, которое переводится как «Древний Двойной Удар», – стер на месте карту слюнного мужика, и так Ленц узнал о смертельности своего какой-тампосле-черного пояса в айкидо и смертельности его рук как оружия, если провоцировать его внутренние проблемы, и рассказывает Грину, как он там же принял обет, сверкая пятками по Бойлстон до остановки метро «Аудиториум», чтобы избежать преследования, дал обет никогда не применять свое смертельно-продвинутое акидо, кроме самых безвыходных ситуаций по защите невинных и/или слабых.

Ленц рассказывает Грину, как однажды был на хеллоуинской вечеринке, где на женщине-гидроцефалке было ожерелье из дохлых чаек.

Ленц делится своим повторяющимся сном, в котором он сидит под тропическим потолочным вентилятором в бамбуковом кресле в шляпе для сафари от «Л. Л. Бин» и держит на коленях плетеный саквояж, и все, это и есть весь повторяющийся сон.

У 400-го квартала Зап. Бикон, под 2202, Ленц демонстрирует Брюсу Грину тайный прием айкидо х2-удара, которым он картанул слюнного торгаша, разбивая движение на составные части в замедленном движении, чтобы поспевал ненаметанный глаз Грина. Он говорит, есть еще один повторяющийся кошмар, про часы, стрелки которых навечно застыли на 18:30, такой жуткий до перепачканных трусов, что он даже не станет нагружать хрупкую психологию Грина развернутым анализом.

Грин, зажигая сигареты для обоих, говорит, что либо не помнит свои сны, либо вообще их не видит.

Ленц поправляет белый парик и усы перед темной витриной аутлета «ИнтерЛейс», странно разминается в стиле тай-чи и сморкается в забитый сток Зап. Бикон по-европейски – по одной ноздре за раз, – выгибаясь, чтобы сохранить лацканы пальто от выбросов.

Грин из тех качков в алкоголичке, которые носят следующую сигу за ухом, отчего применение «Риджид» или других брендов качественных спреев для волос невозможно по той причине, что из-за их остатков на сигарете она может неожиданно вспыхнуть по всей длине. Теперь Ленц излагает Грину историю о том, как на хеллоуинской вечеринке с ожерельем из дохлых чаек был, как говорили, ребенок из Впадины, на вечеринке, в доме южнобостонского ортодонта, который толкал лидокаин дилерам Бинга по поддельным рецептам ²³³, обычного размера и недикий ребенок, но исключительно без черепа, – лежал на какой-то приподнятой платформе или сцене у камина с бесформенной и обесчерепленной областью головы на подставке и, типа (бр-р), в какой-то специальной пластмассовой коробке без крышки, голова, и с глубоко запавшими глазами на лице с консистенцией, типа, зыбучих песков, лицо, в смысле, и нос у него впал, и рот свисал по обеим бокам бескостного лица, и вообще голова, типа, приняла форму специальной коробки, в которой специально лежала, голова, и казалась почти квадратной по общему периметру, голова, а женщина с ожерельем из голов чаек и другие люди в костюмах употребляли галлюциногены, пили мескаль, подъедали червячков в мескале и где-то в 23:55 водили ритуальные хороводы вокруг коробки и платформы, поклоняясь ребенку, или, как они его называли, просто Ребенку, будто он был только Один.

Грин подсказывает Ленцу время с приблизительно двухминутным интервалом – наверное, раз в квартал – по своим дешевым, зато цифровым часам, если кардинальное жидкокристаллическое табло БББС заслоняет проходящий пейзаж городской ночи.

Ротовые корчи Ленца заметнее всего на дифтонгах со звуком «о».

Ленц раскрывает Грину, что АА/АН помогают, но без б это секта, они с Грином довели себя до такого состояния, что единственный выход из штопора зависимости – вступить в сраную секту и разрешить промывать свою жопу, и просто что первый, кто вручит Ленцу шафрановую рясу или тамбурин, станет очень несчастным кабельеро, он сразу предупреждает.

Ленц заявляет, что помнит некоторые случаи, которые, как он говорит, происходили с ним в угробе.

Ленц говорит, что выпускники Эннета, которые частенько возвращаются, занимают место в гостиной и сравнивают ужастики про религиозные секты, в которые вступали в попытках бросить наркотики и алкоголь, конечно, не без некоего шарма наивности, но, по сути, наивны. Ленц раскладывает по полочкам, что рясы, массовые свадьбы, бритье голов, брошюровка в аэропортах, продажа цветов на средних полосах, отказ от имущества, обед бодрствования и женитьба на тех, на ком скажут, чтобы потом ни разу не видеть того, на ком ты женился, – цветочки в вопросе критериев странных сект. Ленц рассказывает Грину, что знает таких, кто слышал такое, отчего у Грина мозг вытечет из ушниц.

