Горбун лорда Кромвеля Сэнсом Кристофер
Я снова углубился в службу. Постепенно песнопения становились тише и тише, пока совсем не растворились в тишине. Монахи толпой повалили из-за крестной перегородки, а служащий при церкви работник поспешил к нам, чтобы закрыть крышкой гроб Синглтона. В последний раз я взглянул на мрачное лицо покойника, и в этот миг в моей памяти пронеслись мимолетные картины прошлого. Я вспомнил, как некогда этот человек произносил пламенные речи в суде, как бурно жестикулировал и с какой страстью предавался спорам. Но вскоре крышка гроба опустилась и его лицо погрузилось в вечный мрак. К нам подошли приор и крепкого телосложения монах средних лет, и вместе с ними мы подняли на плечи гроб. Однако едва мы это сделали, как внутри его что-то упало. Обескураженный этим звуком Марк уставился на меня недоумевающим взором.
— Это голова, — шепнул ему я. — Она соскользнула с опоры.
Мы стали выносить гроб из церкви, с ужасом сознавая, что внутри его вместе с куском деревяшки болтается голова. Вслед за нами двинулась длинная процессия монахов. По дороге я заметил, что Габриель, склонившись над гробом Уэлплея, страстно предается молитве. Он посмотрел на нас невидящим взором, в котором я прочел крайнее отчаяние.
Когда раздался поминальный звон колоколов, мы прокладывали путь по глубокому снегу в сторону мирского кладбища. Вырытая накануне могила издалека выделялась темным пятном на окружающем белоснежном ландшафте. Посмотрев на идущего подле меня приора Мортимуса, я обнаружил на его суровом лице выражение не свойственной ему прежде глубокой задумчивости.
Рядом с могилой нас поджидали работники с лопатами. Они приняли у нас гроб и опустили на дно ямы. Тихо падавший снег припорашивал бурую землю. После того как были произнесены прощальные молитвы, гроб окроплен святой водою и покрыт несколькими горстками земли, процессия монахов поспешно устремилась обратно в церковь. Едва я собрался последовать за ними, ко мне подошел приор.
— Они не могут долго стоять на холоде, — сказал он. — Вот если бы им довелось нести караул, как некогда мне в холодную зимнюю пору…
Он покачал головой.
— В самом деле? — заинтересовался я. — Вы были солдатом?
— Неужели я произвожу на вас впечатление такого грубого мужика? Нет, господин Шардлейк. В свое время я служил констеблем в Тонбридже. Помогал шерифу арестовывать нарушителей порядка. Зимними ночами мы искали воров. А днем я служил воспитателем в школе. Вижу, вас удивляет моя биография. В особенности то, что я когда-то учительствовал.
— Немного, — склонив голову набок, ответил я. — Но только потому, что вы взрастили в себе грубые манеры.
— Я их не взращивал. А с ними родился, — криво ухмыльнулся он. — Дело в том, что я родом из Шотландии. Нам всегда недоставало вашей английской обходительности и уравновешенности. Потому что все давалось ценой больших усилий. Если бы мы жили, мирно сложив руки, мы бы ничего не добились. Нам все приходилось завоевывать. Я вырос в одной пограничной деревушке. И с молоком матери впитал, что жизнь — это бесконечная борьба. Поверьте, в этом нет никакого преувеличения. Наши лорды беспрестанно сражались друг с другом, а также с вами, англичанами. И этому противостоянию по сей день не видать ни конца ни края.
— Что же заставило вас перебраться в Англию?
— Моих родителей убили, когда я был еще ребенком. А нашу ферму разорили. Нет, не англичане, а шотландские лорды.
— Мне очень жаль.
— Тогда я учился в школе при аббатстве в Келсо. Я хотел уехать далеко-далеко, и мне выпал счастливый жребий. Мои наставники, заплатив немалые деньги, отправили меня на обучение в английскую школу. Всем, что я имею на сегодняшний день, я обязан Церкви. — Впервые за все время его насмешливые глаза обрели серьезность. — Религиозные законы стоят на страже мира. Они отделяют его от кровавого хаоса.
