Бесконечная шутка Уоллес Дэвид

После короткой паузы внимания к пупырышкам на лице Стипли сказал:

– Он завел на работе маленький телевизор. У себя в агентстве.

– Для дневного показа вещания.

Стипли казался Марату просчетливым в своих рассказах.

– Эфирные телики – под конец их выпускали совсем маленькими. Такая жалкая попытка пересилить кабельное. Некоторые хоть на руке носи. Ты молодой, не помнишь.

– Я могу хорошо упомнить доцифровое телевидение, – Марат – если в казусе Стипли о себе имелась политическая подоплека или коммюнике, – Марат пока этого не различал.

Стипли переместил злоуханную бельгийскую сигарету в правые пальцы и щелкнул в пространство под ногами.

– Развивалось все очень медленно. Постепенное погружение. Потеря интереса к жизни. Помню, как звонили мужики из его лиги по боулингу, что он бросил. Мамулька узнала, что он ушел и из Рыцарей Колумба. Шутки и умиление по четвергам прекратились – он пялился в телик, даже ложку до рта доносить забывал. И каждую ночь, по ночам, в ночной час, батя тоже вскакивал, и пялился в телевизор, вытянув голову, будто его притягивало.

– Я тоже ознакомлен с такой позой просмотра, – сумрачно сказал Марат, вспоминая второго по старшинству из братьев и канадскую НЛХ.

– И он нервничал, страшно, если из-за чего-нибудь пропускал хоть одну. Хоть одну серию. А попробуй скажи ему, что он уже и так их все видел по семь раз. Мамульке пришлось начать врать, чтобы отменять договоренности, которые иначе ставились под угрозу. Ни он, ни она об этом не упоминали. Не помню вообще, чтобы кто-то поднимал эту тему – темную перемену в его привязанности к сериалу «МЭШ».

– Организм семьи просто привык.

– И ведь развлечение даже было не такое уж и затягивающее, – сказал Стипли. Марату он казался просчетливым и отчего-либо моложавей нынешнего. – Ну то есть – нормальное. Но это же эфирное ТВ. Простенькая комедия и записанный смех.

– Я замечательно помню этот повторный сериал, не изволь переживать за меня, – сказал Марат.

– И вот где-то во время этого постепенного периода впервые появился блокнот. Он стал что-то записывать в блокнот по ходу просмотра. Но только во время «МЭШ». И никогда не бросал блокнот на видном месте, чтобы никто не читал. Он не скрывал его открыто; даже так сразу и не скажешь, что что-то не так. Просто на виду блокнота «МЭШ» никогда не было.

Марат поднял большой палец и указательный палец руки, которая была не под пледом со все еще рукояткой «Стерлинга UL35», против красного пятна над краем гор Ринкон и наклонил шею, чтобы увидеть свою тень на склоне под ними.

Стипли сменил бедро, выставленное вперед, в своей позе, на другое свое бедро.

– В детстве… вот когда уже стало невозможно не замечать душок этой одержимости. Секретность блокнота, и секретность секретности. Скрупулезный учет мельчайших деталей, тщательный и аккуратный, по причинам, как было понятно, одновременно важным и тайным.

– Это разбаланс, – согласился Марат. – Подобная добавка исключительной важности.

– Господи, ты и близко себе не представляешь.

– А также для тебя, – сказал Марат, – исключительный разбаланс. Потому как твой отец медленно развивался по скользкой дорожке одержимости, но всегда так медленно, что ты всегда спрашивал себя на предмет, возможно ли, что это ты без баланса, добавляешь слишком много важности в пустяковину – блокнот, поза. Накручивание поверх.

– А уж как это сказывалось на мамульке.

Марат повернул кресло под легким углом, чтобы быть в силах видеть свою тень, которая казалась приплюснутой и деформированной благодаря топографии крутого склона над выступом, и, в общем говоря, жалкой и маленькой. С рассветом зари не предвидится титанического или угрожающего Brockengespenstphanom. Марат сказал:

– Весь организм семьи становится без баланса, сомневаясь в вере глазам.

– Старик – потом у него появилась такая привычка цитировать реплики и эпизоды из «МЭШа», чтобы что-нибудь проиллюстрировать, объяснить в разговоре. Сперва это не казалось странным, будто просто отрывки и эпизоды приходили на ум. Но это изменилось, но медленно. Плюс, помнится, он стал выискивать все полнометражные фильмы с актерами из телесериала.

Марат притворился, что шмыгнул.

– Потом с какого-то момента он будто был уже не в состоянии общаться или разговаривать на любую тему, не сведя ее к сериалу. Тему.

Без какой-либо системы отсылок к сериалу, – Стипли подавал мало сигналов, что он обращает внимание на поскрипы, пока Марат поворачивал кресло то этак, то эдак, занимая различные ракурсы обзора своей маленькой тени. Стипли выпустил через ноздри воздух с сильным звуком. – Хотя и не сказать, что он его вообще не критиковал.

Иногда как из ясного неба Марату приходило в голову, что он не не любит этого Стипли, хотя что любит или уважает – это слишком громкие слова.

– Это был другой тип одержимости, говоришь ты.

– Последовательный и медленный. С какого-то момента, помню, он стал звать кухню походной, а свой подвал – «Болотом» или «Лужей». Это вымышленные места из передачи. Стал брать напрокат фильмы даже с массовкой или гостями в камео. Купил штуку, которая тогда называлась Бетамиксер ²⁶³, такое раннее устройство записи на магнитную ленту. Взял в привычку магнитно записывать все 29 показов и повторов на неделе. Кассеты хранил, организовывал по барочной системе с перекрестными ссылками, которая не имела никакого отношения к датам записи. Помню, мамулька слова не сказала, когда он перетащил постельное белье и стал спать в мягком кресле в подвале, «Болоте». Или притворялся. Что спит.

– Но у тебя были подозрения о ложном сне.

– Постепенно стало очевидно, что он ночами смотрел магнитные записи сериала «МЭШ», видимо, снова и снова, с грубыми белыми пластиковыми наушниками, чтобы нас не будить, и лихорадочно строчил в блокноте.