Во время обеда Хэл Инканденца лежал на своей кровати в ярком солнечном свете из окна, сложив руки на груди, и к нему сунул голову Джим Трельч и спросил, что Хэл делает, и Хэл ответил, что фотосинтезирует, и молчал, пока Трельч не ушел.

Затем, спустя 41 вдох, на место, где была голова Трельча, сунулась голова Майкла Пемулиса.

– Ты уже обедал?

Хэл надул живот и похлопал по нему, не сводя глаз с потолка.

– Зверь настиг добычу, насытился и теперь отдыхает в тени баобаба.

– Понял.

– Присматривая за преданным прайдом.

– Понял я.

200 вдохов спустя приоткрытую дверь пошире открыл Джон («Н. Р.») Уэйн, засунул голову целиком и так стоял, с головой внутри. Он молчал, и Хэл молчал, а через некоторое время голова Уэйна плавно втянулась обратно.

Под фонарем на Фаньол-ст. за Зап. Бикон Рэнди Ленц делится чем-то крайне деликатным и личным и закидывает голову, чтобы показать Брюсу Грину, где раньше у него была носовая перегородка.

Рэнди излагает Брюсу Грину о некоторых сектах Сев. Кал. и Западного побережья, связанных с недвижимостью. О делавэрцах, которые до сих пор верили, что порнография в виртуальной реальности – хотя уже и доказано, что она вызывает кровотечение из уголков глаз и перманентную импотенцию в реальном мире, – все еще ключ к Шранги-Ла, и верили, что где-то еще циркулирует какой-то идеальный образчик диджито-голографического порно в виде информационной дискеты, защищенной от записи, и посвящали свои сектантские жизни на вынюхивание этой дискеты с виртуальной кармасутрой, и собирались вместе в темных помещениях в районе Вилмингтона и с многозначительным видом обсуждали слухи, где же эта дискета и что представляет из себя ее содержимое, и как проходит их вынюхивание, и смотрели виртуальный мясотряс, и вытирали уголки глаз, и т. д. Или о некоем Звездообразном культе, про который Брюс Грин даже не готов услышать, высказывает мнение Ленц. Или, типа, например, о суицидальном канашковом культе канашек, которые поклонялись некоей вариации русской рулетки, по правилам которой надо прыгать перед поездами, и кто из канашек прыгнул ближе всего к поезду и при этом не картанулся, тот и победил.

Когда кажется, что Ленц жует жвачку, он на самом деле пытается одновременно говорить и скрежетать зубами.

Ленц устно вспоминает, что брюхо его отчима в синем жилете опережало своего носителя при входе в помещение на несколько секунд, вспоминает, как блестел брелок над зловещей щелочкой кармана с часами. Как мать Ленца в Фолл-Ривер нарочно употребляла для вояжей и странствий «Грейхаунд» [164], в основном чтобы побесить ее мужчима.

Ленц дискутирует на тему серьезного недостатка ретейла Бинга, когда клиенты-нищеброды долбятся к тебе в дверь в 03:00, и обнимают твои лодыжки, и выпрашивают хотя бы полграммулечки, хотя бы десятинку граммулечки, и предлагают Ленцу своих детишек, как будто Ленцу на хер сдались чьи-то долбаные детишки, и эти сцены всякий раз оставляли неизгладимый след в его душе.

Грин, тоже не понаслышке знакомый с хмурым, говорит, что кокаин его всегда как будто хватал за горло и просто не пускал, и он может понять, почему бостонские АА зовут Бинг «экспресс-лифтом в АА».

В заставленном помойками проходе между Фаньол-ст. и Брайтон-ав., Брайтон, сразу после того, как Грин почти вступает, как он практически уверен, в человеческую блевотину, Ленц логически доказывает, почему весьма вероятно, что жилец Эннет-Хауса Джоффри Д. – латентная гомосятина.

Ленц сообщает, как в прошлом ему предлагали стать моделью и актером, но что модельная и актерская профессии просто-таки кишат латентной гомосятиной, и какая же это работа, когда она идет поперек всего твоего стержня.

Ленц открыто рассуждает, что, предполажаемо, в ритмичной буйной растительности Великой Впадины к северо-востоку орудуют на манер саранчи целые стада и стаи диких зверей, якобы произошедших от домашних животных, брошенных во время переселительного перехода к онанской карте, и как команды профессиональных золологов и дилетантских охотников, отважных сталкеров и сектантов отправлялись на северовосток от КПП, разбросанных вдоль люцитовых АТЖСМЕнутых стен, и больше не возвращались, бесследно исчезая с коротких ЭМ-волн, как бы пропадали с радаров.

