Бесконечная шутка Уоллес Дэвид

– Я мочь создать с этим симпатию. Ибо что есть мне непонятно – синтез не производить отходы. Так нас учить в науке моей родной страны. Это есть самая суть перспективы привлекательности синтеза для плотно населенной и страдающей от отходов страны, как моя: нас учить синтез есть самодостаточный и безотходный перпетум. Увы, моя нужда нанести визит в уборную становится раздутой.

– А вот и нет – хотя это убеждение и чинило перепонки кольцеванию, и его надо было преодолеть, и его преодолели, хотя и в таком неинтуитивном и абстрактно-концептуальном порядке, что тут-то твоей образовательной системе третьего мира, как ни грустно, срочно не помешала бы обширная подтяжка, что ли. А еще именно в этот момент в проблеме безотходности синтеза наш славный оптический основатель, экс-папка Инка, несчастный рого…

– Я знать, кого ты иметь.

– Короче говоря, Сам в этот момент и сделал свой последний неоценимый вклад в государственную науку, после того как бросил разрабатывать отражатели нейтронов для оборонки. Ты наверняка видел копролитовую табличку в кабинете Тэвиса. Это из КАЭ, папке Инкстера, за, типа, неоценимый вклад в энергию отходов.

– Основание, по которому я оказаться на лестнице и стать дезориентированный, быть визит в уборную. Это быть давно.

– Потерпи секундочку, я же немногого прошу. Да тебя бы тут даже не было без папки Инка, между прочим, имей уважение. Чувак помог разработать такие особые голографические преобразования, чтобы команда по исследованию кольцевания могла изучить поведение субатомов в очень ядовитых средах. При этом не отравившись.

– Они, таким образом, изучать голографические преобразования яда, а не яд.

– Мэнсон в корпоративной сауне,[165] Арс. Такой получился оптический перчаточный бокс. Максимальная профилактика.

– Прошу меня руководить.

– Вот, но, например, знают ли в твоей стране, что вся кольцевая теория о таком синтезе, что производит отходы, которые становятся топливом для процесса, отходы которого становятся топливом для синтеза: что вся эта физическая теория родом из медицины?

– Что это значить? Из аптеки медицины?

– Из науки медицины, Арс. Твоя часть мира теперь принимает кольцевую медицину как само собой разумеющееся, но вся идея заражать раком сами раковые клетки всего пару десятилетий назад предавалась анафеме.

– Анафеме?

– Ну то есть типа была радикальной, маргинальной. Гребанутой. Высмеяли до коликов всей, в кавычках, мейнстримной уважаемой наукой. У которой самой представление о лечении было – отравить все тело, а потом уж разбираться, что осталось. Хотя кольцевая химиотерапия вправду поначалу была реально двинутой. Можешь посмотреть ранние микроснимки, – у Шахта с ними целый постер, который он все не снимает, хотя уже всех задолбало, – ранние микроснимки раковых клеток, которых кормят с ложечки микромассивными порциями пережаренной свинины и диетической газировки, заставляют курить микромальборо, не отрывая при этом от крошечных сотовых телефонов…²³⁸

– Я переминать сперва одну ногу, потом другую ногу.

–. но и из этой микромедицинской модели последствовала равно радикальная идея, что а вдруг можно достичь кольцирующего синтеза с высоким количеством отходов, если бомбить крайне токсичные радиоактивные частицы массивными дозами чего-нибудь еще токсичней, чем сами радиоактивные частицы. Синтез, который работает на яде и производит относительно стабильный фторид плутония и тетрафторид урана. Оказывается, все, что нужно, – просто доступ к мозговзрывательным объемам токсичного материала.

– Следовательно, естественно поместить синтез в Великой Впадине.

– Так точно и яволь. Вот тут и начинается абстрактная преисподняя, и я просто сокращу теорию до факта, что единственный облом во всем процессе в плане окружающей среды – итоговый синтез оказывается таким жадно эффективным, что высасывает все токсины и яды из окружающей экосистемы до последнего, все ингибиторы органического роста на сотни километров в радиусе по всем направлениям.

– Посему тревога и миф восточной Впадины.

– Получаешь на выходе окружающую среду такую плодоносно буйную, что жить там практически невозможно.

– Тропический лес на анадическом стероболике.

– Ну почти.

– Отсюда хищные дикие хомяки, насекомые размера «Фольксваген», инфантильный гигантицизм и немачетируемые области лесов мифической восточной Впадины.

– Да, Арс, и получается, что необходимо постоянно подбрасывать в огонь токсины, чтобы разнузданная экосистема не расползлась и не захватила более экологически стабильные зоны, настолько переработав весь яд атмосферы, что мы задохнемся от чистого воздуха. Ну и прочая, и прочая. В общем, вот почему катапульты ЭВД работают из зоны метрополии на север.

– В восточную Впадину, чтобы она быть в узде.

– Ну видишь, как все сходится?

– Мистер Торп выразить крайнее разочарование, если я прибежать к удалению повязки для местонахождения уборной.

– Арс, я все слышу. У меня со слухом хорошо. Хватит мне по ушам ездить. Главное, что тебе надо запомнить, если столкнешься с Уотсоном, – циклический эффект доставки отходов и синтеза. Катапульты работают когда?

– Даты, которые в каждом месяце есть простые числа, до полуночи.

– Что и предотвращает буйство природы, которое может случиться, когда закончатся все токсины. Побочный эффект – восточная часть Сетки 3 несколько раз за месяц превращается из джунглей в пустошь и обратно. В первую неделю месяца особенно стерильная, а в последнюю – рай на земле.

– Словно значительно ускорить само время. Словно сама природа отчаянно хотеть нанести визит в уборную.

– Феномен акселерации, эквивалентный, кстати, невероятному замедлению времени. Мнемонический стишок, которому Уотсон пытался научить Сопло, звучит так: «Был пустырь – стал лес дремучий: все во времени тягучем».

– Децелерация времени, я понимать.

– И вот Сопло говорит, это-то его и доконало, в концептуальном плане. Говорит, что он китайский ежик, если может понять концепт времени в движении, в концептуальном плане. Поэтому он и ступорит со всей кольцевой моделью в целом. Признаю, она абстрактная. Но ты бы его видел. Пол-лица в судорогах, вторая половина, с родинкой, просто висит и таращится, как кролик перед удавом. Лайл пытается очень медленно провести его по самым детсадовским принципам относительности времени в экстремальных биологических условиях. Между походами Сопли в сауну. Ирония для Соплежуя в том, что ему даже не надо разбираться в темпоральных потоках, раз уж у самого Уотсона при мысли о них лоб волнами идет.

– Прошу не вынуждать меня, Идриса Арсланяна, умолять.

– Естественно, по сравнению с восточной Впадиной то, что Инк зовет элиотовскими бесплодными землями западной Впадины, – совсем особая статья на ярком коленкоре.

– Я позволять говорить мне сколь угодно долго, если говорить это над фаянсом в уборной. Я вне терпежа.

– А интересный поворот у нас наклевывается, Ид.

– Я умолять с высокой температурой. Моя родная культура взирать на умоляние как повадку низкой касты.

– Хм-м. Арс, я тут стою и мне кажется, мы можем, наверное, помочь друг другу.

– Я совершать никаких незаконных или унизительных актов. Но я, если вынудить, готов умолять.

– Забей. Я размышляю вслух. Ты же мусульманин, верно?

– Убежденный. Я молиться пять раз в день в предписанной манере. Я сторонить репрезентационное искусство и похоть во всех четырех тысячах четырех ста четырех формах и видах.

– Тело – храм и все такое?

– Я сторонить. Ни стимулянты, ни депрессивные вещества не очернить мои уста, как предписать святые учения моей веры.

– А интересно, нет ли у тебя особых планов на мочу, от которой тебе так неймется избавиться, Арс, в таком-то случае?

– Я не понимать.

– Давай-ка тогда все обмозгуем над каким-нибудь фаянсом, братец.

– Майк Пемулис, ты есть князь в движении и мудрец в покое.

– Братец, прежде наступит очень холодный денек в одном очень теплом климате, чем для этого парня настанет покой.

Странность за странностью; безногие и патологически застенчивые группи пантера как будто боялись юноноподобной мисс Стипли из «Момента» – в последний раз коляску Орин видел за день до того, как она появилась, а теперь (осознал он за рулем) не прошло и пары часов с тех пор, как она улетела, и они уже вернулись, со своими застенчивыми уловками. После цикла соблазнения «возбуждение-надежда-завладение-презрение» Орин всегда оставался без сил, вывернутым наизнанку и с замедленной скоростью реакции. Только когда он помылся, оделся и обменялся стандартными комплиментами и обещаниями, спустился в стеклянной кабинке лифта по круглой стеклянной шахте высокого отеля в лобби, вышел в герметичную вращающуюся дверь под волну обжигающей кожу фениксовской жары, дождался, когда направляемый кондиционер в машине остудит руль до приемлемого для вождения состояния, а затем влился в забитые артерии шоссе 85 и Белл-роуд на запад, обратно в Солнечный город, погрузившись в думы, на него вдруг снизошло, что инвалид у двери номера был в коляске, что это первая коляска с тех пор, как Хэл предложил свою теорию, и что у безногого опросчика был (еще странность) такой же швейцарский акцент, как у модели.

Дорогой рот Р. Ленца корчится, он скребет риноремическую сыпь, громко шмыгает и жалуется на позднеосеннюю аллергию на плесень на листьях, забывая, что Брюсу Грину отлично известны симптомы гидролиза кокса, после стольких дорожек с той поры, когда его жизнь с М. Трах была сплошной вечеринкой.

Ленц раскладывает по полочкам, почему вуаль на новенькой этой самой Джоэль-вегетерианке – из-за заболевания, когда у человека только один глаз посреди лба, с рождения, как у морского конька, и просит Грина даже не думать спрашивать, откуда Ленцу это известно.

Когда Грин шухерит, пока Ленц облегчается у помойки на Маркетстрит, Ленц просит Грина хранить в тайне, что старая бедная изуродованная больная Шарлотта Трит просила его сохранить в тайне ее тайную мечту получить в трезвой жизни аттестат о полном среднем и стать стоматологом-гигиенистом со специализацией по просвещению ребятишек с патологическим страхом перед стоматологической анестезией, потому что ее мечта – помогать ребятишкам, и но она боится, что из-за ВИЧа мечте не суждено сбыться ²³⁹.

Всю дорогу по Гарвард-ст. до Отшиба и площади Юнион в приблизительно сев. – зап. направлении Ленц тратит несколько минут и менее двадцати вдохов, чтобы поделиться с Грином некоторыми проблемами семейного происхождения: как мать Ленца, миссис Ленц, трижды разведенная, обработчик данных, была настолько невыразимо ожирелая, что ей приходилось самой шить себе му-му из парчовых гардин и хлопковых скатертей, и она ни разу не приходила на День родителей в начальную школу им. Епископа Энтони Макдиардамы в Фолл-Ривер, штат Массачусетс, потому что во время представления и номеров на День родителей родители должны были сидеть за маленькими партами с открывающимися крышками, и однажды миссис Л. доплыла до НШЕЭМ на День родителей и попыталась усесться за партой крошки Рэндалла Л. между миссис Лэмб и миссис Леру и превратила парту в щепки, и восстать с пола класса смогла только с помощью четырех коренастых пап – клюквенных фермеров и одной тележки для учебников, и с тех пор она не возвращалась, фабрикуя жалкие оправдания в виде дел на работе по обработке данных и общего равнодушия к учебе Рэнди Л. Ленц делится историей, как в подростковом возрасте (его) его мать умерла, потому что однажды ехала на автобусе «Грейхаунд» из Фолл-Ривер, Массачусетс, на север в Квинси, Массачусетс, чтобы посетить сына в исправительном центре для несовершеннолетних Содружества, где Ленц набирал материал для возможного сценария, и во время вояжа ей приспичило сходить в сортир, и она зашла в крошечный автобусный сортир в хвосте автобуса по личным сортирным делам, как она позже показала в суде, и даже несмотря на то, что зима была в самом разгаре, она настежь раскрыла маленькое окошко сортира по причинам, которые, уверен Ленц, Грину даже не захочется слышать, в автобусе, держащем путь на север, и как то был один из последних годов неспонсированного числового годоисчисления и последний фискальный год, когда на инфернальном разъезженном шестиполосном шоссе Содружества 24 из Фолл-Ривер до Южного побережья Бостона дорожным управлением Содружества под доонанским губернатором Клэпрудом производился хоть какой-то ремонт, и «Грейхаунд» въехал на халатно обозначенный знаком «Ремонт» участок дороги, где 24-е было ободрано до покрытия из мятого железа и до звона в зубах ухабисто, колдобисто и просто в целом хреново, и изза халатно обозначенных и оставленных без присмотра обломков плюс превышенной скорости северного автобуса он начал чертовски скакать, этот самый автобус, и дико вилять туда-сюда, пытаясь удержаться на остатках дороги, и пассажиров посрывало с насиженных мест, тогда как в хвостовом сортире размером со спичечный коробок миссис Ленц, прямо в процессе хождения в сортир, первым же заносом подбросило с унитаза, впоследствии чего она приступила к процессу пинболлинга высокой амплитуды о пластмассовые стены, расточая человеческие экскременты; и когда автобус наконец восстановил полный контроль и продолжил путь, миссис Ленц, как ни кошмарно, в результате полета застряла своей голой и невыразимо большой филинной частью в открытом окошке сортира, вонзившись в объявшее ее отверстие с такой силой, что была не в состоянии извлечься, и автобус продолжил свое северное странствие по 24-му с торчащей из объявшего окна голой филинной частью миссис Ленц, провоцируя автомобильные гудки и насмешливую риторику из проезжающих мимо транспортных средств; и безысходные крики о помощи миссис Ленц не вызвали взаимности пассажиров, которые восставали с пола, потирая ушибленные конечности, и слышали пристыженные вопли миссис Ленц из-за закрытой усиленной пластиковой двери сортира, но были не в силах эксгумировать несчастную, ведь дверь сортира запиралась изнутри на защелку, на которой снаружи читалось «Занято/Occupado/Occupe», и дверь была заперта, и миссис Ленц висела вне досягаемости и не могла дотянуться до защелки, как бы безысходно ни тянула гигантскую обвисшую ручищу; и, как добрых 88 % американцев с клиническим ожирением, миссис Ленц страдала от клинической клаустрофобии и принимала по рецепту лекарства от страхов и фобий объявших пространств, и в итоге она подала успешный семизначный иск против «Грейхаунд Лайнс» и почти испустившего концы дорожного управления Содружества за психиатрическую травму, общественный срам и обморожение второй степени, и получила такую неприлично ожирелую компенсацию от назначенного Дукакисом 18-го суда по гражданственным делам, что когда чек прибыл в экстрадлинном конверте, чтобы вместить все нули, миссис Л. потеряла всякий интерес к обработке данных, стряпне и уборке, и воспитанию, и, в конце концов, даже движению, просто развалилась в сделанном на заказ кресле-кровати полутораметровой ширины за просмотром «Готической романтики от „ИнтерЛейс"» и поглощала неисчислимые количества сдобы с высоким содержанием липидов, те подносил на золотой тарелочке шефкондитер, которому платили за пребывание в ее распоряжении 24 часа в сутки и снарядили сотовым бипером, пока через четыре месяца после получения огромной компенсации миссис Л. не лопнула и не умерла, и рот ее был так забит персиковым коблером, что санитары оказались безвольны применить искусственное дыхание, которое он, кстати, добавляет Ленц, умеет делать, – искусственное дыхание.

Когда они вышли к Отшибу, их северо-западный курс занесло правее, и он стал по-настоящему северным. Здесь их дорога – Мондриан переулков, заставленных до упора помойками. Ленц идет первым, прокладывает путь. Каждую женщину в пределах поля зрения окидывает томным взглядом. Теперь их вектор в основном С/С-З. Они проходят сквозь душистый выхлоп сушилок из ландромата у Дастин и Содружке. Метрополия Бостона, Массачусетс, по ночам. Лязг и грохот поездов В и С на зеленой ветке, взбирающихся на холм по Содружке. Подзаборная пьянь сидя привалилась спиной к чумазым стенам, словно внимательно рассматривая свои колени, и даже дымок их дыхания бесцветный. Сложное шипение автобусных тормозов. Под фарами машин вытягиваются рваные тени. Из спальных районов Отшиба доносится латиноамериканская музыка, сплетаясь с джазовым 5/4 из бумбокса от Фини-Парка, а подложкой – зловещая эктоплазма какой-то гавайской мелодии, которая играет как будто одновременно и очень громко, и далеко-далеко. От цитровых полинезийских вибраций лицо Брюса Грина расползается в плоской маске психической боли, которую он даже не чувствует, а потом музыка стихает. Ленц спрашивает Грина, каково это – целый день работать со льдом в «Леже Тайм Айс», а потом сам предполагает, каково должно быть, по-любому, когда вокруг толченый лед, и всяческие кубики льда в бледно-голубых целлофановых пакетах, закрытых скрепками, а не закрутками, и сухой лед в деревянных лоханках парит белым дымом, и еще всяческие валуны промышленного льда в пахучих опилках, ледяные валуны ростом с человека с искажениями внутри, похожими на вмерзшие белые лица, – белое пламя внутренних трещин. Всяческие ножи, колуны и реально здоровые щипцы, красные костяшки и окна в изморози, и тонкий горький запах холодильника, и вокруг всяческие сопливые поляки в клетчатых пальто и папахах, – кто постарше, те с хроническим креном от долгих лет таскания льда.