В контрасте жестокости и transpergant прорезания зари само рассветное солнце словно бы медленно выдыхалось из все более закругленной выпуклости гор Ринкон, его жар – влажный, а свет – слабо-красного цвета теплых воспоминаний; а стоячая тень Стипли из ДНССША бросалась поверх выступа к Марату и за Марата, так близко к Марату, что он мог протянуть руку и коснуться тени.

– Наверняка заметил, что я плохо помню последовательность событий, – сказал Стипли.

– Постепенность.

– Но знаю, что мамулька – помню, однажды в мусорном баке за домом она нашла несколько писем, адресованных персонажу из «МЭШ» по имени – и вот это я помню охренительно четко – майор Бернс. Она их нашла.

Марат не разрешил себе смешок.

– Производя обыск внутри бака мусора сзади. На предмет разбаланса.

Стипли отмахнул Марата рукой. Он был не в силах быть развеселен.

– Не обыскивала она мусор. Мамулькин была выше этого. Наверное, забыла и выкинула номер «Троя Рекорд», не вырезав свои купоны на скидки. Она была завзятая коллекционерша купонов.

– Это было в дни прежде североамерикановых законов переработки

бумаголатуры ²⁶⁴.

Стипли не отмахнул и не кинул взглядом. Он принял выражение сосредоточения.

– Этого персонажа – я и это помню, отлично, – играл, помнится, актер Мори Линвиль, обычный работяга с «Двадцатый век Фокс».

– Которая позже составила четвертую телесеть Великой Четверки.

Аляповато растекшийся от жары прежнего дня макияж Стипли в рамках ночи затвердел в конфигурацию практически ужаса.

– Но письма-то – письма были адресованы майору Бернсу. Не Мори Линвилю. И не в п/я Fox Studios, нет, а адресованы на сложный военный адрес, с сеульским индексом.

– Из Южной Кореи из истории.

– Письма были неприязненные, дикие и многоглагольные. Он взял в голову, что персонаж сериала майор Бернс воплощал какую-то катастрофическую, армагеддоновскую тему, которая медленно вырисовывалась в сериале, подчеркивалась намеками и постепенно развивалась в последовательности сезонов этого самого «МЭШ», – Стипли ощупал губу. – Помню, мамулька ни слова не сказала о письмах. Из мусора. Просто оставила на виду для нас с мальком.

– Ты не имеешь на виду, что малек – это имя домашнего детеныша рыбы.

Однако Стипли не поддавался провокации в другую эмоцию, заметил Марат.

– Сестра моя младшенькая, малек. Но старик… последовательное движение сериала от прикола до одержимости – теперь, кажется, стерлось важное различие. Между выдуманным Бернсом и этим Линвилем, который только изображал Бернса.

Марат поднял бровь для соглашательства:

– Это сигнал серьезной потери баланса.

– Помню что-то, будто он верил, что фамилия Бернс тоже как-то скрытно символизировала английский глагол «burn», обозначающий всепоглощающий огонь апокалипсиса.

Из-за поднимающегося солнца Марат казался или озадаченным, или, иначе, прищуренным.

– Но он бросил письма в мусорный контейнер, констатировал ты, а не в медленную почту.

– Он уже неделями не появлялся на работе. Он пахал в «Чири» десятки лет. Всего пара лет до пенсии.

Марат взирал на светлеющие цвета пледа колен.

– Мо Чири и старик – они вместе в боулинг играли, вместе состояли в Рыцарях Колумба. Из-за прогула целых недель всем было неловко. Мо не хотелось гнать старика. Он хотел, чтобы старик к кому-нибудь сходил.

– Профессиональному человеку.

– А я же столько всего пропустил. Эти дела с «МЭШем». Когда стерлись реально важные различия, я уже учился в колледже.

– Изучал множество культур.

– Во время семестра малек держал меня в курсе. Старый добрый Мо Чири пришел к нам домой, посмотрел со стариком магнитные кассеты сериала, выслушал его теории и мнения, потом на пути к выходу заловил мамульку, вывел в гараж и очень тихо сказал, что старик в опасном психическом штопоре и нуждается, по его мнению, со всем уважением, охренеть как срочно в чьей-нибудь помощи. Малек сказала, что мамулькин вела себя так, будто понятия не имела, о чем это говорит Мо Чири.

Марат разгладил по пледу.

– Мамулькин – это такое семейное прозвище, – сказал Стипли с несколько-нибудь пристыженным видом.

Марат кивнул.

– Пытаюсь восстановить все это по памяти, – сказал Стипли. – Старик к этому времени уже был не в состоянии говорить ни о чем, кроме телесериала «МЭШ». Теория о теме этого Бернса – слэш – Горящего апокалипсиса теперь разрослась до огромной и запутанной теории о глубоко скрытых и обширных темах, связанных со смертью и временем, в сериале. Типа признаки какой-то закодированной коммуникации с некоторыми зрителями, о конце знакомого нам мирового времени и наступлении совершенно нового порядка мирового времени.

– Однако же твоя мать продолжала разыгрывать нормальность.

– Я пытаюсь восстановить то, что в то время даже никто не замечал, – сказал Стипли, его мокрый и потом засушенный макияж теперь был гротескный в сосредоточенном лице на восходе солнца, словно маска психически ненормального клоуна. Он сказал: – Одна теория строилась на факте, который старик считал крайне значительным, что исторические действия ООН по наведению порядка в Корее длились всего примерно два с чем-то года, а «МЭШ» к тому времени вышел, типа, на седьмой год новых серий. Некоторые персонажи в сериале седели, лысели, делали подтяжки лица. Старик был убежден, что это неспроста. Если верить мальку, на которую пришлось основное бремя жизни с ним, – сказал Стипли, – теории старика были почти непостижимо запутанными и обширными. Шли годы новых сезонов, уходили актеры, персонажей заменяли другие персонажи, а старик разрабатывал теории в духе барококо о том, что – в кавычках, подчеркиваю, – «на самом деле» происходило с отсутствующими персонажами. Куда они пропадали, где они теперь, что это все знаменует. Дальше стали появляться одно-два письма, возвращенные отправителю, со штемпелем «невозможно доставить» или на адреса не просто несуществующие, но и абсурдные.