У Грина, оказывается, вовсе нет гипотез или точек зрения на вопросы о фауне Впадины. Он буквально говорит, что ни разу об этом не думал.

Целые новоновоанглийские секты и звездообразные подсекты, объясняет Ленц, основывают свои верования на метафизике Впадины, кольцевом синтезе, золологической фауне, облученной в стиле Б-картриджей 50-х до э. с., переудобрении, пышных лесах и периодических оазисах в предполажаемых пустынях, и чего там еще к востоку от бывшего Монпелье, Вермонт, где кольцированная река Шошайн впадает в Чарльз и расцвечивает в тот самый синий цвет, как на синих коробках «Хефти Стил-сакс», а также теориях, что хищноядные стада одичавших домашних зверюшек и гигантских насекомых не только захватили брошенные дома переселенных американцев, но и даже поддерживают их в образцовом состоянии и впечатляющем порядке, по слухам, и теории о детях размером с доисторических чудовищ, рыщущих по переудобренным квадрантам восточной Впадины, оставляя огромные кучи помета и разыскивая бросивших их родителей, которые оставили или забыли их в общей геополитической суете массовой миграции и реально быстрых сборов, или, как единогласно уверены всяческие сектанты больше из эры Раша Лимбо, произошли те дети от незаконно абортированных зародышей, которых выбрасывали в цистернах с нарушенной герменевтичностью, так что их содержимое смешалось с содержимым других цистерн, реанимировавшим нерожденные эмбрионы и подарившим им омерзительную акселератскую жизнь в стиле Б-картриджей, ныне наводняющую ужас где-то к северу от городской сети, по которой прогуливались Грин и ваш покойный. Про одно местное подпольное звездообразное ответвление поклоняющихся Бобу Хоупу растафари, последователи которого дуют огромные дюбстеры и заплетают негроидные волосы в пучки в виде мокрых сигар, как растафари, но вместо растафари эти постраста поклонялись Ребенку, и каждый Новый год цепляли тай-дай-парки и картонные снегоходы и отчаливали на север, дымя как паровозы, за стены и вентиляторы КПП Понго в бывшие области Вермонта и НьюГемпшира, в поисках Ребенка, как они его называют, будто он только Один, с утварью для сектантского ритуала, который туманно называется Умилостивить Ребенка, и каждую зиму целые отряды этих звездообразных прокуренных регги-сектантов Ребенка исчезали навсегда с радара человеческой расы, чтобы никто о них больше не слышал, не чуял, только в памяти собратьев-сектантов они оставались мучениками и/или агнцами, наверное, слишком одуревшие от оружейной мощности дюбстеров, чтобы найти дорогу домой из Впадины и замерзшие насмерть, или окруженные стадами одичавших зверей, или подстреленные насекомыми с обостренным инстинктом приватничества, или… (с побагровевшим лицом, наконец вздохнув) того хуже.

Ленц делится, что содрогается от одной мысли о бушующем Бессилии, которое бы овладело им, потерянным и дезориентированным, бродящим кругами по ослепительно белым морозным окрестностям к северу от одомашненного человечества, и ладно час – не зная даже, какой, сука, день, с превратившимся в ледяную бороду дыханием, из всех средств выживания – только трут, мозги и стержень, с одним только боевым товарищем – верным «Браунингом».

Грин высказывает мнение, что если бостонские АА – секта, которая, типа, промывает мозги, то, наверное, он довел себя до состояния, когда его мозгам не помешает славная большая стирка, – Ленц знает, что это не оригинальная точка зрения, т. к. именно это дубоголовый здоровяк Дон Гейтли и повторяет на иждидневной основе.

Избранные отрывки из индивидуальных неформальноинформационных бесед с жильцами Д. У. Гейтли, сотрудника на проживании, реабилитационный пансионат пансионатного типа для алкоголиков и наркоманов «Эннет-Хаус», Энфилд, штат Массачусетс, с перерывами, от только-только окончившегося собрания АА Бруклайнской молодежи до где-то 23:29, среда, 11 ноября ГВБВД

– Не пойму, с хрена ли тебе так интересно про футбол. И не собираюсь я показывать мускулы. Это тупняк какой-то.

– Оки-доки.

– Это неуместно, раз уж тебе нравятся умные слова.