Они хрустят по переливчатым осколкам, которые Ленц идентифицирует как выбитую лобовуху. Ленц делится чувствами по поводу того, как из-за трех бывших мужей, хищных адвокатов и шефа-кондитера, который воспользовался ее сдобной зависимостью, чтобы извратить завещание в свою пользу, и пребывания Ленца из-за бюрократических препонов в камере ИЦН в Квинси и в шаткой правомочной позиции завещание лопнувшей миссис Л. выкинуло сына на мороз, выживать на одной городской смекалке, тогда как бывшие мужья и патисьеры развалились на пляжной мебели в Ривьере, обмахиваясь валютой высокого номинала, из-за чего, говорит Ленц, у него куча внутренних проблем, с которыми он борется, типа, на ежедневной основе; оставляя паузы для Грина, чтобы тот вставлял междометия. Куртка Грина скрипит с каждым вдохом. Лобовуха рассыпана в переулке, где пожарные лестницы завешены чем-то вроде мокрого замерзшего брезента. Забитые помойки, стальные двери без ручек и тускло-черный цвет налета грязи. В конце переулка торчит рыло автобуса на холостом ходу.

Запах мусора из помоек не однородный. От городского люма городская ночь только полутемная, скорее лакричная: люминесценция под самой кожурой тьмы, перекатывается. Грин продолжает держать их в курсе времени. Ленц стал звать Грина «братишей». Ленц говорит, ему хочется ссать как коню. Говорит, плюс урбанистического города в том, что он – один большой толкан. Слово «братиша» Ленц произносит без окончания. Грин занимает позицию у входа в переулок, глядя наружу, предоставив Ленца самому себе в нескольких помойках позади. Грин стоит в начале тени переулка, в теплом выхлопе автобуса, локти наружу, руки в кармашках куртки, на шухере. Неясно, понял Грин, что Ленц под воздействием Бинга, или нет. Чувствует он только мучительную пронзительную тоску, из-за желания, чтобы кайф все еще приносил ему удовольствие, чтобы можно было просто взять и кайфануть. Это чувство то находит, то уходит целыми днями и каждый день, до сих пор. Грин вынимает из-за уха сигу, закуривает и закладывает в камору за ухо свежую. Площадь Юнион, Оллстон: «Поцелуй меня там, где пахнет», сказала она, вот я и повез ее в Оллстон, как говорится. Огни площади Юнион дрожат. Стоит одной машине прекратить гудеть, начинает гудеть другая. На светофоре на другой стороне улицы от мужика с омарами стоят три китаянки. У каждой сумка. Снаружи «Ростбифа у Райли» фырчит без глушителя старенький «Фольксваген Жук», как «Фольксваген Жук» Дуни Глинна, только у «Жука» Дуни двигатель обнажен – он специально снял задний капот, чтобы обнажить кишки машины. На бостонских улицах, типа, невозможно найти китаянку моложе шестидесяти или выше 1,5 м, и чтобы без сумки – хотя всегда не больше одной. Если закрыть глаза на тротуаре деловой городской улицы, то звук шагов всей обуви вместе взятой напоминает, будто кто-то большой, терпеливый и неустанный что-то жует. Жгучие детали гибели биологических родителей Брюса Грина в его младенчестве так глубоко погребены в подсознании Грина, что в трезвой жизни придется раскапывать, по одному дню за раз, целые страты и субстраты молчания и немого тупого животного страдания, чтобы хотя бы вспомнить, как на его пятый Сочельник, в Уолтеме, Массачусетс, папка отвел Брюси Грина, тогда от горшка два вершка, в сторонку и вручил ему, чтобы подарить любимой мамочке на Рождество, консервную банку в веселой гогеновской расцветке с макадамскими орешками бренда «Полинезийский Мауна Лоа» ²⁴⁰, как было сказано на цилиндрической банке, которую ребенок затем отнес наверх и тщательно завернул в такое количество блестящей как фольга бумаги, что итоговый подарок в обертке напоминал растолстевшую таксу, которую затем для усмирения сперва пришлось утаптывать, а потом закрепить на обоих концах двумя рулонами скотча и красочной лиловой ленточкой, чтобы, наконец, поместить под веселой горящей елкой, и даже тогда упаковка как будто шуршаще ворочалась, пока успокаивались субстраты бумаги.

Папаша Брюса Грина, мистер Грин, когда-то был одним из влиятельнейших инструкторов по аэробике в Новой Англии – даже раз или два появлялся в качестве приглашенного гостя, незадолго до появления цифрового распространения, в крайне популярном шоу об аэробике для домашнего просмотра «Стальные ягодицы» – и пользовался высоким спросом и широким влиянием, пока, к его ужасу, к тридцати – абсолютному пику рабочей жизни инструктора по аэробике – у мистера Грина то ли начала спонтанно расти одна нога, то ли спонтанно укорачиваться – другая, потому что спустя пару недель одна нога вдруг стала на пятнадцать сантиметров длиннее другой – одно из неподавленных визуальных воспоминаний Брюса Грина об отце – человек, который все больше и опаснее кренился, ковыляя от специалиста к специалисту, – и ему выдали особый ортопедический башмак, черный как смоль, который как будто на 90 % состоял из подошвы и напоминал тяжелый говнодав, и весил несколько фунтов, и в паре с леггинсами из спандекса выглядел абсурдно; и долго ли, коротко ли, но папка Брюси Грина из-за ноги и башмака остался без аэробики, и вынужден был сменить профессию, и с горечью подался на работу в уолтемский концерн то ли приколов, то ли шуток, что с 'N в названии, какие-то «Шутки 'N Приколы „Акмэ"» или что-то в этом роде, где мистер Грин изобретал довольно садистские приспособления для розыгрышей, специализируясь на линейках наручных шокеров «Искры из рук» и сигар «Буммо», подхалтуривая в отделах энтомологических кубиков льда и искусственной перхоти, и т. д. Деморализующая, сидячая, гнусная работа – вот что мог бы понять ребенок постарше, подглядывая из темной спальни за небритым мужчиной, который каждую ночь на заре, топоча, мерил шагами гостиную, с походкой боцмана на штормящем море, изредка сбиваясь на робкую спортивную припрыжку с нагрузкой на ягодицы, чуть не падал, что-то горько бормотал, не выпуская из рук пол-литровую банку «Фальстаф».

Из-за трогательности подарка, с упаковкой которого карапуз так смешно перестарался, болезненно-бледная и неврастеничная, но души не чающая в ребенке миссис Грин, возлюбленная мамочка Брюса, первым делом на утро Рождества выбирает, конечно же, таксоподобный блестящий цилиндр, когда все рассаживаются у потрескивающего камелька в разных креслах у разных окон с видами на уолтемскую слякоть с мисками рождественских закусок и кружками какао, и кофе с фундуком без кофеина, и с логотипами «Акмэ-^-что-то-там» на стенках в руках смотреть, как все по очереди разворачивают свои подарки. Личико Брюси светится в огоньке камина, пока происходит вскрытие слоев и страт орехов – миссис Грин пару раз приходится прибегнуть к зубам. Наконец последний слой спал и банка веселенькой расцветки предстает глазам. «Мауна Лоа»: самое любимое и декадентское лакомство миссис Грин. Самая калорийная в мире пища после нутряного сала. Такие сладкие орехи, что их правильно писать «г-р-е-х», говорит она. Брюси восторженно скачет на кресле, расплескивая какао и «мишек Гамми», любящий карапуз, который больше радуется не своему подарку, а тому, как его приняли. Мать заламывает руки под впалой грудью. Охи-вздохи наслаждения и протестов. И щелчок ключа на крышке банки.

Но содержимым банки с этикеткой с орешками оказывается свернутая тряпичная змея на выстреливающей пружине. Змея вылетает под крик миссис Г., схватившейся за горло. Мистер Грин закатывается желчным смехом специалиста по розыгрышам, топочет к малышу Брюсу и так хлопает его по спине, что у Брюси изо рта вылетает недоеденный «мишка Гамми» – это тоже визуальное воспоминание, бесконтекстное и жуткое, – который пролетает через всю гостиную и приземляется в огне камина с зеленым пшиком пламени. Парабола тряпичной змеи обрывается в люстре с имитацией под хрусталь, где змея застревает и зависает на дрожащей пружине, пока люстра покачивается и позвякивает, а оглушительный хохот мистера Грина затихает далеко не сразу, даже когда руку мамочки Брюси у лебединой шейки судорожно сводит, и она царапает горло, булькает и валится направо с роковым инфарктом – ее синюшный рот все еще открыт от удивления. Первые пару минут мистер Грин думает, что она их подкалывает, и оценивает актерскую игру по межведомственной Шкале Приколов «Акмэ» 1–8, пока не начинает злиться и говорить, что она затянула прикол, что она напугает малыша Брюси, который сидит под качающимся хрусталем с закрытым ртом и широко раскрытыми глазами.

И до последнего года начальной школы Брюс Грин больше не вымолвил ни слова – к тому времени он уже жил в Винчестере с сестрой покойной матери, достойной, но с таким лицом, как будто только вчера из Пыльного котла, адвентисткой Седьмого дня, которая ни разу не побуждала Брюси заговорить – возможно, из сочувствия и, возможно, сочувствуя жгучей боли, несомненно, терзающей ребенка с непроницаемым взглядом, который не только вручил мамочке роковой рождественский подарок, но еще и наблюдал, как психодуховно угасает после поминок асимметричный папочка-вдовец, наблюдал, как топочет по гостиной мистер Грин каждый вечер после работы и недогретого в микроволновке ужина на двоих, с франкенштейновским башмаком, топочет кругами, медленно царапая лицо и руки, пока не выглядит так, словно не горевал, а только что продрался через ежевичный куст, и бессвязным бормотанием проклиная Бога, себя, «Орешки 'N Змеи „Акмэ"» или как их там, и не трогает роковую змейку на фальшивом хрустале и роковую елку в красной железной подставке, пока гирлянды не перегорели, нитки попкорна не почернели и не затвердели, а горшок с водой в подставке не пересох, так что иголки умерли и буро засыпали остальные неоткрытые рождественские подарки у основания, в одном из которых лежала пачка деревенских стейков кукурузного откорма из Небраски, упаковка которого с мотивом херувимов начинала зловеще разбухать…; и, наконец, еще более жгучей детской боли из-за ареста на глазах у соседей, медиаскандала, обследования на вменяемость и суда на Среднем Западе после того, как было установлено, что построждественский мистер Грин – единственным воодушевляющим признаком того, что рваные лоскутки его разума еще не разошлись по швам окончательно после похорон, было то, что он продолжал преданно ходить каждый день на работу в «Акмэ Инк.», – из чувства мести забил в совершенно случайный набор сигар «Буммо», готовый к отправке на продажу, смертельную взрывчатку на основе тетрила, и в результате абсурдных несчастных случаев лишились голов ветеран иностранных войн, три ротарианца [166] и 24 шрайнера [167] юговосточного Огайо, прежде чем АТФ не провело прямую линию от кровавых улик до лаборатории «Буммо» Б. Грина-ст. в Уолтеме; и затем – из-за экстрадиции, ужасно сложного обследования на вменяемость, суда, скандального приговора; и затем апелляций, камеры смертников и смертельной инъекции, когда, пока часы отсчитывали минуты до инъекции, тетя Брюса Грина раздавала слепо отпечатанные копии текстов У. Миллера [168] толпе перед тюрьмой Огайо, с малышом Брюси с пустым лицом и раскрытыми глазами под ручку, из-за бурлящей толпы СМИ, активистов против смертной казни и выбравшихся на пикник духовных последователей мадам Дефарж, многочисленных футболок на продажу, и краснолицых мужиков в пиджаках и фесках – о, их перекошенные гневом красные лица того же цвета, что и фески, в снующих туда-сюда маленьких машинах – строи моторизированных шрайнеров, рокочущих у врат ИУО строгого режима и кричащих «Гори, детка, гори», или более актуальное «Получи укол, детка, получи укол», пока тетя Грина, с седеющими на глазах волосами с центральным пробором под шляпойтаблеткой и с лицом, скрытым за уже ставшей привычной за три месяца черной вуалью, трепещущей из-под шляпы-таблетки, прижимала голову малыша Брюси к костлявой груди день за днем, пока на его пустом лице не остался отпечаток…Вина, боль, страх и ненависть к себе Грина за годы безрецептурного употребления медикаментов сжались до точки застывания, так что теперь он помнит только, что навязчиво избегает любые продукты или услуги с «'N» в названии, всегда проверяет ладонь человека перед рукопожатием, готов на многокилометровые крюки в обход парадов, где заметны фески в маленьких машинах, и живет с субстратизированным гештальтом увлечения/ужаса перед всем хотя бы отдаленно полинезийским. Видимо, именно из-за далекой и разбавленной мелодии луау, случайным образом отдающейся в лабиринте кварталов оллстонского цемента, Брюс Грин и бредет, как загипнотизированный, с площади Юнион по Содружке на Брайтон и где-то до пересечения Содружки и Брейнерд-роуд, земли ночного клуба «Неисследованная жизнь» с наклоненной мерцающей бутылкой синего неона над входом, пока не замечает, что Ленц уже давно не спрашивает время, что Ленц не поднялся с ним на холм, хотя Грин простоял снаружи переулка на площади Юнион гораздо дольше, чем может понадобиться человеку для разумного облегчения.