– Разбалансированные письма более не отправлялись в мусор, но теперь адресовались.

– А мамулька все это время терпела. Просто сердце разрывается. Она была кремень. Правда, начала принимать противотревожные препараты рецептурного отпуска.

«Земля свободно храбрых», – Марат не сказал это вслух Стипли. Он смотрел на часы из кармана и пытался припомнить раз, когда со Стипли приходилось думать о такте прощания.

Стипли, на этот миг, производил впечатление курящего сразу много сигарет одномоментно.

– Где-то под конец развития проблемы старик дал понять, что работает над секретной книгой, которая рассматривала и объясняла военную, медицинскую, философскую и религиозную историю мира через аналогии с определенными тонкими и запутанными тематическими кодами в «МЭШе», – Стипли вставал на одну ногу, чтобы поднять вторую ногу и осмотреть причиненный туфле ущерб, между тем куря. – Даже когда он все же шел на работу, ничего хорошего не получалось. Покупатели топочного мазута, которые звонили по поводу доставки, или там информации, стали жаловаться, что старик пытается вовлечь их в непонятные теоретические дискуссии по тематике «МЭШа».

– По причине, что мне необходимо скоро уйти, скоро должна проявить себя центральная мысль, – вставил Марат изящно как мог.

Стипли словно не слышал этого второго собеседника. Он казался не только просчетливым и запутанным внутри себя; само его поведение стало словно моложе, как у молодежного человека. Если только это не окажется какой-то игрой для запутывания Марата, знал, что должен учесть, Марат.

– Затем двойной удар, – сказал Стипли. – В 1983 году до э. с. Это я помню четко. Мамулькин открыла конверт с предупреждением от адвокатов CBS и «Двадцатый век Фокс». Оказывается, какой-то добродел из военной почты перенаправил некоторые письма в «Фокс». Старик пытался вести корреспонденцию с некоторыми прошлыми и нынешними личностями из «МЭШа» в письмах, которые никто не видел, как отправлялись, но содержание которых, сообщили адвокаты, вызывало серьезное беспокойство и могло представлять собой солидное основание для жестких судебных действий, – Стипли поднял ногу на свой вид, с болью в лице. Он сказал: – Затем показали последнюю серию сериала. Конец осени 1983-го до э. с. Я был на гастролях в форте Тикондерога с военным оркестром Корпуса подготовки офицеров запаса. Малек, которая к этому времени сама съехала из дома, – и как ее не понять, – она сообщила, что мамулькин очень спокойно и без жалоб говорит, будто старик теперь отказывается выходить из подвала.

– Здесь финальная завершающая изоляция одержимости.

Стипли переглянул через плечо на одной неловкой ноге, чтобы смущенно взглянуть на Марата.

– В смысле, даже в туалет, выходить.

– Я думаю, препараты твоей матери предупредили случаи великого переживания.

– Он оплатил особый кабельный пакет ИСКРы с дополнительной синдикацией. Когда не гоняли повторы, он гонял видеомагнитные записи. Он осунулся, отощал, а на его мягкое кресло теперь больно было смотреть. «Мазут от Чири» держал его на довольствии до шестидесяти, когда он накопил бы стаж в тридцать лет. Мы с мальком начали неуверенно обсуждать, как бы поговорить с мамулькой, чтобы она поговорила с отцом и к кому-нибудь его сводила.

– Сами вы не были в способности к нему достучаться.

– Он умер прямо перед днем рождения. Умер в своем мягком кресле, с до конца откинутой спинкой, за серией, в которой, помню, Ястреб Альды гуляет во сне и боится, что на хрен свихнулся, пока его не успокаивает профессиональный военный психолог.

– Я, мной тоже был видим повтор этой серии, в моем детстве.

– Все, что я помню, – армейский профессионал говорил Альде не волноваться, что если бы он реально был психом, то спал бы как младенец, как пресловутый Бернс-слэш-Линвиль.

– Сериальный персонаж Бернс спал исключительно крепко, помню я.

– Рукопись его секретной книги заняла десятки блокнотов. Вот что это оказались за блокноты. Пришлось взломать один из чуланов в подвале. И оттуда вывалились блокноты. Но все записи были сделаны в каком-то на вид медицинском-слэш-военном коде, не поддающемся расшифровке, – сестричка, ее первый муж и я немало времени убили на разгадку. После его смерти в кресле.

– Его разбаланс искуса стоил ему жизни. Во всем безобидная американовая эфирная телепередача отняла у него жизнь, по причине затягивающей одержимости. В этом твоя притча.

– Не. Это был трансмуральный инфаркт. Весь желудочек разнесло. У него в семье это давняя беда: сердце. Патологоанатом сказал, что удивительно, как он так долго продержался.

Марат пожал плечи.

– Одержимые – частые старожилы.

Стипли покачал головой.

– Как же тяжко пришлось бедной старой мамулькин.

– Однако она всегда не жаловалась.

Уж солнце было наверху и пульсировало. Свет облил все на тошнотворно желтый манер, как соус. Все птицы и живые звери стали приглушены, уж одурелые жаром, а яркие строечные машины еще не принялись за движение. Все было тихо. Все было чисто. Тень Стипли на утесе была приплюснутой и тупой, уже короче самой живой фигуры Стипли, которая наклонялась вперед, чтобы найти глазом далеко внизу место, где намусорить смятой бельгийской пачкой – как возгорелись надежды, уже без чего курить.

Марат произвел часы из кармана ветровки. Стипли пожал плечи.

– Наверное, ты прав, что тут есть место и ужасу, и притяжению. Когда я на востоке и вспоминаю лабораторию Флатто, ловлю себя на искушении.

– Уже современным Развлечением.

– И как бы полупредставляю Хэнка Хойна в кресле старика – как он, сгорбленный, лихорадочно строчит.

– Военным кодированием.

– Глаза – они тоже такими становились, у старика, как у Хойна. Периодически.