– Но этот парень со Служения в «Делись и Молись», председатель, из группы Садбери «Полумеры нас не спасут», он излучал власть. Этот председатель, он сказал, что был ядерным аудитором. В ВПК. Который был очень тихий, как будто раздавленный, по-отечески добрый и странный. Чувствовался в нем какой-то авторитет, хотя бы и раздавленный.

– Понимаю, о чем ты. Могу Идентифицироваться.

– …при этом какой-то как будто по-отечески добрый.

– Готовый наставник. У меня такой же наставник, Джоэль, в «Белом флаге».

– Можно спросить? Твой личный папочка еще жив?

– Хз.

– А. Ой. У меня умерла мама. Кормит червей. Но мой личный папочка еще коптит воздух. Это он так говорит – «еще коптит воздух». В Кентукки.

– Но мама подкармливает червей уже давно.

– Но и что же тебя так зацепило в том мужике из «Полумер»?

– Ш – то. Ш-ш-ш-то. Не чо. Попробуй.

– Очень смешно.

– Дон, что ж, все началось, когда он заговорил о себе так, будто раньше был кем-то другим. То есть совершенно другим человеком. Он говорил, что носил костюм-четверку – где четвертой частью был он сам.

– Мужик из оллстонской группы все время это повторяет, шутку эту.

– На нем была реально хорошая плотная хлопковая рубашка с расстегнутым воротником, брюки пшеничного цвета и лоферы без носков – насчет чего хочу сказать, Дон, что я здесь уже десять лет и до сих пор не могу понять, на фига вы все надеваете замечательные туфли, а потом все портите, когда носите их без носков.

– Джоэль, ты, наверное, последний человек, чтобы разбирать людей в плане странных привычек одеваться, с этой своей штукой-то, наверное.

– Можешь поцеловать меня в нежную розовую задницу, наверное.

– Напомни занести в Журнал, какой прогресс – видеть, как ты наконец вылезаешь из своего панциря.

– Короче, и меня терзают сомнения, Дон, но Диль с Кеном советуют мне прийти к тебе по поводу того, что, типа, происходит там, Эрдеди говорит, это дело сотрудников, и д-д-д…

– Переборщил с кофе, а, Фосс?

– Короче, Дон, т знаешь, т-т…

– Подожди секунду. Вдохни и выдохни. Я никуда не тороплюсь.

– Короче, Дон, я ненавижу поедателей сыра не меньше других, но Джофф Д. и Нелл Г. в гостиной пристают к новеньким с вопросом, если их Высшая сила такая всемогущая, может ли она создать такой тяжелый чемодан, что не смогла бы его поднять. Ко всем, кто новенький. И этот дерганый пацан Дингли…

– Тингли. Новенький.

– Короче, Дон, он засел в бельевом шкафу, одни ноги торчат, выпучил глаза, с, типа, дымом из ушей, и в-в, в-все твердит: «Он Может, но Не Может, но Может», относительно чемодана, и Д-Д, и Д-Диль говорит – это дело для сотрудника, и Дэй творит негативную тему, и Эрдеди говорит, что раз я старший жилец, то мне идти к сотруднику и трескать сыр.

– Блин.

– Диль говорит, что раз дело такое негативное, это з-з-за крысятничество не считается.

– Не, все правильно. Это не крысятничество.

– Плюс я принес очень вкусную такую как бы сахарно-карамельную печеньку, которых Хенли напек целый поднос, и Эрдеди говорит, что это не жополизство, а обычная порядочность.

– Эрдеди – человечище. Мне нужно сидеть на телефоне. Может, сам предложишь Джоффу и Нелл забежать ко мне, если смогут оторваться от пыток новеньких.

– Про пытки я, наверное, не скажу, если ты не против, Дон.

– Кстати говоря, я смотрю прямо на печеньку в твоей руке, обрати внимание.

– Господи, печенька же. Господи.

– Да расслабься ты.

– Мне нужно сидеть на телефоне до 22:00. Попробуй вантусом и потом скажи, и тогда уже могу позвонить сантехникам.

– Мне кажется, всем будет проще, если сотрудники будут сразу объяснять всем новеньким про горячую воду в душевой – что «Г» на самом деле переводится как «Гребать как холодно».

– Это ты мне так издалека пытаешься сообщить, что с температурой в туалете что-то не так, Макдэйд?

– Дон, я что хотел сказать, то и сказал. И, кстать, рубашка классная, вот что еще могу сказать. Мой папка тоже катал в боулинг, когда у него еще большой палец на месте был.