Они с Ленцем разделились, осознает он. Теперь, на Содружке, далеко на юго-запад от Юнион, Грин озирается на трафик, рельсы метро, завсегдатаев баров и неоновое мерцание огромной бутылки «НЖ». Спрашивает себя, не значит ли это, что он каким-то образом отшил Ленца, или это Ленц его отшил, и больше ни о чем себя не спрашивает, вот и вся сложность размышлений, все его мысли на данную минуту. Будто в переходном возрасте его травмы из-за орешков и сигар слились в какой-то психический зумпф, стекли и оставили только маслянистую жижу, которая отражает и преломляет свет. Переливающаяся полинезийская музыка здесь намного четче. Он взбирается на крутой холм по Брейнерд-роуд, которая кончается у границы Энфилда. Может, Ленц уже вовсе разучился двигаться прямо на юг. Уклон нелегко поддается говнодавам. После начальной фазы Отмены и детокса «белка-в-колесе-мозга» Брюс Грин уже вернулся к обычному психоподавленному состоянию ума, в котором он думает на скорости одна мысль в шестьдесят секунд, и только по одной за раз, мысль, – каждая материализуется уже цельная, готовая, а потом тает, как на вальяжном жидкокристаллическом табло. Его консультант в Эннет-Хаусе, убежденный приверженец «жесткой любви» Кельвин В., жалуется, что слушать Грина – как слушать очень медленно протекающий кран. Его резюме – Грин не безмятежный или отстраненный, а вообще отключенный, оторванный от мира, и Кельвин В. пытается еженедельно бесить Грина, чтобы вытащить его наружу. Следующая полная мысль Грина – осознание, что, хотя казалось, мерзкая гавайская музыка вскарабкивалась на север с подножия, от Оллстонского Отшиба, теперь, чем дальше на запад он двигался к колену Кембридж-стрит в Энфилде и госпиталю Св. Елизаветы, тем громче она становилась. Брейнерд между Содружества и Кембриджской – синусоида таких холмов, что надорвешься пройти квартал, по районам, которые Крошка Юэлл описал как «депрессивные»: бесконечные ряды сбившихся трехэтажных домиков с такими печальными архитектурными пустячными различиями, которые как будто только ярче подчеркивают общую унификацию, с проседающими крылечками, псориазной покраской или фурункулезным от резких перепадов температуры алюминиевым сайдингом, с мусором во дворе, посудой, клочковатым газоном, собаками в конурах и разбросанными детскими игрушками, эклектичными запахами стряпни, заметной разницей в шторах или жалюзи в разных окнах одного и того же дома по той причине, что старые дома нарезаны на квартиры для кого-нибудь типа студентов-отшельников из БУ или переехавших из Канады или Впадины семей, или еще более отшельниковстудентов из БК, хотя скорее кажется, что большая часть арендаторов – пролетарские молодые пары любителей оторваться, типа Грин-и-Трах, с постерами «Дьяволов в человеческом обличье», или «Заботливых мам», или «Рыла», или «Биодоступной пятерки» в ванной ²⁴¹, черными лампами в спальне и пятнами от смены масла на подъездной дорожке, которые после обеда выбрасывают тарелки во двор и покупают новые в «Калдоре» вместо того, чтобы помыть свои, и которые до сих пор, до тридцати лет, ежевечерне употребляют Вещества, слово «пати» и выставляют динамики саунд-систем из окон квартир, и выкручивают звук на максы из чистого угарного самодовольства, потому что у них все еще есть подруги, чтобы вместе дуть пиво из банок, задувать дым от дури друг другу в рот и занюхивать дорожки Бинга с различных частей голых тел друг друга, и все еще считали, что пиво, бонги и дорожки – это прикольно, и зажигали после работы на ежевечерней основе, выкручивая музло на максы в окрестную ночь. Голые деревья на улицах дремуче ветвисты, какой-то одной породы, похожи на перевернутые метлы в районной темноте, Грин в деревьях не разбирается. Выясняется, что на юго-запад его заманила гавайская музыка: она доносится откуда-то из этого самого района по Зап. Брейнерд, и Грин движется вверх по течению к предполагаемому источнику звука с пустым лицом и увлеченным ужасом в душе. Дворы по большей части отделены друг от друга рабицей из нержавейки, и время от времени из-за заборов, завидев Грина, скулят, а чаще – лают, рычат и собственнически бросаются дворовые псы, заборы трясутся от бросков, рабица уже выгнута наружу из-за предыдущих атак на предыдущих пешеходов. В среднем мозгу Грина формируется и растворяется мысль, что он не боится собак. Куртка скрипит на каждом шагу. Температура неуклонно падает. Дворы за заборами – того засыпанного игрушками и пивными банками типа, на которых бурая трава растет неровными пятнами, а листья не сгребают, и их сметает ветром в брустверы вдоль основания забора, изгороди не подстрижены, баки переполнены, и на проседающих крылечках стоят незавязанные мусорные пакеты, ведь никто не сподобится оттащить их в контейнер ЭВД на углу, так что мусор из переполненной тары сдувает во двор и смешивает с листьями у основания забора, а кое-что долетает на улицу, валяется там и рано или поздно становится частью покрытия улицы. К примеру, пачка M&Ms без арахиса словно пропечатана в асфальт тротуара под ногами Грина, настолько выбеленная всеми стихиями, что стала белоснежной и опознать в ней пачку M&Ms без арахиса практически невозможно. И вот, подняв взгляд от опознания вкуса пачки M&Ms, Грин заприметил Рэнди Ленца. Он наткнулся на Ленца здесь, в дальнем конце Брейнерд, когда тот торопливо идет один впереди, не близко, но узнаваемый в свете рабочего уличного фонаря в квартале вверх по холму. Что-то не дает его окликнуть. В этом квартале уклон терпимый. Теперь так холодно, что у Грина изо рта идут белые клубы, хоть он и не курит. Здешние высокие изогнутые фонари напоминают Грину, типа, орудийные части марсианских механизмов, стрелявших смертельными лучами во время покорения планеты на древнем картридже, который никогда не надоедал Томми Дуси и который тот надписал «Война Уэллса». Гавайская музыка уже положительно доминирует в звуковом ландшафте, доносится откуда-то из места, где маячит пальто Ленца. Довольно очевидно – кто-то выставил динамики с полинезийской музыкой в окно. Бросающая в дрожь слэк-ки/стальная гитара перекатывается по темной улице, отражается от противоположных проседающих фасадов – это Дон Хо и Сол Хупи Плейерс, напевы травяных юбок и пенистых волноломов, от звуков которых Грину хочется заткнуть уши пальцами, и все же он еще решительней движется навстречу источнику гавайской музыки – то ли розоватому, то ли аквамариновому трехэтажному дому, с мансардой на втором этаже, крышей красной черепицы и бело-синим флагом квенашек на флагштоке, торчащим из мансардного окна, и серьезными динамиками JBL в двух окнах по обе стороны от флага, со снятыми решетками, так что видно, вуферы пульсируют как коричневые животы в хуле, заливая квартал 1700 по Зап. Брейнерд отвратительными укулеле и ударными из полых стволов. Увы, короткие пальцы в ушах только аккомпанируют музыке скрипом пульса и подводным звучанием выдохов Грина. За динамиками в свете окна мелькают силуэты в клетчатой фланели или цветастых гавайских рубашках и цветочных ожерельях, перетекая, как большая группа людей в химическом веселье, танцев и социальном общении. Освещенные окна отбрасывают тонкие прямоугольники света на двор – двор как свинарник. Что-то в походке Рэнди Ленца – цыпочки с высоко поднятыми коленями опереточного злодея, задумавшего недоброе, – удерживает Грина от попытки того окликнуть, даже если бы он мог сам себя услышать в реве дыхания, крови и Хо. Ленц проходит сквозь конус света единственного исправного фонаря к рабице из нержавейки того самого дома квенашек, протягивая что-то собаке размером с шетландскую овчарку, поводок которой прицеплен к пластмассовой флуоресцентной бельевой веревке на ролике и может двигаться вдоль ее длины. Холодно, воздух разреженный и режущий, пальцы в ноющих от холода ушах заледенели. Грин наблюдает с такой концентрацией внимания, о которой даже не подозревал, медленно приближается, не в силах остановиться, выглядывая из-за тумана дыхания, чтобы не потерять из виду Ленца, не окликая, но и не сводя с него глаз. Грин и Милдред Трах, и еще та парочка, с которой они делили трейлер Т. Дуси, прошли через фазу, когда заваливались на студенческие пати и тусили с богатыми студентами, и однажды в феврале Грин оказался в общежитии Гарвардского университета, где закатили какую-то тематическую пляжную пати, где на полу в комнате отдыха наворотили самосвал песка и все были в цветочных ожерельях, бронзовые от крема или соляриев, расхаживали светловолосые парни с цветастых рубашках навыпуск, задрав подбородок и излучая ноблесс оближ, и попивая коктейли с зонтиками, или в одних стрингах без рубашек и ни единого, сука, прыщика на всей спине от конца до края, и делали вид, что занимаются серфингом на досках, которые приколотили к гребню волны из синего и белого папьемаше с моторчиком, от которого волна как бы колебалась, и перетекали девчонки в травяных юбках, покачиваясь в хуле с высокой амплитудой так, что сквозь покачивающуюся траву юбок просвечивали шрамы от «ЛипоВак» на бедрах, и Милдред Трах напялила травяную юбку и бикини из кучи возле бочек пива, и даже несмотря на семь месяцев беременности, перетекала и покачивалась в центре моря хулы, но Брюс Грин чувствовал себя не в своей тарелке в своей дешевой кожанке и с волосами, покрашенными бензином в оранжевый в одном из провалов в памяти, и с заплаткой с надписью «Ешь богатых», которую в припадке вульгарности разрешил Милдред Трах нашить на пах полицейских штанов, и потом всем наконец надоела музыкальная тема «Гавайев 5–0», и пошли CD с Доном Хо и Солом Хупи, и Грина так увлекла, ужаснула и парализовала полинезийская музыка, что он придвинул шезлонг прямо к кегам, злоупотреблял краником и опустошал один пластиковый стаканчик пивной пены за другим, пока так не нажрался, что сфинктер сдал, и он не только обоссался, но и даже обосрался, во второй раз в жизни, и в первый раз на людях, и едва не умер от комплексного многослойного стыда, и был вынужден очень аккуратно переместиться в ближайший туалет, снять штаны и подтереться, как обосранный карапуз, зажмурив один глаз, чтобы знать, кто из двоих, кого он видит, он, а потом ничего не оставалось, кроме как приоткрыть дверь, высунуть татуированную руку с вонючими полицейскими штанами в щель и закопать их в песке гостиной, как в кошачьем лотке, а потом – ну что ему еще оставалось надеть, чтобы выбраться из туалета или общежития и сбежать домой, – вот он и зажмурил глаз, и снова высунул руку, и изо всех сил дотянулся до горки травяных юбок и бикини, и выудил одну юбку, и выскользнул из гавайского общежития через черный ход, никому не попадаясь на глаза, и потом ехал всю дорогу домой по красной ветке и по зеленой на поезде С, а потом еще на автобусе, в феврале в дешевой кожанке, тяжелых говнодавах и травяной юбке, трава которой задиралась самым душераздирающим манером, и следующие три дня не выходил из трейлера на Отшибе, пребывая в парализующей депрессии неизвестной этиологии, валяясь на заляпанной софе Томми Д. и попивая «Саузерн Комфорт» прямо из горла, и глядя, как змеи Дуси не пошевелились ни разу за три дня, в своем аквариуме, и первые два дня Милдред пронзительно пилила его за то, что он сперва асоциально отрубился у бочки, а потом оставил ее одну, на седьмом месяце, в песочной комнате, полной загорелых аномичных блондинов, которые скабрезно комментировали ее татушки, и стремных типов, которые говорили, не двигая нижней челюстью, спрашивали, где она «летовала», и все предлагали ей консультации по паевым фондам без надбавки или подняться наверх посмотреть их коллекцию копий Дюрера, и говорили, что толстые девушки чрезвычайно их привлекают своим презрением к культурно-аскетическим нормам, а Брюс Грин лежал с забитой Хупи головой и неразрешенной внутренней болью и не молчал в ответ, и даже не сформировал ни единой полноценной мысли за все три дня, а травяную юбку спрятал за подзором дивана, и позже дико разорвал в клочки, и рассыпал их над лоханкой с посадками марихуаны на гидропонике Дуси, для удобрения. За дюжину шагов в ритме анданте Ленц пару раз расплывается перед глазами Грина, но все еще торчит перед домом канадских беженцев, приманившим Грина, подняв над калиткой в заборе какую-то баночку и чем-то капая на калитку, держа в руках что-то, вдруг полностью завладевшее вниманием пса. Грин почему-то думает, что надо посмотреть на часы. То ли розовая, то ли оранжевая бельевая веревка дрожит, когда по ней проезжает ролик с поводком, и собака подбегает встретить Ленца у калитки, которую тот медленно открыл. Сложно сказать, как именно настроен громадный пес, но Ленц определенно завладел его вниманием. Если бы он решил, что Ленц съедобен, никакой поводок и ролик на веревке его бы не сдержали. На пальце Грина горькая субстанция из уха, которую он не может удержаться не понюхать. Про второй палец он забыл и оставил в ухе. Теперь Грин совсем близко, в тени фургона за границей пирамиды натриевого света от уличного фонаря, где-то в двух домах от источника жуткой музыки, в которой вдруг наступает перерыв между двумя треками с раннего Хо «Дон Хо: С Гавайев со всей любовью», так что Грин слышит канадезийский баритон голосов вечеринки из открытых окон, а также какое-то низкое сюсюканье Ленца, «Ути-пути, собачка-барабачка» и все такое, предположительно, адресованное собаке, которая подходит к Ленцу нейтрально-опасливо, но с интересом. Грин не представляет, какой породы собака, но она большая. Грин не помнит, как покойный отец мерил шагами уолтемскую гостиную, – только два очень разных звука шагов, шелест бумажного пакета на банке пива в его руке. Уже хорошо за 22:45. Поводок с шипением подъезжает к концу люминесцентной веревки и задерживает собаку в двух шагах от калитки, где стоит Ленц, слегка наклонившись вперед на манер человека, который сюсюкает с животным. Грину видно, что у Ленца в руке, перед принюхивающейся собакой, слега пожеванный квадрат залежавшегося жесткого мясного рулета Дона Г. У Ленца скучающий и поглощенный вид человека с короткой стрижкой и счетчиком Гейгера. Завораживающий своей отвратительностью Хо снова заводит песню, с полной неожиданностью, из-за которой CD такие жуткие. Грин, с пальцем в одном ухе, чуть двигается, чтобы тень Ленца от фонаря не закрывала вид. Музыка перекатывается и грохочет. Канашки выкрутили звук на «Моя Любимая Лауна-Уна Луау Леди» – песне, от которой Грину всегда хотелось пробить головой окно. Некоторые инструменты звучат словно арфа на кислоте. Гулкие перкуссии – словно сердце в момент самого страшного кошмара. Грину кажется, что он видит, как от мощной вибрации в домах напротив вибрируют окна. Теперь у Грина куда больше одной мысли/мин., глубоко в голове со скрипом раскручивается беличье колесо. Волнующаяся дрожь от слэк-стальной гитары заполняет голову малыша Брюси белым песком, волнующимися животами и головами, напоминающими воздушные шары спонсированного новогоднего парада, пухлые мягкие яркие морщинистые плывущие головы с улыбками, кивающие и подпрыгивающие, когда их надувают до формы гигантской головы, наклонившиеся вперед, болтающиеся на нитках. Грин не видел новогоднего парада с Года Геморройных Салфеток «Такс», который был просто непристойным. Грин достаточно близко, чтобы различить, что гавайенизированный дом канашек – 412 по Зап. Брейнерд. Машины синих воротничков, внедорожники и фургоны раздолбайски разбросаны по улице, припаркованы наспех, на номерах некоторых – канадица. Также на некоторых окнах наклейки с флер-делисами и слоганами на канадском. Перед 412 как-то угрожающе торчит старый «Монтего», переделанный под драгстер, два колеса на бордюре, с лихо накинутым на антенну цветочным венком и выцветшими эллипсами на краске капота, которые выдают, что движок прокачан и раскаляется добела, а Ленц встал на колено, отламывает кусочек рулета и подбрасывает на землю в пределах досягаемости поводка. Собака подходит и опускает голову к мясу. Характерный звук чавканья мясным рулетом Гейтли плюс цитровый переливающийся рев гадкой мелодии. Теперь Ленц встает, двигается сквозь разные оттенки тени мягко, как призрак. В дальнем от обвисшего флага освещенном окне ходят квадратные смуглые мужики в бородах и громких рубашках, щелкая пальцами, с увитыми цветами дамами под ручку. Многие головы запрокинуты и не отрываются от бутылок «Молсона». Кожанка Грина скрипит, когда он пытается дышать. Змея выскочила из банки с таким звуком: ш-прун-н. Его тетя в кухонном уголке в Винчестере, в ослепительном зимнем утреннем свете, тихо разгадывает кроссворд. Два мансардных окна наполовину закрыты пульсирующими прямоугольниками JBL. Грин из тех, кто узнает динамик JBL и зеленую бутылку «Молсона» за версту.

Сформировавшаяся мысль заключает: голос Хо напоминает консистенцией масло.