Жар начал парить загорелое дно пустыни. Мескит и кактус дрожали, и Тусон, штат Аризона, снова возобновил впечатление миража, какое производил, когда Марат только прибыл и обнаружил, сколь завораживает его тень в размерах и достижении. Солнце утра не обладало радиальными шипами света. Оно казалось жестоким, деловым и больным глазу. Марат позволил себе несколько отвлеченных секунд наблюдения, как ширящиеся тени гор Ринкон медленно вползают в основание гор Ринкон. Стипли харкнул и плюнул, все еще не выпуская из пальцев последнюю мятую пачку «Фландерфьюм».

– Мое время оставаться уже остро finite, – сказал Марат без околицы. Каждая смена его поз вызывала поскрипы кожи и металла. – Я буду благодарен, если ты распрощаешься первый.

Стипли решил, что Марат хотел, чтобы тот не имел представление, как он поднимается и спускается, приходит и уходит. Без прикладной цели; в силу личной гордыни. Стипли присел, чтобы наладить ремешки туфель. Его протезы все еще не были вполне ровны. Он заговорил со слабой одышкой дородных людей в наклоне:

– Ладно. Реми, но мне кажется, что «отсутствующий» Дика Уиллиса – не то слово. Не улавливает. Фактор глаз. Хойн, арабский терапевт. Старик. Нет, этого мало.

– Ты бы сказал, это не вполне улавливает выражение глаз.

Поднимая голову в приседе, шея Стипли казалась толстой. Он вперил

взор за Марата, в скалу. Сказал:

– Взгляд скорее… блин, как же сказать-то. Блин, – молвил Стипли в концентрации.

– Окаменевший, – сказал Марат. – Окостеневший. Неодушевленный.

– Да не. Не неодушевленный. Как раз, скорее, наоборот. Скорее как будто… зависший на чем-то, что ли.

Шея самого Марата стала затекшая от столь многого времени наблюдения вверх и вниз с высоты.

– Что это здесь желает означить? Прикованный?

Стипли что-то делал с потресканным лаком на ногте ноги.

– Зависший. Застывший. Застрявший. Пойманный. Пойманный будто где-то в середине. Между чем-то и чем-то. Притягивается в двух противоположных направлениях.

Глаза Марата обыскали небо, которое таким было чересчур светло-синее для его вкуса, покрытое какой-то яичной плеврой жары.

– Имеешь в виду, между двумя желаниями великой интенсивности.

– Даже не то что желаниями. Какой-то более выхолощенный. Как будто человек завис над каким-то вопросом. Будто что-то забыл.

– Рассеянный. Потерянный.

– Рассеянный.

– Потерянный.

– Рассеянный.

– Как изволишь.

13 ноября Год Впитывающего Белья для Взрослых «Депенд»

02:45, Эннет-Хаус, поистине ранние часы. Эухенио М., добровольно прикрывающий на ночной смене Джонетт Фольц, в кабинете играет в какую-то портативную спортивную игру, которая пищит и чирикает. Кейт Гомперт, Джоффри Дэй, Кен Эрдеди и Брюс Грин сидят в гостиной почти в темноте, со включенным старым DEC с прыгающим изображением. После 00:00 картриджи запрещены, чтобы люди спали. Трезвые зависимые от кокаина и стимуляторов неплохо спят уже на второй месяц, обычные алкоголики – на четвертый. Зависимые, которые воздерживаются от шмали и транков, могут, в принципе, забыть про сон на весь первый год. Хотя Брюс Грин и спит, и нарушал бы правило про лежание на диване, если бы не опустил сплетенные ноги на пол. ТП Эннет-Хауса по Спонтанному распространению ловит только базовый «ИнтерЛейс», а с 02:00 по 04:00 «ИнтерЛейс» Новой Новой Англии грузится на следующий день распространения и обрубает все передачи, кроме четырех подряд повторов «Ежедневного шоу Мистера Попрыгайчика» по одной линии, и когда на экране в своих пеленках на английской булавке, с пузиком и в резиновой маске грудничка появляется мистер Попрыгайчик, для бессонного взрослого он вовсе не являет собой приятное или успокаивающее зрелище. Кен Эрдеди начал курить, теперь сидит и курит, дрыгая кожаной тапкой. Кейт Гомперт и Джоффри Дэй – на некожаном диване. Кейт Гомперт сидит на диване по-турецки, наклонившись так низко, что касается лбом ступни. Похоже на какую-то духовно продвинутую позицию из йоги или упражнение по растяжке, но на самом деле Кейт Гомперт сидит так на софе каждую ночь с той неприятной кучи-малы с Ленцем и Гейтли в среду на улочке, от которой весь Хаус до сих пор отходит и духовно лихорадит. Голые икры Дэя совершенно безволосые, и в дорогих туфлях, черных носках и велюровом халате выглядят абсурдно, но Дэй зарекомендовал себя каким-то даже достойным уважения пофигистом с наплевательским отношением к мнению окружающих.

– Будто тебе не плевать, – голос Кейт Гомперт невыразительный и трудноразличимый, потому что исходит из круга скрещенных ног.

– Дело не в том, плевать или не плевать, – тихо говорит Дэй. – Я только говорю, что в какой-то степени могу Идентифицироваться.

Немытые пряди Гомперт подлетают от саркастического фырканья.

Брюс Грин не храпит, даже со сломанным и крест-накрест заклеенным белым пластырем носом. Ни он, ни Эрдеди их не слушают.

Дэй говорит мягко и не скрещивает ноги, чтобы наклониться в ее сторону.

– Когда я был маленьким.

Гомперт снова фыркает.

–. просто мальчишкой со скрипочкой, мечтой и специальными окольными маршрутами до школы, не хотел наткнуться на мальчишек, которые отнимали футляр со скрипкой и держали на высоте, чтобы я подпрыгивал, одним летним днем я сидел наверху, в спальне, которую делил с младшим братом, один, упражнялся в игре. Стояла жара, и в окне был электрический вентилятор, он дул в окно, как вытяжка.

– Уж в вытяжках я разбираюсь, можешь мне поверить.