– Мне плевать, что тебе ляпнул этот больной извращенец, Йоланда. Вставать на колени по утрам и Просить Помощи – не значит вставать на колени по утрам, когда этот больной долбанашка стоит перед тобой и расстегивает ширинку, чтобы ты Просила Помощи в его ширинку. Остается только надеяться, что это тебе предложил не жилец-мужчина. Вот почему АА советуют брать наставников того же пола. У нас что, столуются какие-то больные извращенцы, а? Если какой АА предложит новенькой женщине в Программе использовать в качестве Высшей силы его Блок, я бы его за километр обходил. Сечешь?

– А я даж не успела сказать, как он предложил благодарить Высшую силу в ночь.

– Я бы широкую оживленную улицу переходил при виде такого АА, Йоланда.

– И как он говорил, что я всегда должна быть к югу от него, тип, с южной стороны, и чтоб я купила цифровые часы.

– Твою мать, это же Ленц. Ты мне что, про Ленца рассказываешь?

– Я имен не называю. Прост, короч, сперва он был весь такой дружелюбный и ниче, и помогал, когда я только пришла, этот чел, имя которого я не называю.

– У тебя проблемы со Вторым Шагом, который про безумие, и ты взяла и взяла себе в наставники Рэнди Ленца?

– У нас аноименная Программа, ты че, не сечешь?

– Господи, девочка.

Орин («О.») Инканденца обнимает якобы швейцарскую модель в номере отеля. Они в объятиях. На их лицах сексуальные выражения. Не иначе как явный знак доброй судьбы или мирового духа, что эта невероятная женщина появилась в международном аэропорту Скай Харбор как раз тогда, когда Орин стоял, прислонившись красивым лбом к стеклу, выходящему на взлетную полосу, после того как реально вызвался подвезти Елену Стипли по всей кошмарной дороге через I-17/-10 до мерзкого блеска непроходимого аэропорта, и того, что Субъект оказалась – в машине – не только не особенно благодарной, и не только не дала в пути даже для ободрения положить дружелюбную ладонь на свой поразительный квадрицепс, но еще и не слезала с темы работы и продолжала раздражающее исследование семейной истории, которое он разве что не умолял прекратить ввиду крайней неуместности ²³⁴,– что, пока он стоял после не более чем холодной улыбки и обещания попробовать не забыть передать привет Хэлли, прислонившись лбом к стеклу заднего выхода из Вестонского зала – или, вернее, к окну ворот

Дельта, – к нему подошла – без приглашений, без Стратегий – эта невероятная женщина и обратилась с пышным иностранным акцентом, и продемонстрировала профессионально великолепные руки, копаясь в триполимеровой сумочке, чтобы попросить подписать для ее грудничкового сына сувенирный футбольный мяч «Кардиналов», который у нее прямо тут (!), в сумочке, вместе со швейцарским паспортом, – как будто сама Вселенная потянулась оттащить его от края бездны отчаяния, всегда грозившей Орину в случае отказа или фрустрации потребности в каком-либо выбранном Субъекте, как будто он балансировал и размахивал руками на огромной высоте, даже без идиотских красных крылышек на спине, а Вселенная вот этой великолепной левой твердой рукой мягко втянула его назад, и обняла, и не столько утешила, сколько напомнила, кто он и что он, в объятиях с Субъектом и сексуальным выражением в ответ на его сексуальное выражение, уже без лишних разговоров, с футбольным мячом и ручкой на аккуратно заправленной кровати, в объятиях между кроватью и зеркалом, причем женщина стояла лицом к кровати, так что Орин видел огромное зеркало на стене и маленькие фото в рамочках ее швейцарской семьи, расставленные на деревянном туалетном столике под окном ²³⁵, с тучным мужчиной и швейцарскими на вид детьми, с доверчивыми улыбками глядящими в пустоту куда-то наверх и направо.

Они переключились в сексуальный режим. Ее веки трепещут; его закрыты. Концентрированная осязательная истома. Она левша. Дело не в утешениях. Они приступают к пуговицам друг друга. Дело не в завоеваниях или насильственных захватах. Дело не в гормонах, инстинктах или моментальном спазме, когда стискиваешь зубы и покидаешь тело; дело не в любви или тех, чьей любви ты на самом деле жаждешь в глубине души, кто тебя предал, как тебе кажется. Никогда не в любви – она убивает то, что в ней нуждается. Для пантера дело скорее в надежде, всеохватной, великой надежде что-то найти в трепещущем лице каждого Субъекта, что-то одинаковое, что будет питать эту надежду, каким-то образом отдавать ей дань, в потребности знать наверняка, что на миг она принадлежит ему, как будто он отбил ее у кого-то или чего-то другого, – чего-то, что не он, – но что теперь она принадлежит ему, и видит его и только его, что дело тут не в завоевании, а в капитуляции, что он одновременно и нападение, и защита, а она ни то, ни другое, – дело лишь в одной секунде ее любви, любви в ней, кружащейся, выгибающейся к нему, любви не его, а ее, в том, что она принадлежит ему, эта любовь (теперь он без рубашки, в зеркале), что всего одну секунду она любит его невыносимо, что она должна (чувствует она) получить его, должна принять его в себя – либо хуже чем пропасть; что больше не остается ничего: что не остается ее чувства юмора, ее мелочных обид, побед, воспоминаний, рук, карьеры, коварства, смертей домашних любимцев, – что теперь внутри нее свет, в котором живет лишь его имя: О., О. Что он – тот Самый.