Любая случайная косматая канадская голова в окнах, реши она выглянуть во двор, теперь могла бы увидеть Ленца, размещающего очередной кусочек мяса перед собакой и извлекающего что-то из-под мышки пальто, мягко и украдкой обходя собаку, словно чтобы оседлать ее сзади, подкладывая остатки рулета перед ней, – собака присела, раздается хруст кукурузной посыпки Дона и хлюпанье пансионатного мяса. Рука выныривает из-под пальто с чем-то, что наверняка блеснуло бы, если бы сюда доставал свет окон. Брюс Грин пытается разогнать туман дыхания. Дорогое пальто Ленца развевается по бокам от собаки, когда Ленц готовится, нависает, берет одной рукой загривок и с могучим уханьем поднимает ввысь так, что зверь встает на задние лапы и беспомощно болтает передними, и на скулеж в освещенном пространстве над одним из динамиков появляется человек в лее и фланели. Грин даже не думает окликнуть из своего затененного укрытия, и момент застывает – собака на задних лапах, Ленц за ней, поднятая рука опускается и движется поперек горла собаки. Там, где прошла рука, брызжет бесцветный фонтан; он окропляет калитку и тротуар на улице. Музыка перекатывается без устали, но Грин все равно слышит, как Ленц с ударением говорит что-то вроде «Ах ты так», роняя собаку на землю под пронзительный мужской крик силуэта из окна, и собака падает набок с мясистым хрустом 32-килограммового мешка с кубиками льда размера «Для вечеринок», без толку перебирая всеми четырьмя лапами, темная поверхность лужайки толчками темнеет перед пастью, которая открывается и закрывается. Грин на автомате шагнул навстречу Ленцу из тени фургона, но теперь одумался и замер между двумя деревьями перед домом 416, желая окликнуть Ленца, но чувствует удушающую афазию, как в кошмаре, так и замер между стволами с пальцем в ухе, не отрывая глаз. Ленц стоит над остовом собаки, как стоят над выпоротым ребенком – в полный рост, излучая власть, и застывший момент тянется, пока под Хо из раскрывающихся окон не раздаются вопли и следом отчаянный топот башмаков в высоком темпе по направлению к лестнице внутри 412. У до жути дружелюбного холостяка, который жил по соседству с тетей, были две большие породистые собаки, и когда малыш Брюс проходил мимо дома, те скребли когтями половицы на переднем крыльце и неслись к анодированному забору, и бросались, задрав хвосты, и как бы играли лапами по железному забору, радуясь его появлению. Просто тому, что увидели его. Рука Ленца с ножом снова в воздухе, и не блестит в свете фонаря, когда Ленц второй рукой хватается за забор и перескакивает боком, и мчит вверх по Брейнерд-роуд к Энфилду в юго-западном направлении, звонко цокая лоферами по асфальту, хлопая пальто, как парусом. Грин ретируется за одно из деревьев, когда на просевшее крыльцо как муравьи высыпают амбалистые фланелевые силуэты в леях, роняя лепестки, переговариваясь на сердито-иностранном и на безошибочно канадском языке, парочка – с укулеле, с крыльца во двор, суетятся и тарабарят, парочка приседает у силуэта некогда собаки. Бородач такого размера, что гавайская рубашка ему в обтяг, подобрал пакетик от мясного рулета. Другой, со скромным количеством волос на голове, подбирает из темной травы что-то вроде белой гусеницы и осторожно держит большим и указательным пальцами, внимательно разглядывая. Третий же бугай в подтяжках роняет пиво, поднимает обмякшую собаку, и она лежит на его руках, уронив голову, как пьяная девчонка, капая на землю и все еще дрыгая одной лапой, и мужик то ли кричит, то ли поет. Первый огромный канашка с пакетиком хватается за голову в знак волнения и тяжело бросается с двумя другими к драгстеру «Монтего». В доме напротив на первом этаже загорается свет и высвечивает фигуру в каком-то костюме и железном инвалидном кресле, которое стоит у окна боком, потому что иначе в упор на инвалидном кресле ни к чему не подъедешь, с видом на улицу и кишащий канашками двор. Гавайская музыка как будто прекратилась, но не резко, не то что кто-то выключил посреди песни. Грин ретировался за дерево, которое теперь как бы приобнимает рукой. Толстая девушка в ужасной травяной юбке несколько раз повторяет «Дье!» Слышатся ругательства и дежурные фразы с заметным акцентом типа «Стой!» и «Держи его!», люди показывают пальцами. Несколько мужиков бегут за Ленцем, но они в башмаках, а у Ленца фора, и он исчезает, срываясь, как тейлбек, влево, то ли в переулке, то ли на какой-то такой большой подъездной дорожке, хотя его дорогие туфли слышно до сих пор. Один из бугаев даже реально потрясает кулаком. «Монтего» с двумя распредвалами демонстрирует проблемы с глушителем и срывается с обочины, и оставляет две скобки посреди улицы, профессионально развернувшись на 180, и мчится за Ленцем, – очень низкая, быстрая и нешуточная тачка, развеселая лея на антенне взметается на скорости в вытянутый эллипс и оставляет след из белых лепестков, которые кружатся над землей целую вечность. Грину кажется, что палец примерз к уху. Никто как будто бы не жестикулирует на предмет, например, соучастника. Ничто не говорит, что они ищут другую неумышленно замешанную сторону. Чуть справа и позади от первого силуэта в коляске появляется второй, и оба в теории могут видеть, как Грин прижался к дереву с рукой у уха, так что может показаться, будто он, например, получает по какой-то рации инструкции. Канашки все еще суетятся во дворе, на решительно иностранный манер, пока один из них наворачивает круги с испустившей дух собакой в руках и что-то говорит в небеса. Грин неплохо познакомился со своим деревом, распластался по его подветренной стороне, дышит в кору так, чтобы дыхание не валило из-за дерева и не показалось дыханием сообщника, в теории.

Девятнадцатый день рождения Марио Инканденцы будет в среду, 25 ноября, за день до Благодарения. Он страдает от бессоницы все сильнее, когда хиатус Мадам Психоз затягивается на третью неделю и WYYY пытается вернуть несчастную Мисс Диагноз, которая начала с чтения «Откровения от Иоанна» на поросячьей латыни, от чего за нее так стыдно, что слушать не хочется. Пару ночей он пытается уснуть в гостиной ДР под радио WODS – частоту на кромке AM, где ставят гипнотизирующие оркестровые обработки старых песен Carpenters. Так еще хуже. Странно, когда скучаешь по тому, кого как будто совсем не знаешь.

Во время разговора с миссис Кларк Марио прислоняется к раскаленной стальной плите и получает серьезный ожог таза. Под вельветовыми штанами Орина его бедро замотано в бинты, и когда он ходит, по ночам, не в силах уснуть, раздается хлюпанье мази. Врожденная инвалидность, которую у Марио даже не диагностировали до шести лет, когда он разрешил Орину татуировать свое плечо раскаленной спиралью кипятильника, называется наследственная вегетативная дистония – неврологический дефицит, в силу которого он не очень хорошо чувствует физическую боль. Многие эташники шутят, что им бы его проблемы, и даже Хэл иногда чувствует укол зависти, но вообще этот дефект – серьезная неприятность, и может быть очень опасным, см. например обожженный таз, который даже не сразу заметили, пока миссис Кларк не показалось, что у нее подгорает баклажан.

В ДР Марио лежит на воздушном матрасе в тесном спальнике на краю фиолетового света над растениями под стук ветра в большое восточное окно, слушая маслянистые скрипки и нечто вроде цитры. Иногда сверху доносится вскрик, пронзительный и растянутый, оттуда, где комнаты Ч. Т. и Маман. Марио внимательно прислушивается, чем окажется звук – смехом Аврил или ее криком. Она страдает от приступов ночного ужаса – это как ночные кошмары, только хуже, и бывают у маленьких детей и, видимо, взрослых, которые весь день голодают, а на ночь наедаются.

Его ночные молитвы длятся почти час, иногда больше, и для него это не рутина. Марио не встает на колени; это скорее как разговор. И он не сумасшедший, не слышит там голосов и никто ему не отвечает, это Хэл установил точно.

Хэл уже спрашивал, когда он вернется ночевать в их комнату, Марио это приятно.

Он все пытается представить, как Мадам Психоз – которую он представляет очень высокой, – лежит на пляжном шезлонге размера XL на пляже, улыбается и молчит целыми днями – отдыхает. Но это не очень помогает.

Он не понимает, грустно Хэлу или нет. Ему все труднее считывать душевные состояния Хэла или в хорошем ли он настроении. Это его тревожит. Раньше он как бы довербально, нутром знал, где Хэл и что он делает, даже если тот был далеко на турнире или Марио был далеко, но больше не получается. Чувствовать. Это его тревожит, и похоже, как когда во сне теряешь что-то важное и даже не помнишь, что, но это важно. Марио так любит Хэла, что у него сердце из груди выпрыгивает. Ему не приходится гадать, кто из них изменился, ведь Марио никогда не меняется.

Он не предупредил Маман, что, когда выйдет из кабинета после их беседы, собирается погулять: Аврил обычно старается ненавязчиво отговорить Марио от прогулок по ночам, потому что по ночам он плохо видит, а районы вокруг холма ЭТА – не самые добропорядочные, и нельзя закрывать глаза на тот факт, что Марио – легкая добыча буквально для любого, в физическом смысле. И, хотя одно из достоинств вегетативной дистонии – относительное физическое бесстрашие ²⁴², во время бессонных моционов Марио очень далеко не уходит, из уважения к тревогам Аврил ²⁴³. Иногда он гуляет по территории Энфилдского военно-морского госпиталя у восточной стороны подножия холма, потому что она в основном закрыта, эта территория, и он знает пару охранников ЭВМ с тех времен, когда они изображали бостонскую полицию в эксцентричном «Набирайте С для Сладострастия» его отца; и ему нравится территория ЭВМ по ночам, потому что свет в окнах кирпичных домиков – желтый, ламповый ²⁴⁴, и в них видно, как люди на первых этажах вместе играют в карты, или разговаривают, или смотрят ТП. Еще ему нравится выбеленный кирпич вне зависимости от его состояния. И многие люди в разных кирпичных домиках больные, или кривые и сильно перекошенные на одну сторону, или перекручены, за окнами, и он чувствует, как через них его сердцу открывается весь мир, а в бессонницу это очень хорошо. Из верхнего темного окна доносится женский голос, зовущий на помощь без настоящей необходимости, – не как те крики, что обозначают смех или крик Маман по ночам. А напротив через улочку, забитую машинами, которые надо переставить на другую сторону в 00:00, стоит Эннетов Дом, где директриса – инвалидка, и когда-то устроила пандус для инвалидных колясок, и дважды приглашала Марио днем на «Миллениал Физзи» без кофеина, и Марио там нравится: тесно, шумно и на мебели нет защитных целлофановых упаковок, но никто никого не замечает и не комментирует инвалидность, и директриса добрая, и все плачут друг перед другом, не стесняясь. Внутри пахнет как в пепельнице, но оба раза Марио в Эннетовом Доме нравилось, потому что все там казалось очень реальным и важным; люди плачут, шумят, становятся не такими несчастными, а однажды он даже слышал, как кто-то с серьезным видом сказал «Бог», и никто на него не оглянулся, не посмотрел свысока, не усмехнулся как-то так, что понятно, их это чем-то беспокоит.

Но после 23:00 гостей туда не пускают, потому что там Отбой, поэтому Марио просто ковыляет по разбитому тротуару и заглядывает в окна первого этажа на всяких разных людей. Все окна светятся от света, а некоторые приоткрыты, и стоит такой шум, как снаружи дома, полного людей. Из одного окна наверху, выходящего на улицу, слышится «Дай сюда, дай сюда». Кто-то плачет, а кто-то то ли смеется, то ли очень сильно кашляет. Сердитый мужской голос из кухонного окна сбоку отвечает комуто, кто только что сказал «Так купи вставные зубы» и добавил плохие слова. В другом окне наверху, над местом, где пандус и кухонное окно, где земля мягкая и хорошо держит свинцовый брусок и полицейский замок, в этом верхнем окне вместо шторки флаг и на стекле наполовину соскобленный стикер с надписью курсивом «Живи одним», и Марио застает врасплох тихий, но безошибочный звук записи эфира «Более-менее шестидесяти минут с Мадам Психоз», который Марио сам никогда не записывал, потому что считал, это уже не то, но теперь странно взволнован, услышав, что кто-то в Эннетовом Доме догадался записать и включить. Из открытого окна с колышущимся флагом вместо шторки слышится один из старых выпусков, с Года Чудесной Курочки, дебютного года Мадам, когда она порой говорила весь час и еще с акцентом. Сильный восточный ветер сдувает жидкие волосы Марио на затылок. Его угол относительно земли – 50°. Тетя в меховой шубке, неудобных на вид синих джинсах и высоких каблуках цокает по тротуару мимо и поднимается по пандусу в заднюю дверь Эннетова Дома, даже виду не подав, что увидела человечка с большущей головой, опирающегося на полицейский замок прямо на лужайке перед кухонным окном. На тете столько макияжа, что ей как будто нехорошо, но зато она оставляет после себя шлейф очень приятного запаха. Почему-то Марио кажется, что человек в окне за флагом – тоже женщина. Не исключено, думает Марио, что она одолжит записи собрату-слушателю, если он сможет попросить. Обычно он сверяется по вопросам этикета с Хэлом, который невероятно знающий и умный. Когда он думает о Хэле, его сердце едва не прыгает, а толстая кожа на лбу морщится. Хэл наверняка знает и слово, которое значит «личные записи передач из эфира». Вдруг у этой тети не одна запись. Эта – из первого года «Шестидесяти минут +/-», когда у Мадам еще был легкий акцент и она часто говорила так, будто обращалась к одному человеку или персонажу, который был для нее очень важным. Маман объяснила, что если ты не сумасшедший, то разговаривать с человеком, которого нет, называется «апострофа», и это полноценное искусство. Марио влюбился в первые передачи Мадам Психоз, потому что они ему напоминали, будто кто-то грустный читает вслух пожелтевшие письма, которые она достала из обувной коробки в дождливый вечер, всякое про расставания, про смерти любимых, про беды США, про всякое важное. Все труднее отыскать полноценное искусство, которое именно про всякое важное. Чем Марио старше, тем сильнее его сбивает с толку, что все в ЭТА старше возраста примерно Кента Блотта чувствуют себя некомфортно и стыдятся, когда разговор заходит про что-то очень важно важное. Как будто есть правило, что о важном можно говорить, только если все закатят глаза или смеются как-то совсем не весело. Самое неприятное, что приключилось сегодня, – когда за обедом Майкл Пемулис сказал Марио, будто хочет организовать телефонную линию молитв для атеистов, когда атеист набирает телефон и слышит только гудки, и никто не отвечает. Это был анекдот, и хороший, и до Марио дошло; неприятно то, что Марио за обеденным столом оказался единственный, чей смех был веселым; все остальные, когда смеялись, как-то прятали глаза, будто смеются над инвалидом. Для Марио это все было слишком сложно, и он не понимал ответы Лайла, когда поднимал этот вопрос с ним. И впервые не смог помочь Хэл, потому что ему словно было некомфортно и стыдно, больше чем друзьям за обедом, а когда Марио говорил про всякое важное, Хэл называл его Бубу и вел себя так, будто брат описался, и Хэл очень терпеливо поможет ему переодеться.

Из темноты появлялись и заходили внутрь много людей, потому что Отбой. Все казались испуганными и ухмылялись, притворяясь, что они не стесняются. Мужчины прятали руки в карманах пальто, а женщины придерживали руками воротники, чтобы те не раскрывались. Один молодой человек, которого Марио никогда не видел, заметил, что Марио мучается с полицейским замком, и помог ему отцепить задвижку и убрать свинцовый брусок в рюкзак. Даже такая пустяковая помощь делает мир лучше. Марио вдруг так хочется спать, что он не уверен, сможет ли подняться на холм домой. Те же треки, которые играли в начале творческого пути Мадам Психоз, играли по ночам до сих пор, такие неправильные без нее самой.

Зато наклон Марио идеален для того, чтобы взбираться на холмы. Мазь на его тазе хлюпает, но не болит. Последнее, что видит Марио, прежде чем деревья на склоне смыкаются за спиной и оставляют от Эннетова Дома посеченное желтое свечение, в большом выдающемся окне кабинета директрисы, которое выходит на авеню, железную дорогу и чистую бакалейную лавку «Отец и Сын» Ынов, где Марио по утрам угощают желтым чаем, когда он заходит, если холодно, – над черным столом директрисы сидит большой дядя с квадратной головой и что-то усердно записывает, облизывая кончик карандаша и неудобно загородив рукой то, что пишет, как умственно отсталый мальчик за сочинением в классе коррекционной школы «Риндж-эндЛатин».

Вечерние обязанности сотрудников с проживанием примерно поровну делятся между пустяковыми и неприятными. Кто-то должен посещать местные собрания, чтобы подтверждать присутствие жильцов, а кто-то должен пропустить ежевечернее собрание, чтобы присматривать за пустым Хаусом и телефонами и записывать пустяки в Ежедневный Журнал. Когда собрания расходятся, Гейтли должен каждый час проводить перекличку и вносить в Журнал, кто пришел и что творится. Гейтли должен проверять Дежурства и вести Журнал по выполнению Дежурств, и раскидывать завтрашние Дежурства из еженедельного списка. Жильцам все нужно проговаривать заранее, чтобы они не качали права, если им влетит. После тем, кто отлынивал от Дежурства, надо сказать, что они получают Арест на неделю, а это обязанность невеселая. Гейтли должен отпирать шкафчики Пэт, доставать ключ от аптечки и открывать аптечку. Жильцы на лекарствах реагируют на звук аптечки, как кошка – на звук открывашки консервов. Просто как бы материализуются. Гейтли должен раздать материализовавшимся за лекарствами жильцам пероральный инсулин, лекарства от СПИДа, мази от прыщей, антидепрессанты и литий, а потом вписать все в Медицинский Журнал, в котором, сказать по правде, черт ногу сломит. Он должен достать еженедельник Пэт и распечатать ее встречи на завтра на листе бумаги печатными буквами, ведь Пэт не может разобрать свой скачущий почерк. Гейтли должен обсудить с Джонетт Фольц, как разные жильцы вели себя на «Делись и Молись» в Святой Е., бруклайнской БМ и в женском «Шаге прочь» АН в Восточном Кембридже, куда они пускают пару жилиц со сроком подольше, и затем занести всю информацию в Журнал. Гейтли должен подняться и проверить Кейт Г., которой, по ее словам, опять слишком плохо, чтобы пойти сегодня в АА, и которая пролежала в кровати более-менее неподвижно три дня кряду, читая книжку какой-то Сильвии Платон. Подниматься на женскую половину – невероятный геморрой, потому что прежде он должен отпирать маленькую стальную клетку поверх кнопки у основания лестницы у заднего кабинета и нажимать на кнопку, чтобы наверху зазвенел звонок, и крикнуть вверх «Мужчина идет», и потом дать жилицам столько времени, сколько им надо, чтобы привести себя в порядок или что они там делают. Экскурсии наверх оказались для Гейтли очень познавательными, он-то всегда думал, что в местах проживания женщин как-то заметно чище и опрятней, чем у мужчин. Необходимость проверки Дежурств в двух женских туалетах растоптала его давнишнее заблуждение, будто женщины не ходят в туалет с той же потрясающей энергией, что и мужчины. Гейтли в свое время немало прибирал за матерью, но о ней он не думал как о женщине. В общем, все это неприятное занятие оказалось познавательным.