– Направление потока воздуха, собственно, не имеет значения. Он был включен, и из-за его местоположения стекло приподнятого окна слегка вибрировало. Слышалась странная пронзительная вибрация, неизменная и постоянная. Сама по себе она казалось необычной, но неопасной. Но в этот самый день вибрация вентилятора слилась с одной гаммой, которую я разыгрывал на скрипке, и две вибрации вызвали резонанс, из-за которого в моей голове что-то случилось. Объяснить практически невозможно, но вызвал это именно какой-то аспект этого резонанса.

– Это нечто.

– Когда две вибрации слились, из какого-то уголка моего разума как будто, колыхаясь, явилась большая мрачная колыхающаяся тень. Мне не хватает слов, кроме как «большая», «мрачная», «тень» и «колыхающаяся», чтобы описать то, что всплыло из омута моей психики и о существовании чего в голове я не имел ни малейшего представления.

– Но все это время оно было в тебе.

– Кэтрин, Кейт, это был абсолютный ужас. Весь ужас вместе взятый, дистиллированный и приобретший форму. Он возник во мне, из меня, вызванный странной конфлюэнцией вентилятора и тех нот. Он возник и разрастался все больше, и стал всепоглощающим и гораздо ужаснее, чем я когда-либо буду в силах передать. Я выронил скрипку и пустился наутек.

– Она была треугольной? Тень? Когда ты говоришь «колыхающаяся», имеешь в виду, как треугольник?

– Бесформенная. Ее бесформенность – один из самых ужасных моментов. Я могу сказать только «тень», мрачная, и либо колыхающаяся, либо развевающаяся. Но из-за того, что ужас утих в тот же миг, как я покинул комнату, спустя пару минут они показались мне нереальными. Тень и ужас. Казались плодом воображения, каким-то случайным мыслительным метеоризмом, аномалией.

Безрадостный смех в лодыжку.

– Аномальные Алкоголики.

Дэй не меняет скрещенные ноги и не шевелится, и не смотрит на ее ухо или затылок.

– Точно так же, как дитя трогает ранку или ковыряет царапину, я вскоре вернулся в комнату, к вентилятору и скрипке. И тут же немедленно произвел тот самый резонанс. И вновь немедленно в моем разуме возникла черная развевающаяся тень. Она чем-то напоминала парус, или какую-то частичку крыла чего-то куда более огромного, чтобы его можно было окинуть взглядом. Абсолютный психический ужас: гибель, тлен, гниение, холодное пустое черное зловещее одинокое бездонное пространство. Самое худшее, что я когда-либо встречал в жизни.

– Но ты все равно забыл, и вернулся, и опять его вызвал. И оно всегда было внутри тебя.

Совершенно невпопад Кен Эрдеди произносит: «У него голова в форме гриба». Дэй не представляет, что он подразумевает или о чем говорит.

– Каким-то образом высвобожденная этим единовременным резонансом скрипки и вентилятора, мрачная тень стала возникать из уголка моего разума уже по собственной воле. Я снова выронил скрипку и пустился наутек, охватив голову, но на этот раз он не затих.

– Треугольный ужас.

– Словно я пробудил его, и теперь он вышел на волю. Целый год он приходил и уходил. Весь год я пребывал в ужасе перед тенью, в детстве, не зная, когда в следующий раз она, колыхаясь, возникнет и затмит собою свет. Через год ужас сошел на нет. Кажется, мне было десять. Но не целиком. Каким-то образом я ее пробудил. И время от времени. Каждые несколько месяцев она возвращалась, – это не похоже на настоящее общение или беседу. Дэй как будто не обращается ни к кому конкретному. – В последний раз она возникла, колыхаясь, на втором курсе в вузе. Я учился в Университете Брауна в Провиденсе, штат Род-Айленд, получил диплом с отличием. В одну ночь на второй год она возникла из ниоткуда, черная тень, впервые за многие годы.

– Но все-таки, когда она пришла, было чувство неизбежности.

– Самое ужасное чувство, какое я мог вообразить, не то что почувствовать. Невозможно представить, чтобы смерть была хуже. Она явилась. С возрастом она стала еще страшнее.

– Расскажи мне все.

– Я думал, мне придется кинуться вниз головой из окна общежития. Я попросту не мог жить с подобным чувством.

Гомперт еще не подняла голову, но приподняла; на лбу – заметный красный отпечаток от лодыжки. Она смотрит куда-то между прямо перед собой и Дэем сбоку.

– И все это время на заднем фоне ты помнил, что это ты ее вызвал, что это ты ее пробудил. Ты же вернулся второй раз к вентилятору. Ты как бы презирал себя за то, что пробудил ее.

Дэй смотрит прямо перед собой. Голова мистера Попрыгайчика, между прочим, вовсе не в форме гриба, хотя и большая и – в резиновой маске грудничка – может показаться взрослому зрителю гротескной.

– Какой-то парень из комнаты под моей, которого я едва знал, услышал, как я шатаюсь и рыдаю во весь голос. Он примчался и сидел со мной, пока она не ушла. Случилось это только под утро. Мы не общались; он не пытался меня утешить. Говорил он мало, просто сидел рядом со мною. Мы не стали друзьями. К выпуску из моей головы уже вылетели его имя и специальность. Но в ту ночь он оказался той соломинкой, на которой я повис над самой геенной.

Грин вскрикивает во сне что-то вроде: «Ради бога, нет, мистер Хо, не закуривайте!» Его опухшие черные синяки под глазами и околесица фазы быстрого сна, плюс китчевый 130-килограммовый грудничок на экране, плюс Дэй и Гомперт, разговаривающие с пространством перед собой, и все под аккомпанемент треньканья и писка игрушки Эухенио М. в кабинете придают темной гостиной почти сюрреалистическую атмо сферу сновидения.

Дэй наконец меняет ноги.

– Больше она не возвращалась. Минуло двадцать лет. Но я не забыл. И самые худшие дни с тех пор казались деньком в салоне массажиста ног по сравнению с ощущением возникновения внутри меня черного паруса, или крыла.

– Колыхающегося.

– Только не орехи, господи боже, только не орехи-и.

– Для меня понятие «ад» синонимично с тем летним днем и той ночью в общежитии. Я понимаю, что для людей значит ад. Не сам черный парус. А связанные с ним ощущения.