(Вот почему, наверное, одного Субъекта всегда мало, почему его должны вытягивать из бесконечной бездны все новые и новые руки. Ибо для него то Самое, единственное и неповторимое, – это не он, не она, а то, что между ними, стирающая троица Ты и Я в Мы. Однажды Орин это испытал, но так и не оправился, и больше уже не оправится).

Но дело и в презрении, в какой-то даже ненависти, наравне с надеждой и нуждой. Потому что они ему нужны – она нужна, и так как она нужна, он боится ее, и потому немного ненавидит, всех их ненавидит, – ненависть скрывается под маской презрения, которое он скрывает под маской нежной заботы, с какой приступает к ее пуговицам, касается блузки, как будто это ее вторая кожа, и его. Будто блузка тоже чувствует. Они аккуратно раздели друг друга. Ее губы не отрываются от его; она – его дыхание, его глаза закрыты напротив ее. В зеркале они раздеты, и она в каком-то виртуозном джиттербаге – на 100 % Новый свет, – опирается на неровные плечи О., прыгает и обнимает его шею ногами, и изгибает спину, и вся, всем весом, лежит на одной его руке, когда он несет ее к постели, как официант с подносом.

– Хуф-ф.

– Хм-пф-ф.

– Выражать тысячу пардонов за мою аварию.

– Арсланян? Это ты?

– Это есть я, Идрис Арсланян. Кто же другой?

– Это Тед Шахт, Ид. Ты чего в повязке?

– Прошу, куда я прийти? Я стать дезориентированный на пролете ступенек. Я предать себя панике. Я чуть-чуть не снять повязку. Где мы есть? Я замечать много аромат.

– Ты прямо у качалки, в коридорчике у туннеля, но не в том коридорчике, который в сауну. Так чего в повязке-то?

– А источник звука истерического плача и стона, это?..

– Это там Антон Дусетт. У него там клиническая депрессия. Лайл пытается его взбодрить. Пацаны позлее пришли посмотреть, будто это развлечение. А мне стало противно. Когда кому-то больно, это не развлечение. Я свое оттягал, теперь отседа испаряюсь.

– Ты обращаться в пар?

– Всегда приятно с тобой столкнуться, Ид.

– Помедли. Прошу, руководить меня наверх или в раздевалку, для уборного посещения. Повязка на моих глазах – эксперимент со стороны Торп. Тебе известно о зрительно отсталый игрок, который поступить?

– Слепой который? Из какого-то Мухосранска, штат Айова? Демпстер?

– Димфна.

– Он не будет учиться до следующего семестра. Инк сказал, наверху сказали, он в академе. Дуральный отек или что-то такое.

– Хотя возраста только девяти, в рейтинге из категории двенадцати и ниже он иметь высокий рейтинг. Это говорить тренер Торп.

– Ну, для слепого пацана с жидким черепом у него неплохой рейтинг, Ид, да.

– Но Дифмна. Я слышать Торп говорить, что высота рейтинга может покоиться на самой слепоте как таковой. Торп и Техас Уотсон были люди, которые найти этого теннисиста.

– Я бы сейчас на твоем месте не стал произносить имя Уотсона у качалки.

– Торп сказать, что его величие игры, которое они найти, заключаться в предвосхищении. Дифмна прибывать на потребное расположение задолго до мяча теннисного оппонента, через предвосхищение.

– Я знаю, что такое предвосхищение, Ид.

– Торп сказать мне, что это величие предвосхищения в слепых есть изза слуха и звука, потому что звуки есть лишь… вот. Прошу прочесть комментарий, который я аккуратно нанести на этот лист сложенной бумаги.

– «Звук есть лишь „вариация интенсивности", – Троп». Троп?

– Это означать Торп, в возбуждении. Он сказать, что человек можеть, посильно, оценить ВУВС ²³⁶ теннисного оппонента детальнее на ухо, чем на глаз. Это экспериментальная теория Торпа. Это объяснять, почему Димфна высокого рейтинга всегда переносится как по колдунству на необходимое место, где надлежит пасть мячу. Торп говорить это в убедительной манере.