«Еще один иноплеменник, — подумал я, — еще один член сообщества чужестранцев брата Гая».
— Что же заставило вас принять духовный сан?
— Я устал от мира, сэр. Устал от людей. Дети вечно упрямятся и сбегают с уроков до тех пор, пока их хорошенько не выпорешь. Преступники, которых я помогал ловить, глупые и алчные люди. За одним повешенным преступником уже ждет своей очереди дюжина других. Нет, люди воистину падшие создания, чуждые всякому милосердию. Удержать их в узде так же трудно, как свору собак. В монастыре, по крайней мере, можно поддерживать Божью дисциплину.
— Выходит, так вы представляете себе свое земное предназначение? Следить за тем, чтобы люди соблюдали дисциплину?
— А разве вы занимаетесь не тем же самым? Разве не испытываете ненависти к убийце этого человека? И не за тем ли вы прибыли сюда, чтобы найти его и заставить понести наказание?
— Вы хотите сказать, что убийство эмиссара короля повергло вас в состояние гнева?
Он остановился и повернулся ко мне лицом.
— Видите ли, это беззаконие являет собой еще один шаг к хаосу. Знаю, вы считаете меня человеком чересчур жестких правил. Тем не менее дьявол простирает свои руки весьма далеко. Его искушениям подвергаются даже те, кто, вроде меня, принадлежит Церкви. Поэтому таких людей тоже необходимо призывать к порядку. Подобно тому, как это происходит в миру, где его стражем выступает закон короля.
— А если между законами короля и Церкви возникают противоречия, как это произошло в недавние годы? — осведомился я. — Что тогда надлежит делать вам?
— Тогда, господин Шардлейк, мне надлежит молиться за то, чтобы было найдено такое решение, какое позволило бы королю и церкви снова жить в гармонии друг с другом, поскольку их противоборство лишь привлекает к себе дьявола.
— Тогда пусть Церковь не противится воле короля. Прошу прощения, но мне надо вернуться в лазарет. Я оставлю вас здесь. Вам, насколько я понимаю, предстоит еще одна поминальная служба. Возвращайтесь в церковь. И помолитесь ныне за упокой души бедного послушника Уэлплея, — многозначительно добавил я.
Поймав мой взгляд, он ответил:
— Я буду молиться, чтобы этот парень, несмотря на все свои грехи, в должное время был призван Господом на небеса.
Развернувшись, я с трудом отыскал глазами сквозь завесу снегопада старика Гудхэпса, который к этому времени уже порядком удалился от меня. Он шел вместе с Марком, который поддерживал его под руку. Не собрался ли он, часом, прямо сейчас совершить побег в город?
В лазарете Элис, как и прежде, ухаживала за старым умирающим монахом. Он в очередной раз пришел в себя, и девушка аккуратно кормила его из ложки жидкой овсяной кашей. В этой новой для нее роли сестры милосердия Элис проявляла неизвестную мне доселе мягкость и доброту души. Попросив ее проводить нас на небольшую кухню, я оставил там своих спутников, а сам пошел за книгой, которую мне накануне передал казначей. Когда я вернулся, все глядели на меня с нескрываемым любопытством.
— Как следует из показаний казначея, эта книга попала в руки Синглтона накануне его смерти. Ныне хочу попросить вас, доктор Гудхэпс, и вас, Элис Фьютерер, чтобы вы оба взглянули на нее и сказали, не видели ли вы ее когда-нибудь прежде. Прошу обратить внимание на большое пятно от красного вина на обложке. В церкви меня неожиданно посетила догадка что тот, кто видел эту книгу, не мог бы не запомнить столь яркого отличительного знака.
Гудхэпс взял расчетную книгу и повертел в руках.