– Или тот уголок, из которого он явился, внутри, если люди говорят про место, – теперь Кейт Гомперт смотрит на него. Ее лицо выглядит не лучше, но по-другому. Ее шея явно затекла от неудобной позы.

– С того дня – не знаю, сумел ли я удовлетворительно описать его или нет, – говорит Дэй, обхватив колено ноги, которую только что положил на другую ногу, – на интуитивном уровне я понимаю, почему люди накладывают на себя руки. Если бы мне пришлось жить с этим чувством долгое время, я бы непременно наложил руки на себя.

– Время в тени крыла того, что не охватишь взглядом.

– О боже, умоляю, – очень отчетливо говорит Грин.

Дэй произносит:

– Не может быть, чтобы смерть была хуже.

11 ноября Год Впитывающего Белья для Взрослых «Депенд»

Оказывается, кто-то сверху послал Мэри Эстер Тод на ее маленькой желтой «Веспе» организовать их матч; она остановилась перед Стайсом и Уэйном, как только они пробежали гольф-корт «Хаммонд», а Хэл был в добром полукилометре позади со шкандыбающими Корнспаном и Каном. Планы Штитта оказались для всех окутаны тайной. Матч был не каким-нибудь обычным соревнованием на место в команде; в этом году Стайс и Хэл играли в разных возрастных дивизионах. Скорее матч смахивал на выставку, и ко второму сету, когда люди закончили в качалке и душе, на нем и зрителей скопилось соответствующе. На матче. Елена Стипли из «Момента» – хотя и с неким мордоворотским шармом, но едва ли пронзатель перикардиев, какой ее расписывал Орин Хэлу, – просидела всю игру, на первом сете – в компании Обри Делинта, пока его место на трибуне не заняла Тьерри Путринкур. Это ее первый юниорский теннис высокого полета, говорила Стипли, грузная журналистка. Они играли на № 6, лучшем из восточных Шоу-кортов. А также участке самого страшного кровопролития недавнего Эсхатона. День был отведен в основном под тренировки, с очень легким распорядком матчей. Из вороньего гнезда Штитта высоко над головой мерно всплывали бурбалки дыма, и иногда слышался рассеянный стук указки синоптика по железу насеста. Единственный матч поблизости проходил на № 10 – соревнование у девочек 14 лет, два бейслайнера перекидывались параболами: хвостики, атмосфера вытоптанных задних линий, высокая тяжелая дуга мяча, как у плевка на дальность. Еще далеко на № 23 играли Шоу и Аксфорд, разогревались. Никто не обращал внимания ни на них, ни на 14-летних. Трибуны позади Шоукорта неуклонно заполнялись. Штитт велел Марио снимать сверху весь первый сет, свесившись с перил насеста, пока Уотсон держал его за жилет сзади, а полицейский замок Марио торчал и отбрасывал странную игольчатую тень, указывающую на северо-восток от сетки Корта 9.

– Это мой первый настоящий матч, хотя я столько слышала о юниорском туре, – говорила Елена Стипли Делинту, пытаясь скрестить ноги на тесном сиденье в нескольких рядах сверху. Об улыбке Обри Делинта давно шла дурная слава: его лицо будто ломалось на полумесяцы и осколки, при этом совершенно без радости. Получилась почти гримаса. Делинт получил недвусмысленный и очень выразительный приказ не выпускать гигантскую журналистку из виду. Елена Стипли сидела с блокнотом, а Делинт заполнял столбцы под именами игроков в характеристиках, к которым Штитт никого и близко не подпускает.

Зябкая полуденная облачность быстро сменялась лазурной осенней красой, но в первом сете еще было очень холодно, солнце едва светило и как будто моргало, как из-за отошедшего контакта. После пробежки Хэлу и Стайсу не надо было разминаться, и они почти не разогревались. Они переоделись и теперь стояли с ничего не выражающими лицами. Стайс был во всем черном, Хэл – в теплой спортивной форме ЭТА, верхняя часть левого ботинка распухла из-за ортеза «Эйр Стиррап».

Прирожденный игрок у сетки, Орто Стайс играл с жесткой, текучей грацией, как пантера в спинном корсете. Он был ниже Хэла, но лучше сложен и легче на ногу. Левша с фабричной «W» на Wilson Pro Staff площадью 5.8 кв. дюймов.

Хэл тоже играл с левой, что ужасно усложняет стратегию и проценты, объяснил Делинт сидящей рядом журналистке.