Гейтли должен навещать Дуни Глинна, у которого дивертикулит и которому во время приступов приходится лежать калачиком на койке, и приносить Мотрин и шейк «Слимфаст», который Гейтли приходится смешивать с 2 %-м молоком, так как в доме не осталось сливок, или крекеры «Фуд Банк» и газировку из автомата в подвале, если Глинн не может выпить 2 %-й шейк, а потом занести в Журнал комментарии и состояние Глинна, а они хорошими не бывают.

Кто-то готовил на кухне отвратительные маршмеллоумные хлопья «Райс Криспи» и не помыл за собой, и Гейтли должен шататься в поисках того, кто виноват, и заставить мыть, а у жильцов притом такой кодекс насчет крысятничества, что он как будто наркополицейский, не меньше. Каждый день здесь по колено какого-то говна, и оно даже не столько действует на нервы, сколько вынимает душу; теперь двойная смена опустошает его целиком как раз к заре – когда пора мыть настоящее говно. Это началось не сразу, этот вынимающий душу аспект, и каждые пару минут Гейтли спрашивает себя, куда же он денется, когда закончится год работы сотрудником, он останется совсем без души, и трезвым, но без копейки денег, все еще потерянным и отправится как-то выживать Там.

Кейт Гомперт, когда он позвонил и поднялся в женскую пятиместную спальню, отпустила возможный косвенный комментарий о самоубийстве ²⁴⁵, и теперь Гейтли должен позвонить насчет этого Пэт домой, а ее то ли нет, то ли она не берет трубку и значит, он должен звонить управдому, и привести комментарий дословно, и позволить ей самой истолковать и сказать Гейтли, что предпринять и как комментарий соотносится с контрактом по предотвращению суицида Гомперт, и как все это отмечать в Журнале. За пару лет до прихода Гейтли в подвале на отопительной трубе повесилась жилица Эннета, и теперь введены барочные процедуры по мониторингу брожений среди жильцов с психическими проблемами. Номер 5-го восточного корпуса в госпитале Св. Елизаветы – на красной карточке в ролодексе Пэт.

Гейтли должен собрать отчеты консультантов по прошлой неделе, рассортировать, найти все карты жильцов, распечатать любые обновления или изменения и вложить в карты для завтрашней Летучки сотрудников, когда те собираются в кабинете Пэт и обсуждают каждого жильца. Жильцы неплохо представляют, что на каждой Летучке их выпускники-консультанты, по сути, сдают их с потрохами, вот почему консультации, как правило, невероятно скучные и почему в консультанты готовы идти только действительно благодарные и великодушные выпускники Эннета. Организация файлов – пустячное занятие, а для Гейтли использование ТП в заднем кабинете для печати еще и неприятное, в основном потому, что каждый его палец накрывает почти три клавиши разом, и он должен набирать каждую букву по отдельности кончиком ручки, у которой он частенько забывает задвинуть стержень, оставляя синие пятна на клавиатуре, за что управдом вечно устраивает ему головомойку.

И Гейтли должен принять в кабинете каждого новенького жильца хотя бы на пару минут, как бы для галочки, посмотреть, как они, показать, что о них помнят, что они не могут просто врасти в декор гостиной и исчезнуть. Парень-новичок до сих пор сидит в бельевом шкафу с открытой дверью, заявляя, что это самое комфортабельнейшее место в Хаусе, а новенькая «беспомощная» Эми Джонсон еще не вернулась. Совсем зеленая дамочка, присланная по решению суда, Рут ван Клив, которая похожа на людей с фотографий африканского голода, еще не заполнила анкеты приемки и не прошла ликбез, и Гейтли перечисляет ей правила Хауса и выдает «Руководство по выживанию в Эннет-Хаусе», которое написал для Пэт какой-то давний жилец.

Гейтли должен отвечать на звонки и сообщать тем, кто звонит в кабинет жильцам, что жильцы отвечают на звонки только с таксофона в подвале, который, должен он добавлять, да, часто все время занят. В Хаусе не допускаются сотовые/мобильные и для жильцов введен Запрет на доступ к кабинетному телефону. Гейтли должен спускаться и спинывать жильцов с трубки в подвале, если приходят другие жильцы из очереди и жалуются, что кто-то превысил свои пять минут. Это тоже, как правило, неприятно: таксофон нецифровой, неотключаемый и постоянный источник раздражения и срачей; всякий разговор – вопрос жизни и смерти; кризис здесь царит 24/7. Есть особый способ пнуть человека с таксофона – уважительный, необидный, но и беспрекословный. Гейтли наловчился цеплять пустое, но не пассивное выражение, если жильцы переходят на оскорбления. Это такой взгляд усталого всезнания, который культивируют сотрудники Хауса, а потом разминают мышцы лица, чтобы избавиться от него на досуге. Гейтли достиг такого стоицизма перед лицом оскорблений, что жильцу нужно употребить его имя в контексте каких-то действительно неестественных актов, чтобы Гейтли зарегистрировал оскорбление в Журнале и выдал Арест. Гейтли заслужил почет и уважение среди большинства жильцов, что, по словам управдома, вызывает у сотрудников-ветеранов озабоченность, так как работа Гейтли – вовсе не быть этим людям другом.

А на кухне, где на миски и сковородки из-под «Криспи» все еще взглянуть страшно, стоят Уэйд Макдэйд и несколько других жильцов и ждут, пока что-нибудь поджарится или заварится, и Макдэйд пальцем поднимает кончик носа, чтобы перед зрителями предстали его ноздри. Он по-поросячьи оглядывается и спрашивает, знают ли люди каких-нибудь людей, нос у которых выглядит вот точно так вот, и некоторые говорят «ну да, а что». Гейтли проверил холодильник и снова обнаружил признаки того, что у его особого мясного рулета завелся тайный поклонник, что ли, – от аккуратно завернутых и уложенных на самую прочную полку остатков отрезан очередной большой прямоугольник. Макдэйд, – с искушением треснуть которого так, чтобы у него поверх ковбойских сапогов только глаза и носопырка торчали, Гейтли борется ежедневно, – Макдэйд вещает, что по совету в духе «жесткой любви» Кельвина В. он составляет Список благодарности, и говорит, один из первых пунктов, за которые он благодарен, – что его нос не выглядит вот так вот. Гейтли старается не осуждать людей на основании того, кто смеется, а кто нет. Когда звонит телефон Пэт и Гейтли уходит, Макдэйд сожмякивает верхнюю губу пальцами и опрашивает собравшихся на предмет знакомства с волчьей пастью.

Гейтли должен мониторить, типа, эмоциональный барометр Хауса и слюнявить палец, чтобы отслеживать ветер потенциальных конфликтов, проблем и слухов. Это тонкое искусство: удерживать руку на пульсе сплетен и знать слухи до их появления, не оставляя при этом впечатления, будто вынуждаешь жильца пересечь черту и отведать сыра на другого жильца. Единственное, о чем жильцов действительно поощряют стучать на других жильцов, – употребление Веществ. Сбор, вынюхивание и т. д. проблем всех остальных мастей – предположительно, в ведении сотрудников: вычленение полноценных нарушений из варева намеков, брехни и скулежа, которое могут заварить только 20+ скучающих, втиснутых в одно пространство уличных жителей в отходняке от разрушенных жизней. Слухи, что такая-то отсосала такому-то на диване в 03:00, что у того-то есть нож, что Икс при разговоре по таксофону пользовался каким-то шифром, что Игрек снова носит бипер, что имярек организовал футбольный тотализатор в пятиместной мужской спальне, что Белбин ввела Диля в заблуждение, типа если он приготовит «Криспи Тритс», то она помоет посуду, а сама слилась, и проч. Почти все это пустячно и, со временем, по мере накопления, неприятно.

Редко когда чувство чистой, незамутненной грусти как таковой, по завершении, – просто резкое исчезновение надежды. Плюс презрение, которое он так мастерски маскирует нежностью и заботой во время посткоитального периода постанываний и ерзаний.

Орин умеет только отдавать, а не получать, удовольствие, – и оттого достойное презрения количество Субъектов думает, что он чудесный любовник, почти любовник мечты; и это только питает презрение. Но его показывать нельзя, ведь это, довольно очевидно, скажется на удовольствии Субъекта.

Ведь удовольствие Субъекта стало его пищей, заботу и нежность после коитуса он проявляет добросовестно, четко демонстрируя желание остаться рядом и в близости, тогда как столь многие любовники-мужчины, говорят Субъекты, по завершении становятся как будто нервными, презрительными или отрешенными, перекатываются на другой бок, пялятся в стену или выбивают сигарету из пачки даже еще прежде, чем закончили.

Модель рук очень мягко рассказала, как большой розовощекий швейцарский муж с фотографии после коитуса сползает с нее и просто лежит, придавленный весом собственного живота, его глаза сощуриваются до поросячьих щелок, а на губах блуждает слабая ухмылка, как у сытого хищника: не то что пантер: незаботливый. По обыкновению всех Субъектов она вдруг ненадолго заволновалась, засуетилась и предупредила, что никто не должен знать: она может лишиться детей. Орин очень мягким интимным голосом озвучил стандартные заверения. Орин по завершении был подчеркнуто нежным и заботливым, как она изначально интуитивно и догадывалась. И оказалась права. Он получал настоящее удовольствие, когда изображал в этот интервал заботу и близость; если бы его спросили, что ему больше всего нравится в антикульминационном периоде, когда Субъект откидывается на спину, такая блестящераскрытая, и он видит, как она целиком вбирает его взглядом, Орин бы ответил, что вторую строчку в его рейтинге занимает этот постпереломный интервал цепляющейся уязвимости со стороны Субъекта и нежная близкая забота – с его.

Когда раздался стук в дверь, он показался очередным подарком судьбы, потому как Субъект уже привстала в постели на локте, выдыхая тонкие струйки сигаретного дыма из носа, и начала расспрашивать о семье, и Орин очень ласково гладил ее и следил, как бледнеет и растворяется двойной дымок, стараясь не содрогнуться при мысли, как же выглядят внутренности красивого носика Субъекта, какие серо-белые паутины некротических соплей там висят, от дыма, хватает ли у нее духу взглянуть на платок после отсмаркивания или она сминает его в комок и отбрасывает в содрогании, которое бы точно почувствовал О.; и когда по двери кратко пробарабанили мужские костяшки, он наблюдал, как бледнело ее лицо, когда она лепетала, никто не должен знать, что она была здесь, и затушила окурок, и нырнула под одеяло, пока он призывал посетителя за дверью к терпению и завернул в ванную, чтобы накинуть на бедра полотенце, прежде чем открыть ее – такую безликую дверь отеля, которую открывают карточкой, а не ключом. На миг из-под постельного белья показались запястье и ладонь оскверненной, грешной и перепуганной замужней модели рук и ощупали пол в поисках туфель и одежды, – рука шуршала, как слепой паук, и всосала вещи под одеяло. У двери Орин не спросил, кто там; ему нечего было скрывать. Его настроение у двери необыкновенно повысилось. Когда мать и жена уничтожила все улики и так накрылась одеялом, чтобы спокойно лежать, сопеть в серые дырочки и воображать, что она целиком скрыта от посторонних глаз – всего лишь комок белья на разобранном целибатном ложе, – Орин заглянул в рыбий глазок на двери, увидел только противоположную бордовую стену коридора и открыл дверь с улыбкой, которую ощущал до самых голых пяток. Швейцарские рогоносцы, лукавые ближневосточные атташе по медицине, пампушки-журналистки: он был готов ко всему.

Человек в коридоре у двери был с физическими недостатками, с ограниченными возможностями, в коляске, смотрел на него снизу вверх изпод пределов обзора глазка, на вид один нос из косм, выглядывал из-под грудных мышц Орина, не делая попыток заглянуть за него в номер. Один из инвалидов. Орин опустил взгляд и почувствовал себя одновременно разочарованным и почти тронутым. Коляска посетителя блестела, на коленях лежал плед, а галстук-ленточка наполовину скрывался за планшетом, который он одной рукой по-матерински прижимал к груди.

– Социологический опрос, – сказал он, и больше ничего, слегка поигрывая планшетом, как дите, словно являя его в доказательство.

Орин представил, как перепуганный Субъект лежит в укрытии и прислушивается, и, несмотря на легкое разочарование, его тронула эта застенчивая уловка, чтобы подобраться поближе к его ноге и автографу. К Субъекту он испытывал почти клиническое презрение, как к насекомому, которое мельком заметил, разглядел и знаешь, что слегка помучаешь. По тому, как она курила и выполняла некоторые другие ручные процедуры, Орин заметил, что она левша.

Он обратился к человеку в коляске:

– Надо же.

– Плюс или минус три процента греха.

– Всячески готов сотрудничать.

Гость наклонил голову на манер инвалидов-колясочников.

– Научное академическое исследование.

– Ништяк, – прислонившись к косяку со скрещенными на груди руками, наблюдая, как гость пытается осознать разницу в размере рук. Изпод края пледа на коляске не было видно ни лодыжек, ни культей, хотя бы и скукоженных. Мужик был как бы совершенно безногий. Сердце Орина потеплело.

– Опрос Торговой палаты. Систематическая перепись для группы неравнодушных ветеранов. Полевое интервью защиты потребителей. Три процента указывают ошибку по ту либо другую сторону.

– Ишь ты.

– Выяснение мнения для группы защиты потребителей. Не отберет вашего времени. Государственное исследование. Демографическая оценка агентства социальной рекламы. Опросы. Случайная анонимность. Минимум времени или беспокойства.

– Я очищаю разум, чтобы полностью быть к вашим услугам.

Когда гость эффектно выхватил ручку и посмотрел на планшет, перед Орином предстала ермолка кожи в центре прически человека в кресле. Было что-то почти невыносимо трогательное в плешке инвалида.

– Чего вам не хватает, пожалуйста?

Орин с прохладцей улыбнулся:

– Мне нравится думать, что ничего.

– Отложим. Гражданин США?

– Да.

– Сколько вы имеете годов?

– Возраст?

– Сколько вы имеете возраст?

– Возраст – двадцать шесть.

– Больше двадцати пяти?

– Очевидно. – Орин ждал, когда в уловке с ручкой потребуется чтонибудь подписать, чтобы очень застенчивый фан-клуб заполучил свой автограф. Он пытался вспомнить по детству с Марио, как быстро под одеялом становится невыносимо жарко и начинаешь задыхаться и ворочаться.

Гость притворился, что фиксирует.

– Работный, работный не по найму, безработный?

Орин улыбнулся:

– Первое.

– Пожалуйста, перечислите, чего вам не хватает.

Шепот вентиляции, шорох коридора винного цвета, легчайший шепот одеяла позади, в воображении под простыней растет пузырь CO₂.

– Пожалуйста, перечислите элементы образа жизни вашей американовой жизни, которые вы помните и/или не имеете на данный миг, и которых не хватает.

– Не уверен, что понял.

Гость перевернул страницу, чтобы свериться.

– Тоскуете, томитесь, изнемогаете, скучаете, ностальгируете. Комок в горле, – перевернув еще страницу. – А также тужите.

– То есть детские воспоминания. То есть типа какао с полурастаявшим маршмеллоу в пенке на кухне с плиткой в клеточку, согретой эмалевой газовой плитой, в этом духе. Или всеведущие двери в аэропортах и «Стар Маркетах», которые откуда-то всегда знали, что ты пришел, и открывались. Пока не исчезли. Куда делись эти двери?

– «Какао» пишется с буквой «а»?

– И не одной.

Теперь взгляд Орина устремился к акустической плите на потолке, мигающему дисочку детектора дыма, как будто воспоминания всегда легче воздуха. Сидящий гость без выражения уставился на пульс внутренней яремной вены Орина. Лицо Орина немного изменилось. Позади него, под одеялом, на боку очень спокойно и терпеливо лежала нешвейцарка, бесшумно дыша через портативную кислородную маску с баллоном из сумочки, положив одну руку на миниатюрный пистолет-пулемет «Шмайсер GBF» в сумочке.

– Скучаю по ТВ, – сказал Орин, снова опустив взгляд. Он уже не улыбался с прохладцей.

– Былое телевидение коммерческого вещания.

– Скучаю.

– Причина в нескольких словах или меньше, пожалуйста, для графы после слова «Причина», – демонстрируя планшет.

– Ох, блин, – Орин снова посмотрел вверх и как будто вдаль, в пустоту, ощупывая подбородок у куда более тонкого и беззащитного пульса ретромадибулярной вены. – Наверное, что-то из этого покажется глупостями. Я скучаю по рекламе, которая была громче передач. Скучаю по фразочкам «Заказывайте сегодня ночью до полуночи» и «Сэкономьте 50 процентов и больше». Скучаю, как мне говорили, что шоу снято перед живой аудиторией в студии. Скучаю по вечерним гимнам с кадрами флагов и истребителей, и краснокожим индейским вождям, которые плачут над мусором. [169] Скучаю по «Проповеди» и «Вечерне», и испытательным таблицам, и как мне говорили, на скольких мегагерцах транслирует чейнибудь передатчик, – он провел рукой по лицу. – Скучаю, как хмыкал над тем, что люблю. Как мы собирались на кухне с плиткой в клеточку перед старым катодным ящиком «Сони», прием у которого был чувствительным к самолетам, и хмыкали над коммерческой безвкусностью того, что показывают.