– Посильно?

– Что слепец способен оценить необходимое место падения по интенсивности звука мяча от струн теннисного оппонента.

– Вместо того, чтобы увидеть контакт и потом в воображении продлить траекторию, как приходится нам, несчастным зрячим калекам.

– Я, Идрис Арсланян, есть заворожиться сказанием Торпа.

– Отсюда и повязка.

– Я, следовательно, экспериментировать с добровольной слепотой. Вострить ухо в силе интенсивности в игре. Сегодня на игре против Кита я носить повязку.

– Как прошло?

– Не так хорошо, как я возлагать. Я часто смотреть некорректная сторона для игры. Я часто оценивать интенсивность мячей, битых на прилежащих кортах, и бежать на прилежащие корты, вмешиваться в игру.

– То-то мы удивлялись, что там за бардак у 14-летних.

– Торп в ободрении сказать, что вострить ухо – процесс времени.

– Ну ладно, пока, Ид.

– Стой. Жди прежде ухода. Прошу, руководить меня в уборную. Тед Шахт? Ты здесь на данный миг?

– Ты здесь на данный миг? Я очень…

– О-оп, ты смотри, куда прешь, господи боже.

– Кто это, прошу.

– Трельч, Джеймс Л., слегка согнувшийся.

– Это есть я, Идрис Арсланян, в вискозном платке как повязке поперек черт моего лица. Я есть дезориентированный и сильно желать уборной. Также интересоваться, что проистекать в качалке, где Шахт заявлять, вы все наблюдать Дусетт рыдать в клинической депрессии.

– Аб-бла-мись! Я прикалываюсь, Арс. На самом деле это Майк Пемулис.

– Значит, ты, Майк Пемулис, сейчас можешь задавать себя вопросом, зачем поперек Идриса Арсланяна повязка.

– Какая повязка? Арс, ты что, тоже в долбаной повязке?

– Ты, Майк Пемулис, также носить повязку?

– Да стебу я тебя, братец.

– Я стать дезориентированный на лестнице, затем иметь общение с Тедом Шахтом. Я подозревать, мне не надо доверять твоему чувству смеха, чтобы просить руководить меня наверх.

– Ты бы лучше сходил на ощупь и глянул одним глазком, какими литрами стрессового пота Лайл упивается с Антона («Сопли») Дусетта, Арс.

– Дусетт есть двуручный игрок, чья родинка кажется быть субстанция из ноздри, производя своим видом клиническую депрессию Дусетта.

– По родинке в точку. Только в этот раз Сопля депрессует не из-за нее. Эту депрессию мы решили назвать не депрессией, а тревожной депрессией.

– Можно иметь разные депрессии?

– Ох, как же ты молод, Арс. Сопля себя убедил, что его отчислят по неуспеваемости. Он весь этот год сидел на испытательном, после какихто проблем прошлого года с торповской кубической тригонометрией…

– Я есть всецелый симпатизирующий ему.

– …и но теперь заявляет, что почти завалил смехотворный курс Уотсона по энергии, а это, очевидно, означает старое доброе отчисление в конце семестра, если он правда завалит. И теперь он загнал себя в тупик тревожности. Сидит там, хватается за голову, присыпая ее пеплом, с Лайлом и Марио, а пацаны позлее ставят ставки, сможет Лайл его вытянуть или нет.

– Техас Уотсон – проректор, преподавать энергию в моделях недостатка ресурсов и избытка ресурсов.

– Арс – я киваю в подтверждение. От ископаемого топлива до самых кольцевых циклов синтеза/распада, дейтерий-тритиевой литиезации и так далее и тому подобное. Причем, если честно, преподает на уровне суеверий, потому что у Уотсона на вершине позвоночника вместо мозгов маленький шарик, заполненный жидкостью.

– Это истина, у Техаса Уотсона невелика палатка ума.

– Но Дусетт сам себя убедил, что у него какой-то неодолимый концептуальный блок, который не дает усвоить кольцевание даже на уровне суеверий.

– После того, как мы поиметь общение, прошу руководить меня мочиться.

– Такой же блок у некоторых бывает с теоремой конечных приращений. Или в оптике, когда доходим до световых полей. На некоторых уровнях абстракции мозг как будто сдается.

– Вызывая боль внутри черепа, служа причиной хватать голову.

– Уотсон так шел ему навстречу, что даже мимо прошел. Что про Уотсона не говори, а он добродушный мужик. И карточки пробовал, и мнемонические стихи, даже пластилиновые мультики из коррекционной школы Риндж-Латин.