Тьма подавал в традиции Макэнроу-Эсконьи: ноги на ширине плеч, носки параллельно – картинка с египетского фриза, так вывернулся боком к сетке, что почти смотрел в другую сторону. Обе руки при подаче «ложкой» перед собой, прямые и твердые. Хэл покачивался на пятках в левом квадрате, ждал. Стайс разбил вход в подачу на сегментики, – как в халтурной анимации, – затем скорчил гримасу, подбросил, развернулся к сетке и с жестким глухим «спэм» послал мяч далеко направо от Хэла, заставив его сорваться с места. Инерция разворота плавно перешла в движение к сетке, вслед за направлением подачи. Хэл метнулся, едва подрезал мяч слева, вернул по линии и поспешил назад в середину. Ему повезло – слабый мяч едва не чиркнул по сетке и летел так низко, что Стайсу пришлось бить с полулета от линии подачи, все еще на подходе, двуручным и негодным для полулета бэкхендом; пришлось как бы поддеть мяч снизу и бить мягко, чтобы тот не завис в вертикальной свече. Аксиома: если бьешь вверх от сетки, жди обвода. И мяч Стайса пришел на левый квадрат медленно и удобно, так и подставился Хэлу, который его-то и ждал. Палка Хэла вернулась в исходную позицию форхенда, в ожидании, и когда мяч завис, настал миг абсолютного мышления. По статистике и по учебнику Хэлу с такого легкого мяча правильно было обвести Стайса левым кроссом с лета, хотя он всегда уважал и увесистую унизительную крученую свечу, а доля шанса Стайса на спасение – точно угадать, что выберет Хэл: Стайс не мог ждать у сетки, так как обводить Хэл будет сверху; он топтался на расстоянии пары ракеток от сетки, наклонившись вперед для кросса. Все как будто растянулось и застыло в таком теперь чистом, словно отмытом, воздухе, после туч. Трибуны чувствовали, как Хэл чувствует, что Стайс расстается с очком, мысленно, уже махнул рукой, зная, что может только гадать, надеяться. А какой смысл надеяться, что Хэл запорет мяч: Хэл Инканденца не может запороть обводящий с полулета, если мяч так и завис, как наливное яблочко. Замах форхенда Хэл грамотно замаскировал – это тебе как свеча, так и обвод. Когда он врезал с такой силой, что мускулатура на предплечье заметно вздыбилась, удар был обводящим – но не кросс; он бил с обратным вращением, с плоского форхенда со всей силы с центра задней линии в правую боковую линию Стайса. Тот же в начале замаха наконец остановил выбор на свече и полуобернулся, чтобы мчаться туда, куда она приземлится, и обвод справа с обратным вращением оказался ему в противоход; оставалось только торчать и бессильно наблюдать, как мяч приземлился в метре от линии – что в пятом гейме позволит Хэлу свести игру к «ровно». Аплодисменты тридцати рук поздравили обоих игроков с первым розыгрышем, который был безукоризненным и со стороны Хэла творческим, не по учебнику. Как покажет характеристика Делинта – одно из немногих интересных очков у Инканденцы. Когда пара человек выкрикнули имя Хэла, ни у одного игрока не изменилось лицо. Прямо за кортом стоял стандартный десятирядный СПУА ²⁶⁵ от компании «Универсальный отбеливатель». Поначалу, когда Тод доставила Стайсу и Хэлу приказ играть, там сидели в основном тренерский состав и другие ашки с пробежки. Но как только до раздевалки дошли слухи, что Тьма играет вровень с А-2 18-летних в первом сете какой-то темы, ради которой Штитт даже слал гонца на скутере, скамьи стали постепенно заполняться. Эташники на трибунах или сгорблены, спрятав руки в тепле между подколенными сухожилиями и голенями, или же растянулись в перчатках и многослойной теплой одежде головой, задами и пятками аж на три разных уровня, наблюдая одновременно за небом и за игрой. Пока солнце ползет с юго-запада на запад, ромбы тени от ограждений корта вытягиваются. С насеста над головой болтаются несколько пар ног и кроссовок. Марио позволил себе пару крупных планов тренерского состава и болельщиков с трибун. Обри Делинт весь сет провел с катектическим профайлером, которая, предположительно, прибыла поговорить с одним только Хэлом об Орине, но которой Чарльз Тэвис пока не дает поговорить с Хэлом, даже в сопровождении, по причинам, пожалуй, чересчур подробным для понимания Елены Стипли, но зато ей разрешили смотреть с верхнего ряда Шоу-трибун, склонившись над блокнотом в лыжной шапочке цвета фуксии с гребешком вместо помпончика, дуя в кулак, на прогибающемся под ее весом сиденье и со странно склонившимся в ее сторону Делинтом. Для зрителей, не вскарабкавшихся на насест прямо над кортом, игроки словно вафельно нарезаны рабицей. Зеленые экраны от ветра, перекрывающие все очевидение, ставили только весной, сразу после разбора Легкого. Делинт прожужжал массивной соседке все уши.

Все теннисисты ЭТА любили Шоу-корты 6–9, потому что любили, когда на них смотрят, но и ненавидели Шоу-корты, потому что тень вороньего гнезда на насесте к полудню накрывала северные половины кортов и весь день постепенно сдвигалась на восток, создавая ощущение, будто под боком бродил какой-то мрачный великан в капюшоне, погруженный в раздумья. Иногда от одного только пупырышка тени изза головки Штитта на Шоу-корте игрок помоложе мог войти в ступор.

К седьмому гейму Хэла и Стайса на небе не осталось ни облачка, и от монолитной тени насеста, черной как ночь, удлинявшейся вдоль сетки и целиком скрывающей Стайса, когда он выходил за подачей к сетке, всех охватывал озноб. Еще одно преимущество Легкого – в нем вид сверху невозможен, – это же и очередная причина, почему тренерский состав тянул как можно дольше перед установкой. Не было заметно, что Хэл вообще ее видел, тень, согнувшись в ожидании Стайса.

Тьма расставил ноги в своей жесткой позиции на правой половине центральной линии, медленно разворачиваясь в движении подачи. Первая подача оказалась перелетом, и Хэл мягко направил ее с корта, подойдя на два шага для второго мяча. Вторую подачу Стайс снова послал изо всех сил и попал в сетку, и слегка поджал толстые губы, пока шел в тень сетки подбирать мяч, а Хэл потрусил к ограждению у другого корта за первым отбитым. Делинт поставил в графе с шапкой СТАЙС бранный иероглиф.

Именно в этот момент в 1200 метрах к востоку и вниз по холму, на подземном этаже, крепко спит, похожий в маске для сна на Одинокого рейнджера, сотрудник с проживанием Эннет-Хауса Дон Гейтли, его храп потрясает разутепленные трубы вдоль потолка комнатушки.

В четырех с гаком километрах на северо-запад в мужском туалете библиотеки Армянского фонда, прямо сбоку от луковицы купола «Уотертаун Арсенал», скрючился в кабинке в своих ужасных подтяжках и ворованной кепке Бедный Тони Краузе, с локтями на коленях и лицом в руках, приобретая совершенно новую точку зрения на время и различные виды течения и обличья времени.

М. М. Пемулис и Дж. Г. Сбит, с мокрыми волосами после дневных пробежек, умаслили библиотекаршу в Школе фармацевтики БУ в 2,8 км по авеню Содружества на пересечении Содружки и Кук-стрит, и уселись за столом в справочной – Пемулис заломил фуражку, чтобы уступить место поднявшимся бровям, лижет палец, чтобы переворачивать страницы.

Зеленый седан Е. Стипли с невралгической рекламой «Нунхаген» на боку стоит на парковке для допущенных гостей на стоянке ЭТА.