— Помнится, господин Синглтон читал какую-то книгу в синем переплете. Весьма может быть, что именно эту. Однако точно сказать не могу. Извините. Просто не помню.
— Позвольте мне. — Элис наклонилась и взяла у него из рук книгу. Потом принялась тщательно разглядывать обложку. Она вертела и рассматривала ее со всех сторон, после чего решительно заявила: — Это не та книга.
Мое сердце сильно забилось.
— Вы уверены?
— Книга, которую брат Эдвиг передал господину эмиссару, не имела никаких пятен. Иначе я бы непременно обратила внимание на эту особенность. И вообще, казначей помешан на чистоте и аккуратности.
— Вы могли бы поклясться в том, что только что сказали, перед законным судом?
— Да, сэр, — подтвердила она.
— Тогда я могу с определенной долей уверенности признать, что казначей дал мне ложные показания, — кивнул я. — Хорошо, Элис. Еще раз вас благодарю. Прощу всех сохранять наш разговор в тайне.
— Какая разница, тайна или нет. Скоро моей ноги тут вообще не будет, — недовольно пробубнил Гудхэпс.
Я посмотрел в окно. Снегопад прекратился.
— Да, доктор Гудхэпс, полагаю, вам пора отправляться в путь. Марк, не проводишь ли ты доктора в город?
Лицо пожилого человека неожиданно просветлело.
— Благодарю вас, сэр. До чего же хорошо, когда есть на кого опереться! Мои пожитки находятся в доме аббата. А лошадь пусть останется здесь. Хорошо было бы, чтобы ее как-нибудь переправили в Лондон, когда позволит погода…
— Да, да, конечно. Будь добр, Марк, постарайся побыстрее вернуться. У нас с тобой очень много дел.
Он помог старцу подняться на ноги.
— Спасибо, сэр, — произнес Гудхэпс. — Желаю вам остаться целым в этом небезопасном месте.
С этим добрым пожеланием он нас покинул.
Весьма довольный поворотом дел, я вернулся в свою комнату и спрятал книгу под подушкой. Наконец дело сдвинулось с мертвой точки. Мне не терпелось исследовать церковь, а вслед за ней — пруд. Интересно, сколько времени потребуется Марку, чтобы проводить старика до города и вернуться обратно? Без Гудхэпса он затратил бы на дорогу чуть более часа, а вместе с ним… С одной стороны, я упрекал себя за мягкотелость, но с другой — у меня замирало сердце, стоило мне представить беднягу, в гордом одиночестве ковыляющего по сугробам под тяжестью своей поклажи.
Пользуясь отсутствием Марка, я решил проведать лошадей, которых не выводили на двор в течение нескольких дней, и отправился в сторону конюшни. Подметавший пол конюх заверил меня, что за нашими конями хорошо ухаживают и что они ни в чем не нуждаются. В самом деле, и мой Канцлер и Красноногий Марка выглядели на удивление хорошо. После многодневной разлуки они оба были весьма рады меня видеть. Я подошел к Канцлеру и погладил его по продолговатой белой голове.
— Соскучился по свежему воздуху, старина? — мягко спросил его я. — Поверь мне, уж лучше немного потосковать здесь, чем разгуливать там, за этими стенами на свободе. На свете есть вещи гораздо более ужасные, чем заточение в стойле.
Проходящий мимо конюх бросил на меня странный взгляд, будто решил, что я слегка ненормальный.
— А вы разве не разговариваете со своими лошадьми? — осведомился я.
Тот в ответ лишь промычал что-то нечленораздельное и принялся снова подметать пол.