– Ты говорить – втуне.

– Я говорю, что Соплик, похоже, просто сидит в классе, выпучив глаза, кишки узлами, одурелый от тревоги. Я говорю – каменеет.

– Ты говорить – сдаваться мозгом.

– У него правая сторона лица прям каменеет в тике от тревоги. Представляет, как любая возможная теннисная карьера отращивает маленькие крылышки и улетает в теплые края. Не прекращает всякие безумные вредные разговоры тревожной депрессии. Все началось в сауне, со мной и Марио: он сломался, мы с Марио пытались вытащить его из депрессивного состояния «весь-кончился-в-пятнадцать-лет» – то Марио налегает на прошлую как бы терапевтическую связь в связи с родинкой, то потом я набрасываю дейтерий-тритиевое кольцевание в широких мазках так, что даже до беспозвоночного бы дошло, твою-то налево. Чуть не охренели в этой сауне. Наконец повели его к Лайлу, несмотря даже на то, что там еще занимались 18-летние. Теперь Соплю обрабатывает Лайл. Из-за тревоги и марафонской сауны для старика Лайла там раскинулась скатерть-самобранка, уж поверь.

– Я тоже осознаюсь в тревоге кольцевания у Текса Уотсона, хотя мне есть тринадцать тривиумно, и потому я не обязан быть учимый науки о точности.

– Марио в сауне все твердил Дусетту просто представить, как ктонибудь делает сальто с рукой, прибитой к полу, – и это что вообще за дичь, – и только представьте себе – Сопле не особо помогло.

– Не приподнять завесу Майи.

– Вот ни хрена, да.

– Моя родная страна верить, что кольцевые энергические циклы весьма абстрактны.

– Но мой посыл Соплу был, что дейтерий-тритиевые циклы вообще ни хера не трудные, если не парализовать мозг мультиками про карьеру с крылышками. Экстра горячее бридерение и литеизация – ну тут адочек, ага, но все синтезы/распады отходного кольцевания целиком можно представить себе всего лишь как большой правильный треугольник.

– Ты предзнаменовать лапидарная лекция.

– Заложи в свою пакистанскую оперативку одну простую модель, и ты протаранишь всю детсадовскую физику Уотсона до самой оптики, не сбавляя оборотов, а уж там-то и ждет натуральная абстрактно-концептуальная геенна, сынок.

– К несчастию, я есть один из редких сынов своей родной страны, который слаб в науке.

– Потому-то бог и даровал тебе быстрые руки и четкую свечку с бэкхенда. Представь такой огромный псевдокартографический правильный треугольник ²³⁷. Вот там, где некогда был Монпелье в штате, который некогда был Вермонтом, во Впадине, есть центральный кишащий охраной ОНАН-санстрендовский перерабатывающий отходы реактор. Из Монпелье отходы для процесса перекачиваются по трубопроводам в две точки, одна из которых – синее зарево по ночам за Вентиляторным комплексом в Метуэне, к югу от Впадины, прямо в упор к Стене и КПП Понго…

– Куда дуть с юга наши высокие и беспокоящие сон вентиляторы.

– …так точно, и там фторид плутония из отходов токсо-синтеза очищается до плутония-239 и урана-238, и распадается в стандартной, хотя и горячей и в чем-то рискованной системе бридера, которая выдает в основном отходы в виде U-239, а тот перекачивают, или катапультируют, или везут на длинных блестящих грузовиках до самого того, что некогда звалось «Лоринг» – военно-воздушной базой, возле того, что некогда было Преск-Айл, Мэн, – где ему дают распадаться в естественном порядке в нептуний-239, а потом в плутоний-239, а потом добавляют в отработанные фракции UF4, которые тоже качают из Монпелье, затем расщепляют в намеренно безобразном порядке так, чтобы появились адские количества крайне ядовитых радиоактивных отходов, те смешивают с тяжелой водой и перекачивают по кишащим охраной особым трубопроводам из нагретого циркония обратно в Монпелье в качестве сырого materiel для массивного отравления, необходимого для токсической литиезации, увеличения отходов и кольцевого синтеза.

– Моя голова кружить себя на оси.

– Просто непрерывный правильно-треугольный цикл взаимозависимости, создания и утилизации отходов. Понимаешь? И когда же мы уже соберемся вывести тебя на старую добрую карту Эсхатона для небольшого геополитического спарринга, Арс, а, при твоих-то руках и четкой свечке? Кстати говоря, аритмичный сочный звук ударов – это Сопля колотит себя по груди и бедру, а самоистязание – хрестоматийный симптом приступа тревожной депрессии.