Между встречами ²⁶⁶ в кабинете, западные окна которого не открывали вида на матч, Чарльз Тэвис прижимался головой к царге софы, шаря за серо-красным подзором в поисках весов, которые он там хранит.

Местонахождение Аврил Инканденцы на территории в течение этого периода времени остается неизвестным.

Как раз в этот момент по горному времени Орин Инканденца снова объял некую «швейцарскую» модель рук перед окном шириной во всю стену в номере на среднем этаже какого-то другого высокого отеля (не того, что в прошлый раз) в Фениксе, Аризона. Свет из окна пылал жарой. Далеко внизу крыши машин сияли от отраженного света так ярко, что нельзя было разобрать их цветов. Пешеходы двигались перебежками между зонами тени или охлаждения. Стекло и металл города переливались, но при этом будто таяли – весь пейзаж казался каким-то одурелым. Из кондиционера номера шептал прохладный воздух. Орин и модель отставили стаканы со льдом, сошлись и объяли друг друга. Не обняли – объяли. Никаких разговоров – слышно было только кондиционер и дыхание. Льняное колено Орина коснулось дельтовидной развилки расставленных ног модели. Он позволил «швейцарке» потереться о мускулистое колено здоровой ноги. Они так близко, что между ними не проскальзывал и лучик света, и жались ближе. Ее веки трепетали; его закрыты; их дыхание стало морзянкой. Снова концентрированная тактильная истома сексуального режима. Снова они раздели друг друга до пояса, и она – в той же джиттербаговой шутке, над которой не хватало дыхания смеяться, – она запрыгнула на него, и обвила шею ногами, и изогнулась назад, пока падение не остановила его рука, и он держал ее вот так – левой ладонью со старой мозолью от ракетки под копчиком шелковой спины, – и понес.

Иногда трудно поверить, что в разных частях планеты солнце одно и то же. Солнце Новой Новой Англии в этот самый момент было цвета голландского сыра и не грело. Между розыгрышами Хэл и Стайс перекладывали палки в правые руки и прятали левые под мышки, чтобы не потерять чувствительность из-за холода. Стайс совершал двойную ошибку чаще обычного, потому что слишком старался со второй подачей, чтобы достойно выйти за ней к сетке. Делинт прикинул, что у Стайса насчитывалась одна двойная ошибка на 1,3 гейма, а соотношение э./д. о.²⁶⁷ было невыдающимся 0,6, но он, Делинт, сказал Елене Стипли из «Момента», возвышавшейся над ним сбоку на третьем ряду сверху и строчившей стенографией Грегга, – Делинт сказал мисс Стипли, что Стайс тем не менее правильно перебарщивал со второй подачей и сознательно шел на возможную двойную ошибку. Стайс раскручивался для подачи жестко, его движение словно демонстрировалось через зоотроп, и журналистка заметила Делинту, что Стайс как будто учился подавать по серии фотографий движения на разных стадиях, не в обиду будет сказано. Текучести настоящей скорости не чувствовалось до самого конца, когда Стайс раскрутился к сетке и чуть не упал на корт, теннисная ракетка вылетела изза спины и хлестнула вверх, по желтому мячу на самом пике, и раздался солидный чпок, когда этот самый Стайс запустил мяч в тело брата Орина, обезоруживая Хэла скоростями, при которых движение мяча представлялось только остаточным образом, сливочным сетчаточным следом чего-то слишком быстрого для человеческого глаза. В неуклюжем ответе

Хэл перебрал с резаком, и мяч подвис, и Стайс бросился для блок-воллея на высоте груди, очевидного и победного, в раскрытую часть корта. Слабые аплодисменты. Делинт предлагает Елене Стипли отметить, что на самом деле Тьма выиграл это очко целиком на одной подаче. Хэл Инканденца подошел к забору за мячом, невозмутимый, вытирая нос рукавом толстовки; у него «больше». Хэл вел 5: 4 в первом и скопил три преимущества с подач Стайса в пятом гейме, два – благодаря двойным ошибкам; но Делинт продолжал настаивать, что Стайс поступал правильно.

– В прошлом году Хэл дошел до уровня, когда единственный шанс оппонента – тотально давить, постоянно атаковать, лупить подачи, рвать к сетке, принять роль агрессора.

– Герр Штитт подкрашивает глаза? – спросила его Елена Стипли. – Я тут заметила.

– Если выходишь против нашего Хэла, пытаешься его перехитрить, обойти – он будет дергать тебя по всему корту, сожрет, выплюнет и растопчет остатки. Мы целыми годами вели его к этому уровню. Больше никто не перехватит у Инканденцы контроль на корте.

Делая вид, что открывает чистую страницу, Елена Стипли обронила ручку, которая провалилась в систему внутренних ферм и распорок и зазвенела, как звенит только то, что роняешь в систему металлических трибун. Из-за продолжительного дребезга Стайс перед подачей подбрасывал мяч дольше. Подбросил несколько раз, наклонившись вперед, попрежнему расставив ноги и с силой отвернувшись от сетки. Вошел в свою странную сегментированную подачу; Елена Стипли извлекла из кармана синтепоновой парки новую ручку; Стайс плоско вдарил по центру, надеясь на эйс под «язычок» линий подачи. Мяч оказался неиграбелен для Хэла и упал в упор – непонятно где. На внутренних матчах ЭТА судей нет. Хэл посмотрел на линию, где отскочил мяч, задумался перед тем, как объявить попадание, прижав ладонь к щеке, обозначая размышления. Пожал плечами, тряхнул головой и поднял перед собой ладонь горизонтально, показывая Стайсу, что мяч верный. Значит, гейм за Стайсом. Тьма шел к сетке, разминая шею, глядя туда, где еще стоял Хэл.

– Хошь, еще разок, – сказал Стайс, – Сам не понял, куда попал.

Хэл подошел к Стайсу ближе, потому что собирался за полотенцем на

стойке сетки.

– А тебе и не надо, – выглядел он несчастно и растянул губы в улыбке. – Ты так бил, что куда еще рассматривать. Заслужил очко.

Стайс пожал плечам и кивнул, пожевывая губу.