– Невкусно, – притворяясь, что фиксирует.

– Скучаю по низкокачественным вещам, когда смотришь и заранее знаешь, кто и что скажет.

– Эмоции господства, контроля и превосходства. И удовольствия.

– Не то слово, приятель. Скучаю по летним повторам. Скучаю по повторам, наспех воткнутым во время забастовок сценаристов, забастовок Гильдии актеров. Скучаю по Джинни, Саманте, Сэму и Диане, Гиллигану, Ястребиному Глазу, Хэзел, Джеду, – всем бессмертным призракам синдикации. Понимаешь? Скучаю по тому, как смотрел одно и то же снова и снова.

С кровати раздалось два приглушенных чиха, на которые инвалид даже не обратил внимания, притворяясь, что конспектирует, снова и снова задевая ручкой ленточку галстука. Орин старался не думать о топографии простыней, в которые чихнул Субъект. Его больше не интересовала уловка. Его вдруг охватила нежность к гостю, непонятно откуда.

Гость смотрел на него с таким видом, с каким люди с ногами смотрят на здания и самолеты.

– Вы, конечно, можете смотреть развлечения опять и опять, без передышки, на дисках хранения и загрузки «ТелИнтертейнмент».

Взгляд Орина вверх, с которым он предавался воспоминаниям, совсем не похож на взгляд вверх инвалида.

– Но это не то же самое. Выбор, понимаешь. Он почему-то все портит. С телевидением ты был обречен на повторы. Дежавю было насильственное. Теперь все по-другому.

– Насильственное.

– Кажется, я сам точно не знаю, – сказал Орин, вдруг ощутив тусклое оцепенение и грусть. Ужасное чувство, как во снах про что-то жизненно важное, что ты забыл сделать. Плешка на склонившейся голове была загорелая и рябая. – Есть еще вопросы?

– Про что, скажите, вы не скучаете.

– Для симметрии.

– Баланс мнений.

Орин улыбнулся.

– Плюс или минус.

– Именно так, – ответил гость.

Орин подавил желание нежно положить ладонь на череп инвалида.

– Ну что ж, никуда не торопишься?

Впечатление зеваки перед небоскребом возникало только тогда, когда глаза гостя понимались выше шеи Орина. Они не были застенчивыми, или бегающими, или даже глазами человека с какими-либо ограниченными возможностями, вот что позже показалось Орину странным – не считая швейцарского акцента, отсутствия уловки с подписью, терпения Субъекта и того, что она не хватала ртом воздух, когда О. резко откинул одеяло, позже. Гость смотрел на Орина снизу вверх и исподтишка бросал взгляды ему за спину, в номер со скомканными простынями и полом без трусиков. И заглядывал так, чтобы Орин заметил.

– Могу вернуться в позжее время, которое мы установим. Вы, comme on dit, в отношениях?

Когда Орин отвечал человеку в коляске, что это с какой стороны посмотреть, его улыбка была не такой прохладной, как он думал.

Как и во всех организациях «домов на полпути» с сертификатом УСЛНЗПР, для жильцов в Эннет-Хаусе установлен комендантский час – с 23:30. С 23:00 до 23:30 сотрудник в ночной смене должен вести перекличку и сидеть, как какая-нибудь мамочка, в ожидании, когда вернутся остальные жильцы. Всегда найдутся те, кто всегда приходят в последний момент и мысль нарваться на Выселение за что-нибудь пустячное, чтобы это не они были виноваты. Сегодня около 23:15 возвращаются из «Следов» ²⁴⁶ Кленетт Х. и контуженная жизнью Йоланда У. в фиолетовых юбках, фиолетовой помаде и с выглаженными волосами, спотыкаясь на каблуках и рассказывая друг другу, как же славно они сейчас оторвались. В 23:20, как обычно, вплывает Эстер Трейл в жакете под лисицу, несмотря на то, что где-то в 04:30 ей уже надо быть на утренней смене на кухне дома престарелых «Провидент», и иногда она завтракает с Гейтли – оба клюют носом катастрофически близко к «Мороженым хлопьям». Откуда-то возвращаются Чандлер Фосс и призрачно тонкая Эйприл Кортелю с позами и выражениями, которые вызывают пересуды и вынуждают Гейтли указать в Журнале возможную проблему с внутрихаусовскими отношениями. Гейтли должен пожелать доброй ночи двум бывшим жилицам – брюнеткам с грубыми лицами, которые весь вечер просиживали диван и обсуждали секты. Эмиль Минти, Нелл Гюнтер и иногда Гэвин Диль (с которым Гейтли однажды отмотал три недели, в Конкорд-Фарм) каждую ночь нарочно выходят покурить на переднее крыльцо и возвращаются, только когда Гейтли дважды повторит, что запирает дверь, – это у них такой своеобразный вялый протест. Сегодня за ними следом входит безусый Ленц, который почти просачивается в дверь, когда Гейтли уже перебирает ключи в поисках нужного, и даже головы не поворачивает, и поднимается в трехместную мужскую спальню молча, что делает в последнее время все чаще, и это Гейтли должен занести в Журнал, наравне с фактом, что уже за 23:30, а до сих пор нет ни слуху ни духу ни от полуновенькой Эмми Дж., ни – что печалит больше – от Брюса Грина. Грин стучится в переднюю дверь в 23:36 – Гейтли должен записать в Журнал точное время, а отпирать или нет – на его усмотрение. После отбоя сотрудники отпирать не обязаны. Так успешно избавлялись от многих непутевых жильцов. Гейтли впускает Грина. Тот всегда успевал до отбоя и выглядит фигово – кожа белая как картошка, глаза пустые. И молчание пацана – это одно, но пока Гейтли устраивает ему обязательную головомойку, Грин не отводит взгляда от пола кабинета Пэт, как от возлюбленной; и Грин соглашается на обычно устрашающую неделю Полного домашнего ареста ²⁴⁷ с таким отрешенным видом висельника, и так глупо отмазывается, когда Гейтли спрашивает, не хочет ли тот рассказать, где был и почему не успел к 23:30, и нет ли у него какой-нибудь проблемы, которой он хотел бы поделиться с сотрудниками, и такой неотзывчивый, что Гейтли кажется, будто у него не остается выбора, кроме как немедленно взять мочу Грина на анализ, что Гейтли претит не только потому, что он режется с Грином в криббидж и ему кажется, что он взял Грина под старое доброе гейтливское крыло, и, наверное, стал ему чуть ли не наставником, но также и потому, что образцы урины после закрытия клиники в блоке № 2 ²⁴⁸ нужно убирать на ночь в миниатюрный холодильничек в подвальной комнате Дона Гейтли – это единственный холодильник в Хаусе, влезть в который не может ни один жилец, – а Гейтли претит держать теплую баночку с синей крышечкой чей-то ссаной мочи в своем холодильничке бок о бок с грушами и сельтерской «Полар», и т. д. Грин соглашается, чтобы в мужском Гейтли постоял над душой со скрещенными руками, и мочится так быстро и настолько без базара, что Гейтли успевает захватить баночку с крышечкой большим и указательным пальцами в перчатке, спуститься, надписать, занести в Журнал и в холодильничек как раз вовремя, чтобы успеть переставить машины жильцов – самый большой геморрой ночной смены; но потом последняя перекличка в 23:45 напоминает Гейтли, что Эмми Дж. так и не вернулась, и не позвонила, и Пэт говорила ему, что Выселение жильца после пропущенного отбоя – на его усмотрение, и в 23:50 Гейтли принимает решение, и должен попросить Трит и Белбин пойти в пятиместную женскую спальню и упаковать шмотки девушки в тот самый «ирландский багаж», в котором она принесла их в понедельник, и Гейтли должен выставить мусорные пакеты на переднее крыльцо с запиской, где объясняет Выселение и желает удачи, и должен оставить сообщение на автоответчике Пэт в Милтоне об обязательном Выселении по причине отбоя в 23:50, чтобы Пэт узнала об этом первым делом поутру и запланировала собеседования, надо заполнить освободившуюся койку в срочном порядке, а затем с ругательством сквозь зубы Гейтли вспоминает про качания пресса против висящего брюха, которые он дал себе слово выполнять каждый вечер до 00:00, а уже 23:56, и он, засунув большие бесцветные кроссовки под дно черного винилового дивана в кабинете, успевает сделать только 20, прежде чем наступает неминуемое время руководить рокировкой машин жильцов.

Предшественник Гейтли на позиции мужчины – сотрудника с проживанием, любитель дизайнерских наркотиков, который теперь (благодаря массачусетской реабилитационной комиссии) учится ремонтировать реактивные двигатели в «Аэротехе» на Восточном побережье, однажды сказал Гейтли, что автомобили жильцов – это неизлечимый фурункул на жопе ночной смены. Эннет-Хаус позволяет всем жильцам с легально зарегистрированным транспортным средством и страховкой держать машину при Хаусе во время проживания, если они пожелают, чтобы ездить на работу и ежевечерние собрания, и т. д., и Энфилдский военно-морской госпиталь не против, но парковку для всех клиентов Блока разрешают только на небольшой улочке прямо у Хауса. А после серьезных фискальных затруднений метрополии Бостона на третий год эры спонсирования родилась адская муниципальная заморочка, при которой парковка разрешена только на одной стороне улицы, и эта сторона резко меняется в 00:00, и уже с 00:01 патрульные машины и муниципальные эвакуаторы рыщут по улицам, выписывая 95-долларовые штрафы и/или оттаскивая ой-вдруг-неправильно-припаркованный транспорт в настолько разбомбленный и опасный район Саус-Энда, что ни один таксист, которому есть зачем жить, туда не сунется. Так что интервал с 23:55 по 00:05 в Бостоне – время абсолютного, но не очень-то духовного единения, когда мужики в семейниках и дамы в грязевых масках выбредают, позевывая, на запруженные людьми полуночные улицы, и отключают сигнализацию, и заводятся, и все пытаются отъехать, сделать разворот и найти параллельное парковочное место. Так что нет ничего особенно таинственного в том факте, что уровень драк и убийств на бытовой почве в метрополии Бостона в этот десятиминутный интервал самый высокий за день, и потому неотложки и ментовозки в этот час тоже активно рыщут, что общей суете и грызне на пользу не идет.

Т. к. у кататоников и престарелых клиентов Блоков ЭВМГ редко бывают собственные зарегистрированные транспортные средства, обычно отыскать места для рокировки вдоль дороги несложно, но тем не менее между Пэт Монтесян и попечительским советом ЭВМГ давно идут войны за право жильцов Эннет-Хауса парковаться ночью на большой стоянке перед поставленным в очередь на снос зданием госпиталя – паркоместа там зарезервированы за профессиональным штатом различных Блоков, которые начинают работу с 06:00, и охране ЭВМ надоело выслушивать жалобы штата на дышащие на ладан авто наркоманов, которые торчат на их местах по утрам, – и из-за того, что охрана не хочет перенести время ночной рокировки на улочке ЭВМ на 23:00, до установленного УСЛНЗПР комендантского часа в Эннет-Хаусе; совет ЭВМ оправдывается, что не может идти поперек муниципального указа, лишь бы угодить одному арендатору, тогда как Пэт продолжает подчеркивать, что комплекс Энфилдского военно-морского госпиталя принадлежит штату, а не городу, и что жильцы Эннет-Хауса потому единственные арендаторы, у кого проблемы с ночной авторокировкой, что практически все остальные – либо кататоники, либо престарелые. И тому подобное.

Но, в общем, каждую ночь где-то в 23:59 Гейтли должен запереть шкафчики, картотеку Пэт, ящики стола и дверь в передний кабинет, включить автоответчик на телефонной консоли и лично сопроводить всех жильцов, имеющих машины, на послеотбойную прогулку по безымянной улочке, и для человека с реально ограниченными управленческими навыками, как у Гейтли, это поистине страшная головная боль: он должен согнать автожильцов в стадо перед запертой передней дверью; должен пригрозить согнанным в стадо жильцам, чтобы они не разбредались, пока он шкандыбает наверх привести одного-двух водителей, которые постоянно забывают и засыпают до 00:00,– а этот поиск отбившихся от стада – особенный геморрой, если отбилась женщина, потому что он должен отпереть и нажать кнопку «Мужчина на этаже» у кухни, и «звонок» больше похож на клаксон, и будит самых нервных жилиц с приливом злого адреналина, и Гейтли, шкандыбая по ступенькам, получает от всех грязевых масок, высунувшихся в коридор, по первое число, и по правилам ему нельзя заходить в спальню сони, а надо стучать по двери и громко объявлять свой пол, и велеть одной из соседок отбившейся овечки сперва ее разбудить, затем одеть и после вывести в коридор; и так он должен собирать овец, головомоить, пригрозить одновременно и Арестом, и возможной эвакуацией, сгоняя в темпе вальса вниз по лестнице к остальному стаду автовладельцев как можно быстрее, потому что основное стадо за это время может рассеяться. А они всегда рассеиваются, если он слишком долго собирает овец; или отвлекаются, или хотят есть, или ищут пепельницу, или просто скучают и начинают воспринимать всю рокировку-после-отбоя как покушение на их личное время. Из-за Отрицания начала реабилитации им невозможно представить, чтобы эвакуировали именно их, а не, скажем, чью-то чужую машину. Это ровно то же Отрицание, что Гейтли видит в молодых студентах БУ или – К, когда едет на «Авентуре» Пэт в «Фуд Банк» или «Пьюрити Суприм», когда они, сука, так и прут на дорогу, несмотря на светофор, прямо под колеса машины, у которой, слава богу, тормоза хоть куда. Гейтли осознал, что люди определенного возраста и уровня, типа, жизненного опыта уверены, что они бессмертны: студенты вузов и алкоголики/ наркоманы – самые тяжелые случаи: в глубине души они верят, что избавлены от законов физики и статистики, которые остальных держат в ежовых рукавицах. Они тебя до белого каления доведут жалобами, если кто-то другой наплюет на правила, но в глубине души даже не думают, что тоже должны им подчиняться, тем же самым правилам. Они фундаментально неспособны учиться на чужих ошибках: если какого-то перебегающего дорогу бэушника размажут по Содружке или у какого-то жильца Хауса эвакуируют в 00:05 машину, типичной реакцией другого студента или наркомана будет попытка постичь, благодаря какой же непостижимой разнице возможно, что размазали или эвакуировали именно соседа, а не его, постигателя. В существовании разницы они даже не сомневаются – просто пытаются на досуге постичь. Какой-то прямотаки культ собственной уникальности. Это грустное зрелище, но неизбежное, – как наркоманы учатся исключительно на собственном горьком опыте. Чтобы развенчать этот культ, влипнуть должны они сами. Эухенио М. и Энни Пэррот всегда советуют позволить каждому хотя бы раз лишиться машины, как можно раньше по прибытии в ЭннетХаус, чтобы вытравить из них эту слепую веру; но Гейтли в ночные смены почему-то на такое не способен, его просто воротит от мысли, что у одного из подопечных эвакуируют машину, когда он может это как-то предотвратить, и потом же если их эвакуируют, обязательно последует мучительная канитель, когда надо договориться о доставке их авто на муниципальную парковку на следующий день в Саус-Энде, принимать звонки их начальников и подтверждать безмашинность жильца в плане невозможности добраться на работу, при этом не выдав начальнику, что безмашинный работник – жилец «дома на полпути», потому как выдавать такую личную информацию – святое личное право каждого жильца, – Гейтли с ног до головы потеет при мысли об объемах управленческого головняка, следующего за гребаной эвакуацией, так что уж лучше он потратит время на сбор стада, и пересбор, и головомойку рассеянным жильцам, у которых, по словам Эухенио М., и без того в головах так чисто, что это только трата времени и энергии Гейтли: пусть они сами учатся ²⁴⁹.

Гейтли извещает Трейл, Фосса, Эрдеди и Хендерсон ²⁵⁰, и Морриса Хенли, и вытаскивает нового пацана Тингли из бельевого шкафа, и Нелл Гюнтер – которая, твою-то мать, вопреки всем правилам отрубилась на диване, – дает им всем одеться и сгоняет перед запертой передней дверью. Йоланда У. говорит, что оставила личные вещи в машине Кленетт, и можно ей тоже. У Ленца машина есть, но он не отвечает на вопль Гейтли вверх по лестнице. Гейтли велит стаду стоять на месте, и если кто отобьется, он лично позаботится о том, чтобы у них были проблемы. Гейтли шкандыбает наверх, в трехместную мужскую спальню, обдумывая различные прикольные способы разбудить Ленца так, чтобы не осталось заметных синяков. Ленц не спит – он в стереонаушниках, плюс в ракушке, отжимается вверх ногами у стены рядом с кроватью Джоффри Дэя, его зад всего в паре дециметров от подушки Дэя и пердит на спуске, пока Дэй лежит в пижаме и маске для сна, как у Одинокого Рейнджера, сложив руки на вздымающейся груди, беззвучно шевеля губами. Может, Гейтли и переборщил, схватив Ленца за голень, оторвав его от пола и, ухватившись второй ручищей за бедро Ленца, раскрутив в стоячее положение, как винтовку в почетном карауле, но вопль Ленца – не от боли, а от хлещущей через край радости встречи, из-за чего и Дэй, и Гэвин Диль вскакивают в постелях, а потом матерятся, когда Ленц приземляется на пол. Ленц начинает говорить, что совершенно позабыл о времени и не знал, сколько времени. Гейтли слышит, как стадо у передней двери внизу переминается, пыхтит и готовится, может, того, рассеяться.

Вблизи Гейтли даже не нужно сверхъестественное седьмое чувство сотрудника Хауса, чтобы почуять, что Ленц, очевидно, под кайфом то ли от дринов, то ли от Бинга. Что к Ленцу заходил держиморда. Правый глаз Ленца так и дергается в глазнице, и рот корчится понятно как, и у него такая ницшеанская суперзаряженная аура человека под кайфом, и все время, пока он надевал слаксы, пальто и инкогнитизирующий парик и чуть не полетел вниз головой с лестницы от тычка Гейтли, он несет какой-то безумный бред без передышки, про то, как однажды ему отрезало палец, а он спонтанно реджентрифицировался, и рот его корчится на характерный манер рыбы-на-крючке из-за длительного прилива леводопы, и Гейтли неймется взять немедленный анализ мочи, немедленно, но между тем края автостада как раз начинают шириться, предвещая отвлечение и рассеивание, и они злятся, причем не на Ленца за то, что отбился, а на Гейтли за то, что вообще с ним валандается, и Ленц изображает для Кена Эрдеди пантомиму стойки айкидо «Безмятежный, Но Смертельный Аист», и уже 00:04, Гейтли так и видит, как по Содружества все ближе рыщут эвакуаторы, звенит ключами и отпирает все три послеотбойных замка на передней двери, и выводит народ на ноябрьский хватающий за яйца холод к колонне машин на улице, и пасет стадо с крыльца в одной оранжевой безрукавке, не выпуская из поля зрения Ленца, чтобы тот не смылся до того, как Гейтли возьмет мочу, добьется чистосердечного и Выселит его официально, даже чувствуя укол совести из-за того, что ему так не терпится дать Ленцу административного пинка, а Ленц по дороге к «Дастеру» что-то лопочет нон-стоп всем, кто подвернется под руку, и все расходятся по машинам, и спине Гейтли тепло из-за открытой двери Хауса, и народ в гостиной капризно высказывает жалобы и предложения по поводу сквозняка из открытой двери, небо над головой необъятно, объемно, и ночь такая ясная, что видно звезды в млечной жиже, а на улочке скрипит и хлопает пара дверей, и люди беседуют и тянут время, только чтобы сотрудник подольше торчал на холодном крыльце в одной безрукавке – небольшой ежевечерний подлый протест, – когда взгляд Гейтли падает на по-особому выпотрошенный старый пыльно-черный «Фольксваген Жук» Дуни Р. Глинна, припаркованный с другими машинами на впредь незаконной стороне улицы с открытыми всем ветрам поблескивающими под светом небольших уличных фонарей кишками движка в задней части, а Глинн лежит сегодня наверху, поверженный дивертикулитом, а значит, из-за страховки Гейтли должен вернуться и попросить кого-нибудь из жильцов с правами выйти и переставить VW Глинна через улицу, что унизительно, поскольку означает публично признаться этим типчикам, что у него, Гейтли, нет действующих прав, и внезапное тепло гостиной сбивает с толку его гусиную кожу, но никто в гостиной не признается, что является счастливым обладателем прав, и оказывается, единственный жилец с правами, который все еще в вертикальном состоянии и внизу, – Брюс Грин, а он на кухне безэмоционально размешивает слоновью дозу сахара в чашке кофе прямо своим коротким пальцем, и Гейтли находит себя в положении, когда должен попросить об управленческой помощи у паренька, который ему нравится и которого он только что подверг выволочке и забору мочи, но тяжесть и унизительность этого положения Грин минимизирует, согласившись помочь в ту же секунду, как слышит слова «Глинн» и «долбаная колымага», и идет к шкафу в гостиной за дешевой кожанкой и перчатками без пальцев, и но теперь Гейтли должен еще на секунду оставить жильцов на улице без присмотра, чтобы шкандыбать наверх и получить от Глинна подтверждение, что все кошерно, если его машину рокирует Брюс Грин ²⁵¹. Двухместная мужская спальня для самых старших жильцов залеплена старыми стикерами на бамперы АА и постером с каллиграфической надписью «На всем, что я отпустил, остались царапины от когтей», а ответом на стук Гейтли служит стон, и внутри включена прикроватная лампа с голой женщиной, которую Глинн принес с собой, а сам он в койке на боку, сжимает живот, будто его пнули. Макдэйд противоправно уселся на койке Фосса, почитывая в наушниках один из журналов Фосса про мотоциклы и попивая «Миллениал Физзи» Глинна, и торопливо тушит сигарету, когда входит Гейтли, и задвигает ящик в прикроватной тумбочке, где Фосс прячет пепельницу, как и все остальные ²⁵². На улице за окном – как на гонках в Дейтоне: наркоман как бы физически неспособен завести машину без рева движка. Гейтли быстро выглядывает в западное окно над койкой Глинна, убеждается, что все оставшиеся без надзора фары на улице разворачиваются и возвращаются на репаркинг на нужной стороне. Лоб Гейтли взмок и у него начинается жирная головная боль, от управленческого стресса. Косые глаза Глинна остекленевшие и беспокойные, и он медленно напевает текст «Заботливых мам» на мелодию, которая не подходит к тексту.

– Дун, – шепчет Гейтли.

Одна из машин, на вкус Гейтли, возвращается по улице слишком быстро. Управдом ясно дала понять: все, что случится с участием жильцов на территории после отбоя, – под его ответственностью.

– Дун.

Что нелепо, к Гейтли поворачивается нижний глаз.

– Дон.

– Дун.

– Дон-дун, ведьма мертва. [170]

– Дун, Грину придется передвинуть твою машину.

– Она черная, Дон.

– Брюси Грину нужны ключи, чтоб переставить твою тачку, брат, уже полночь.

– Мой черный жучок. Моя крошка. Тараканомобиль. Колеса Дунолятора. Его скорость. Его раскрытая крошка. Его кусочек американского пирога. Когда меня не станет, натри ее до блеска, Дон-дун.

– Ключи, Дуни.

– Бери их. И ее бери. Я так хочу. Мой единственный друг. Приносил мне крекеры «Ритц» и «Физз». Относись к ней как к тараканодаме. Блестящая, черная, жесткая, скоростная. Обязательно «Премиум» и полировка каждую неделю.

– Дун. Покажи, где ключи, брат.

– И кишки. Каждую неделю протирай ей кишки. Видны всем и каждому. Мягкой губочкой. Таракан на колесах. Кишкомобиль.

Жар от Глинна стягивает кожу.

– Дун, у тебя что, температура? – в какой-то момент некоторые сотрудники думали, что Глинн симулирует, лишь бы не искать работу после того, как его уволили с грязной поденщины в брайтонских «Заборах & ограждениях». Все, что Гейтли знает о дивертикулите, – что Пэт говорила, это что-то с желудком, и алкоголики страдают от него при реабилитации из-за примесей в паленых спиртных напитках, от которых пытается избавиться тело. Глинн жаловался на здоровье на протяжении всего своего пребывания, но ничего подобного еще не было. Лицо серое и восковое от боли, и на губах желтая корочка. У Глинна реально серьезный случай глазовращения: нижний косится на Гейтли с ужасным лихорадочным блеском, верхний крутится, как у коровы. Гейтли до сих пор не может себя заставить пощупать лоб другого мужчины. Он ограничивается легким тычком в плечо Глинну.

– Как думаешь, отвезти тебя в Святую Е., чтобы тебе желудок полечили, а, Дун, как думаешь?

– Больн, Дон.

– Как думаешь?..

Гейтли так переживал, что будет, если в его смену жилец впадет в кому или окочурится, а потом из-за стыда за такое беспокойство, что не сразу зафиксировал визг тормозов и голоса на повышенных тонах снаружи, но безошибочный крик Эстер Трейл в си-бемоли – да, т. е. зафиксировал, – а теперь и серьезный такой топот ног по лестнице:

Лицо Грина в дверях, на щеках красные круги:

– Выходи.

– Да что у вас за х…

Грин:

– Быстрей, Гейтли.

Глинн, сотто:

– Мама.

На лестнице Гейтли даже не успевает второй раз спросить у Грина, что там за херня, так быстро Грин вылетает в дверь; гребаная передняя дверь все это время была открыта. Акварель с ретриверообразной собакой перекашивается и падает от вибраций шагов Гейтли через две ступеньки. Он не тратит время, чтобы схватить куртку с дивана Пэт. На нем только оранжевая рубашка для боулинга с вышитым курсивом на груди именем «Лось» и надписью «Шуко-Мист» тошнотворно бирюзовыми печатными буквами на спине ²⁵³, и он чувствует, как каждая волосинка на теле снова встает дыбом, когда на переднем крыльце и пандусе для инвалидов его охватывает озноб. Ночь спокойная и холодная, прозрачная как стеклышко. С Содружки доносятся очень далекие автомобильные клаксоны и голоса на повышенных тонах. Грин бегом растворяется выше по улочке в огне фар дальнего света, которые преломляются в облачках дыхания Гейтли, так что даже когда Гейтли торопливо шагает ²⁵⁴ в пахнущем кожей кильватере Грина навстречу нарастающей ругани, высокоскоростному голосу Ленца, трескающим стаканы воплям Трейл, и крики Хендерсон и Уиллис, кого-то кроющих по матери под окрики Джоэль в. Д. в вуали, адресованные Гейтли, из окна второго этажа, которое не в ее пятиместной женской спальне, – даже когда он подходит, из тумана дыхания и скользящих в нем лучей цвета трудно вычленить, что происходит. Он минует выпотрошенный и незаконно припаркованный «Жук» Глинна. Брошенные под разными углами посреди разворота, на середине улицы фырчат вхолостую несколько автомобилей жильцов, а перед ними всеми – модифицированный темный «Монтего» с фарами дальнего света, большими задними колесами и плотоядным рыком турбача. Два бородача ростом почти с Гейтли в широких каких-то боулинговых рубашках то ли с цветами, то ли с солнышками и, похоже, огромных пидорских ожерельях из цветов там, где должны быть шеи, если бы у этих мужиков были шеи, гоняются за Рэнди Ленцем вокруг «Монтего». Еще один парень в ожерелье и клетчатой донегольской кепке приструнил остальных жильцов на лужайке № 4, взяв их под прицел довольно злой на вид Штуки ²⁵⁵ в экспертном хвате. Теперь все немного замедляется; при виде Штуки, наставленной на его жильцов, мозг Гейтли почти с механическим щелчком переключается на другую передачу. Он становится очень спокойным и вдумчивым, головная боль затихает, а дыхание выравнивается. Все не то чтобы замедляется, а скорее видится покадрово.

Шумиха подняла старушку-медсестру из № 4, которая Зовет На Помощь, и ее призрачная фигура распластана в ночнушке об окно на втором этаже № 4 и кричит «Пама-ги-и-ити!» Эстер Трейл закрыла глаза руками с розовым лаком на ногтях и орет дурным голосом, чтобы никто никого не трогал, а особенно ее. Штука, к которой прикованы все взгляды, – «Бульдог». Два мужика, что гоняют Ленца вокруг «Монтего», безоружны, но зато настроены холодно и решительно – Гейтли узнает этот настрой. На них тоже нет курток, но им будто и не холодно. Оценка происходящего – секундное дело; это обработка длится долго. У них какието неамериканские бороды и каждый ростом примерно с 4/5 Гейтли. Они по очереди пробегают через лучи фар, и Гейтли видит, что у обоих одинаковые жабьи губастые бледные иностранные лица. Ленц лопочет бугаям нон-стоп, в основном нецензурно. Все трое кружат и кружат вокруг машины, как в мультике. Все это Гейтли изучает на ходу. При оценке очевидно, что иностранные бугаи явно не блещут умом, так как гонятся за Ленцем в тандеме вместо того, чтобы бежать в разных направлениях и зажать его, типа, в тиски. Все трое то встают, то срываются, Ленц всегда на другой стороне тачки. Кто-то из приструненных жильцов кричит Ленцу. Как и большинство дилеров кокса, тот прыток, его пальто развевается и оседает всякий раз, как он замирает. Голос Ленца – нон-стоп: он попеременно предлагает бугаю поупражняться в невозможных половых актах и сыплет барочными аргументами по поводу того, что как же он мог сделать то, что он, как им кажется, сделал, да никак как не мог, его даже в том же почтовом индексе не было, когда случилось то, что, как им кажется, он сделал. Бугаи все ускоряются, словно хотят поймать Ленца только для того, чтобы заткнуть. Кен Эрдеди поднял руки, в его ладони – ключи; ноги он сдвинул так, будто сейчас описается. Кленетт и новенькая черная, явно ветераны в подприцельном этикете, ничком на лужайке, пальцы за затылками. Нелл Гюнтер встала в ленцевскую древнюю стойку боевого Аиста, скрючила руки в плоские клешни, сверлит взглядом 44-й мужика, который бесстрастно ходит между жильцами. Для этого мужика пониже у Гейтли самый медленный покадр. На нем клетчатая охотничья шапка, из-за которой Гейтли не видно, он тоже иностранец или нет. Но пушку он держит в классической стойке Вивера, как человек, который реально умеет стрелять: левая нога слегка впереди, слегка в приседе, двуручный хват, правый локоть торчит, так что Штука прямо перед лицом мужика, перед прищуренным глазом. Так стреляют полицейские и авторитеты из Норт-Энда. Гейтли до сих пор лучше разбирается в пушках, чем в трезвой жизни. А Штука – если мужик спустит крючок, жильцу на мушке гарантированный каюк, – Штука – какая-то кастомизированная версия американского «Бульдога Спешл» 44-го калибра, а может, канашкинский или бразильский клон, тупорылый, уродливый и с дулом как зев пещеры. Алкоголик и любитель стаута Тингли прижал ладони к щекам и приструнен на 100 %. Гейтли может оценить, что пушку модифицировали. Ствол у дульного среза просверлили, чтобы не было пресловутой отдачи «Бульдога», зуб курка сточен, а рукоятка, как любят бостонские Органы, то ли от «Маг На Порта», то ли от его клона. Это тебе не Штука любителя острых ощущений или грабителя алкомагов; эту сделали именно для того, чтобы отправлять пули в живых людей. Не полуавтомат, но заточен под сраный спидлоудер, который Гейтли не видит где-нибудь под просторной цветастой рубашкой, но вынужден исходить из того, что у мужика со спидлоудером практически бесконечный боезапас. Органы Северного побережья, с другой стороны, свои рукоятки заворачивают в такую цветную марлю, чтобы от пота не скользили. Гейтли пытается вспомнить невыносимые оружейные лекции бывшего напарника под кайфом: в «Бульдог» и его клоны влезает что угодно, от спортивной и матчевой мелочи до кольтовских дум-дум с мягким наконечником и чего похуже. Он практически уверен, что из этой хреновины его положат с одного выстрела; он не уверен до конца. В Гейтли никогда не стреляли, но он видел, как стреляли в других. То, что он чувствует, не похоже ни на страх, ни на возбуждение. Джоэль ван Д. что-то кричит, не разобрать, а приструненный Эрдеди под прицелом на лужайке кричит ей убраться вообще из всего происходящего. Гейтли все это краткое время шуровал вперед, и видя, и слыша свое дыхание, постукивая ладонями по груди, чтобы не потерять в них чувствительность. То, что он ощущает, можно почти назвать каким-то веселым спокойствием. Неамериканцы гонятся за Ленцем, потом замирают через машину, не спуская с него глаз, потом снова злятся и гонятся. Гейтли думает, что можно сказать спасибо третьему, который не подошел и просто не пристрелил Ленца. Тот, где бы ни остановился, опирается обеими руками на машину и трехэтажно поливает двух бугаев. Белый парик Ленца сполз и усов у него нет, это видно. Охраны ЭВМ, обычно такой педантичной со своими сраными эвакуаторами в 00:05, нигде не видно, в подтверждение очередного клише. Если бы вы спросили Гейтли, что он чувствовал в эту секунду, он бы понятия не имел, что ответить. Он прикрыл ладонью глаза и надвигается на «Монтего», пока события проясняются все четче. Один из бугаев, как теперь видно, сжимает в двух пальцах маскировочные усы Ленца, и все грозит ими Ленцу. Второй озвучивает неуклюжие, но цветастые угрозы с канадским акцентом, так что теперь Гейтли понимает, это канашки, – трио, которое Ленц умудрился чем-то выбесить, канашки. Гейтли подавляет черную волну «А-помнишь-когда», лепечущего мячеголового квебекца, которого он убил, заткнув рот простуженному человеку. Подобные мысли недопустимы. Разносящийся крик Джоэль о том, чтобы кто-нибудь, ради бога, позвонил уже Пэт, сливается с воплями Дамы в беде. Гейтли приходит на ум, что Дама в беде так много лет кричала «Волк», что реальные вопли о помощи теперь проигнорируют. Все жильцы смотрят на Гейтли, пока он пересекает улицу прямо в лучи света «Монтего». Эстер Трейл кричит: «Берегись, у него Штука». Канашка в клетчатой шапке резко прицеливается в Гейтли, его локоть у уха. Гейтли приходит на ум, что если вот так выстрелить из Штуки, разве не получишь полную рожу кордита? В хороводном процессе у дрожащей машины заминка, когда Ленц кричит «Дон» с таким же пылом, как зовет на помощь Дама в беде. Канашка со Штукой попятился на пару шагов, чтобы держать жильцов в периферийном зрении, взяв на мушку одного Гейтли, пока здоровый канашка с усами Ленца сообщает Гейтли, что он бы на его месте воротился туда, из какового места пришел, он, чтобы избежать беды. Гейтли кивает и улыбается. Канашки действительно произносят «the» как «зэ». Теперь между бугаями и Гейтли машина и Ленц, Ленц – спиной к Гейтли. Гейтли молча останавливается, жалея, что относится к потенциальным проблемам так, как относится, – почти с весельем. На закате карьеры Гейтли в Веществах и грабеже, когда у него была совсем низкая самооценка, в воображении Дона мелькали извращенные фантазии о том, как кого-нибудь спасти из беды, какихнибудь невинных посторонних, и погибнуть в процессе, чтобы его потом превозносили в некрологе на передовице «Глоуб». Теперь Ленц отрывается от капота и бросается в сторону Гейтли и за него, спрятаться, широко раскинув руки, чтобы схватиться за плечи Гейтли, пользуясь Доном как щитом. Стойка Гейтли излучает усталую решимость, типа «Только через мой труп». Все, о чем он тревожится, – запись в Журнале в том случае, если в его смену физически пострадают жильцы. На миг он почти чувствует запахи пенитенциарного учреждения, подмышек и помады для волос, тухлой еды и деревянного поля для криббиджа, шмали и грязной воды в ведре, густой вони мочи, как в львином вольере, запах решетки, которую хватаешь руками и стоишь, выглядываешь. Подобные мысли недопустимы. На нем нет ни гусиной кожи, ни пота. Его чувства не обострялись вот так уже с год. На жильцов под разными углами бросают свет звезды из небесного желе, грязные натриевые фонари и ослепительно белые рога фар. Забитое звездами небо, дыхание Гейтли, далекие гудки, низкая трель ATHSCME с севера. Разреженный холодный воздух в раздутых ноздрях. Неподвижные головы в окнах № 5.

Дуэт канашек с цветами, гнавшийся за Ленцем, обходит машину и тоже отрывается от нее в их направлении. Теперь справа от Гейтли в периферийном зрении от группы отрывается Эстер Трейл и сверкает пятками в ночь по лужайке и за № 4, размахивая руками и вопя, а из черного хода за изгородью Эннет-Хауса появляются Минти, Макдэйд, Парьяс-Карбо и Шарлотта Трит, суетятся среди швабр и старой мебели на задней веранде Эннета, смотрят, и на крыльце Сарая через улочку возникает пара кататоников помобильней, уставившись на очевозможность, и все это сбивает с толку мужичка, который так и бросает резко Штуку то туда, то сюда, стараясь потенциально приструнить как можно больше людей. Два иностранца, которым нужна карта Ленца, медленно надвигаются через свет фар «Монтего» туда, где Ленц прячется за щитом-Гейтли. Самый крупный, который такой крупный, что его луайская рубашка даже не застегивается до конца, с усами Ленца, говорит наигранно-рассудительным голосом, всегда предшествующим серьезным махачам. Он читает боулинговую рубашку Гейтли в свете фар и рассудительно говорит, что у Лося еще есть шанс уйти от того, что у них к нему нет претензий, у них. Ленца поносит потоком восклицаний и увещеваний в правое ухо Гейтли. Гейтли пожимает плечами, будто у него нет другого выхода, кроме как остаться. Грин просто смотрит. Гейтли приходит на ум, что по рекомендации «Белого флага» ему следует – и пофиг, как это будет выглядеть – упасть прямо здесь и сейчас на колени на залитый светом асфальт и просить совета Высшей силы. Но он по-прежнему стоит, с щебечущим Ленцем в своей тени. Под ногтями Ленца на плече Гейтли подковки высохшей крови, и от него исходит медноватый запах не одного только страха. Гейтли приходит на ум, что если бы он сразу же, как и хотел, взял мочу у Ленца, то всего этого абзаца не было бы. Один из канашек держит ленцевские маскировочные усы как нож. Ленц ни разу не спросил время, заметьте. Затем второй канашка опускает руку, и в этой руке со знакомым щелчком возникает блеск уже настоящего ножа. При этом звуке ситуация становится еще более автоматической, и Гейтли чувствует, как по телу разливается тепло адреналина, когда субдуральная иголка глубже встает на давно забытую заезженную дорожку. Теперь, когда драки не избежать и все радикально упростилось, границы стираются. Гейтли – всего лишь частичка чего-то большего, что не может контролировать. Его лицо под светом левой фары скривилось в боевом выражении свирепого хорошего настроения. Он говорит, что сегодня отвечает за этих людей на этой частной земле, и не может уйти, хочет он того или нет, и можно ли все обсудить спокойно, а то он не хочет драться.

Он дважды очень отчетливо повторяет, что не хочет драться. Он уже не сомневается, правда это или нет. Он смотрит на пряжки ремней с кленовыми листьями – ложный выпад тут не поможет. Бугаи качают гривами и говорят, что дезуродуют этого подлого batard, что этот sans-Christe batard убил какого-то то ли Pepe, то ли Bebe, и если у Лося есть какое-то самосохранение, он бы валил себе от того, что в его обязанности вряд ли входит встать то ли под фраппе, то ли под фроппе за этого больного трусливого американового batard в женственном парике. Ленц, с чегото взявший, что это бразильцы, высовывается из-за Гейтли и называет их maricones, и говорит, пусть они отсосут его batard, вот что. У Гейтли еще остались последние границы, он почти жалеет, что чувствует такое свечение знакомого тепла, волну почти сексуальной компетенции, когда двое отвечают на оскорбления Ленца криком, разделяются на локоть, все больше ускоряют шаг, словно с неудержимой инерцией, но по глупости слишком близко друг к другу. В двух метрах от них бугаи бросаются, роняя лепестки и унисонно проревев что-то на канадском.

Тут всегда бывает, что мир всегда одновременно ускоряется и замедляется. Улыбка Гейтли ширится, когда Ленц пихает его вперед, чтобы оттолкнуться и унести ноги от ревущей атаки бугаев. Гейтли пользуется ускорением толчка и впечатывает огромного канашку с усами в руках в канашку с ножом, который падает с уфом выдохнутого воздуха. Первый канашка ухватился за боулинговую рубашку Гейтли, и рвет, и бьет Гейтли в лоб и громко ломает себе руку, отпустив Гейтли и хватаясь за свою ладонь. От удара Гейтли окончательно перестает думать в каких-то духовных категориях. Гейтли берется за руку со сломанной ладонью, которую противник держит перед собой, и, не спуская глаз со второго канашки на земле, перебивает об колено, и когда мужик припадает на колено, Гейтли берет сломанную руку и делает пируэт, и заламывает за спину бугаю, и упирается кроссовкой в цветастую спину, и жмет вперед, так что раздается жуткий хруст и он чувствует, как рука выходит из сустава, и раздается истошный иностранный вопль. Канашка с ножом, лежащий на земле, режет Гейтли по икре сквозь джинсы, грациозно перекатившись налево и начиная подниматься, на одно колено, с ножом перед собой – мастер поножовщины, так просто к нему не подойдешь. Гейтли делает ложный выпад, широко шагает и вкладывает весь вес в канканный пинок, который попадает точно под бороду канашки и громко ломает большой палец Гейтли в кроссовке, и отправляет мужика в полет в свете лучей от фар, и слышится металлический «бум» его приземления на капот «Монтего» и стук и звон ножа где-то дальше по улице за машиной. Гейтли на одной ноге, схватился за большой палец, и порезанная икра горячая. Его улыбка широкая, но безличная. Невозможно, вне постановочного киноразвлечения, драться с двумя сразу; тебя убьют; секрет драки с двумя в том, чтобы надолго вывести одного из строя и успеть заняться вторым. И этот первый, покрупнее, с критическими проблемами с рукой, теперь обнял себя и катается, пытаясь встать, все еще, парадоксально, не выпуская белых усов. Видно, это реальный махач, потому что никто ничего не говорит и звуки от окружающих сократились до звуков как на трибунах, и Гейтли подскакивает поближе и здоровой ногой дважды пинает канашку в большую голову, а потом, даже не думая, передвигается к его ногам, разбрасывает их и всем весом падает коленом на его пах, что приводит к неописуемому звуку бугая, и крику Дж. в. Д. над головой, и глухому треску с лужайки, и Гейтли так сильно бьет в плечо, что он разворачивается на колене и чуть не заваливается, и плечо тут же горячо немеет, почему Гейтли и понимает, что в него стреляли, не били. Раньше в него никогда не стреляли. «ЗАСТРЕЛЕН В ТРЕЗВОЙ ЖИЗНИ» большими заголовочными буквами пробегает у него перед внутренним взором как медленный поезд, когда он видит, как третий канашка с заломленной шапкой и перекошенным от кордита канашкиным лицом в профессиональной стойке с торчащим локтем выцеливает большую голову Дона с лужайки № 4 бессветным оком дула, и лобковый завиток дымка из просверленного ствола, и Гейтли не может сдвинуться и забывает, как молиться, и вдруг дуло, расцветая рыжим, дергается зигзагом вверх и в сторону, когда старый добрый Брюс Грин хватает канашку сзади в полунельсон, одной рукой влезая в цветочное ожерелье, а другой выкручивая выставленный локоть вниз, а Штуку – вверх от головы Гейтли, пока та расцветает глухим треском просверленного ствола. Первым делом, когда тебя подстрелят, хочется сблевать, чем, кстати говоря, и занимается канашка покрупнее с пахом под шлакоблоком колена Гейтли на свою бороду, и цветочное ожерелье, и на бедро Гейтли, пока Гейтли все еще балансирует на одном колене на паху бугая. Дама в беде зовет на Помощь. Теперь раздается сочный хрясь, когда Нелл Гюнтер на лужайке в пару прыжков подскакивает ближе и вваливает перехваченному Грином канашке в лицо каблуком берца, и с мужика слетает шапка, и голова подается назад и бьет в лицо Грина, и раздается щелк сломанного носа Грина, но он все равно не пускает, и мужик обмякает вперед в паркинсоновском книксене человека в твердом полунельсоне, пока старый добрый Грин все еще сжимает задранную руку со Штукой, будто они в танце, и не пускает, даже чтобы зажать хлещущий нос, и вот теперь, – заметьте, только когда канашка нейтрализован, – с завыванием из тени изгороди вылетает Ленц, и скачет, и валит канашку и Грина наземь, и вот они уже бесформенная куча-мала из одежды и ног на лужайке, а Штука пропала из виду. Кен Эрдеди так и не опускает руки. Гейтли – все еще на колене на тошнотворно размягченном паху канашки, – Гейтли слышит, как второй канашка пытается сползи с капота «Монтего», и подскакивает, и пытается устоять. Джоэль в. Д. так и вопит что-то односложное явно не из своего окна. Дон подходит к переднему бамперу «Монтего» и аккуратно пробивает амбалу по почкам здоровой рукой, и берет его за густые иностранные волосы, и затаскивает назад на капот, и начинает молотить о лобовуху «Монтего» башкой. Он вспоминает, как жил в роскошно обставленных апартаментах Северного побережья с Дж. Факельманом и Т. Кайтом, и как они постепенно обирали квартиры и продавали предметы мебели, пока не ночевали в совершенно голых стенах. Грин поднялся с окровавленным лицом, а Ленц лежит на лужайке, накрытый вместе с третьим канашкой пальто, и Кленетт Х. и Йоланда У. уже вскочили, и ни фига не приструнены, и окружают их и солидно обхаживают каблуками ребра канашки, а иногда, если повезет, и Ленца, твердя «Маза-фака» и опуская ногу на каждое «фа». Гейтли, кренящийся набок, методично долбит косматой башкой канашки в лобовуху с такой силой, что на ударопрочном стекле появляются паутиные звездочки, пока в голове что-то не поддается с каким-то жидким хрустом. Весь капот и рваная рубаха Гейтли в лепестках с ожерелья бугая. Джоэль в. Д., в махровом халате, газовой вуали и все еще сжимая зубную щетку, вылезает на балкончик снаружи окна пятиместной женской и на дохлый айлант перед ним, и спускается, обнажая чуть ли не два метра зрелищно необезображенного бедра, выкрикивая имя, не фамилию, Гейтли, что ему очень нравится. Гейтли бросает самого здорового канашку лежать на тарахтящем капоте с головой в растрескавшемся углублении в форме головы на лобовом стекле. Кену Эрдеди приходит в голову, пока он глазеет на дуб над поднятыми руками, что Дон Гейтли, судя по всему, нравится этой обезображенной девушке в вуали во внеклассном плане. Гейтли, несмотря на палец и плечо, все это время не терял совершенно делового вида. Излучал какую-то беловоротничковую ауру бодрой компетентности и хладнокровия. Эрдеди обнаруживает, что ему нравится так и стоять с поднятыми руками, обозначая статус некомбатанта, пока афроамериканки матерятся и топчут, а Ленц катается вокруг бессознательного мужика, осыпая его ударами и приговаривая «Вот так, вот так», а Гейтли пятится от второго товарища в лобовом стекле к первому товарищу, которого обезоружил сразу, теперь с пустой улыбкой, как у хеллоуинской тыквы. Чандлер Фосс примеривает клетчатую охотничью шапку третьего товарища. От № 4 доносится такой звук, будто кто-то пытается выдавить выгнутое окно. С этаким пружинистым звоном взлетает СПМ «Эмпайр» и свистит над головой, взбираясь выше, его навигационные огни, как рождественская гирлянда, мигают красным и зеленым, пока Дон

Гейтли движется в направлении лужайки и товарища, который, похоже, его подстрелил, а затем его пьяно заносит, он меняет направление и в три метровых скачка оказывается у первого, заблеванного канашки, который обозвал Гейтли Лосем и дал ему в лоб. Слышатся медленный стук поезда с зеленой ветки и крики поддержки Минти, когда Гейтли начинает топтать лежачее лицо канашки каблуком здоровой ноги так, словно давит тараканов. Подвижная рука бугая жалко подергивается перед ботинком Гейтли, пока тот поднимается и опускается. Весь правый бок вырвиглазной рваной оранжевой рубашки Гейтли потемнел, с его правой руки черно капает, она как-то странно свисает из плечевого сустава. Ленц встал, поправляет парик и отряхивается. Девушка в вуали застряла в трех метрах над землей, повисла на ветке и брыкается, Эрдеди покоперникански заглядывает под ее хлопающий халат. Новенький пацан Тингли сидит по-турецки на траве и раскачивается, пока черные дамы продолжают топтать неподвижного канашку. Слышно, как Эмиль Минти и Уэйд Макдэйд подбадривают Йоланду У. втыкать шпильку поглубже. Шарлотта Трит снова и снова гундосит молитву о душевном покое. Брюс Грин закинул голову и приставил палец, как усы, под ноздри. Эстер Трейл все еще слышно откуда-то с Уоррен-стрит, все тише и тише, пока Гейтли ковыляет пару шагов от карты канашки и тяжело садится на улочке, в тени, не считая залитой светом фар машины канашек головы, опустив голову на колени. Ленц и Грин приближаются к нему осторожно, словно подходят к большому раненому зверю. Джоэль ван Дайн приземляется на ноги. Дама в высоком выгнутом окне кричит «Помогитепомогитепомогитепомогите». Минти и Макдэйд наконец вылезают с задней веранды, Макдэйд почему-то со шваброй наперевес. Все, кроме Ленца и Минти, выглядят как-то так себе.

Джоэль бегает как девчонка, отмечает Эрдеди ²⁵⁶. Она пробирается через разбросанные под разными углами машины на улочку как раз тогда, когда Гейтли решает прилечь.

Не то чтобы он отрубился. Просто Гейтли как бы принимает такое решение – завалиться на спину с согнутыми коленями, торчащими в купол неба, который будто вздувается и улегается под пульс в правом плече, которое теперь мертвецки заледенело, а значит, догадывается он, очень скоро будет больно.

В ту же секунду, как в поле зрения появляются голые ноги и край халата Джоэль, он отмахивается левой рукой и говорит: «Навылет».