Попрощавшись с конями, я неторопливо направился в лазарет. По дороге я заметил, что посреди внутреннего двора монахи расчистили от снега небольшой участок земли и начертили на нем квадраты разных размеров. Полдюжины братьев играли в игру, которая заключалась в том, что сначала бросают кости, а потом по результатам броска совершают замысловатые ходы. Опершись на свою лопату, за ними наблюдал Багги. Увидев меня, монахи остановились и расступились в сторону, но я жестом велел им продолжать, не обращая на меня внимания. Об этой забаве, которой увлекались во всех монастырях бенедиктинского ордена, я знал со времен Личфилда. Она представляла собой сочетание детских классиков с игральными костями.
Пока я следил за игроками, появился брат Септимус, тот самый толстый, глуповатого вида монах, которого брат Гай все время попрекал за обжорство. Он тяжело пыхтел, пробираясь по глубокому снегу.
— Иди сюда, Септимус, — окликнул его кто-то из братии, и все остальные, как по команде, прыснули со смеху.
— Нет, нет, не могу. Боюсь упасть.
— Иди, не бойся. Мы играем по упрощенным правилам. Здесь нечего бояться. Даже таким, как ты.
— Ох нет, нет.
Тогда один из монахов схватил Септимуса за руку и, невзирая на протесты, вытащил его на середину очищенной от снега площадки, а сам тотчас отошел в сторону. Остальные, в том числе Багги, в ожидании предстоящего представления расплылись в довольной улыбке. Все случилось в мгновение ока. Септимус поскользнулся на льду и с ревом упал на спину, что привело к взрыву всеобщего хохота.
— Помогите мне, помогите! — орал бедняга.
— Глядите, он похож на мокрицу! Эй, мокрица, давай поднимайся!
— Давайте забросаем его снежками! — крикнул кто-то. — Надо же помочь ему встать на ноги!
Монахи тотчас ухватились за это жестокое предложение и принялись обстреливать Септимуса снежками. Из-за своей неуклюжести и тучности он оказался совершенно беспомощен. Он кричал и извивался, пытаясь увернуться от обрушившегося на него белого града. Глядя на него, я невольно отметил, что бедолага походит на выброшенную морем на берег черепаху.
— Хватит! — изо всех сил призывал он монахов к милосердию. — Братья, умоляю вас, уймитесь!
Но те продолжали обрушивать на него шквал снежков и насмешек. Надо сказать, что сцена, свидетелем которой мне довелось стать, отнюдь не была такой безобидной, как та, что произошла прошлым вечером. Я собрался было вмешаться и положить конец затянувшейся шутке, но не успел этого сделать, как позади меня раздался чей-то громкий голос:
— А ну-ка, сейчас же прекратите!
При виде внушительной фигуры брата Габриеля монахи тотчас бросили на землю свои снежки.
— И это, по-вашему, называется христианским братством? — гневно набросился он на них. — Неужели вам не стыдно? Сейчас же помогите ему встать, слышите?
Двое молодых монахов бросились к Септимусу, который, тяжело пыхтя, пытался подняться на ноги.
— В церковь! Всем сейчас же идти в церковь! Заутреня начнется через десять минут.
Увидев меня, ризничий вздрогнул, а когда монахи разошлись, подошел ко мне и сказал:
— Прошу прощения, сэр. Подчас монахи превращаются в проказливых школяров.
— В этом я уже убедился, — заметил я, вспомнив о разговоре с братом Гаем. — То, что мне довелось лицезреть, христианским братством не назовешь.
Ныне брат Габриель предстал передо мной совсем в ином облике, и я понял, что он не просто священнослужитель, а человек немалого авторитета и огромной нравственной силы. Пока я на него глядел, гнев на его лице сменился горечью и грустью.
— Такое впечатление, словно в этом мире люди только и ищут жертв и козлов отпущения. Особенно ярко это проявляется в тяжелые времена, когда в обществе обостряется напряжение. Как я вам уже однажды говорил, сэр, монахи, подобно мирянам, вовсе не защищены от происков дьявола.
С этими словами он поклонился и последовал за братьями в церковь.
Я же продолжил свой путь к лазарету и, миновав зал, направился в сторону внутреннего коридора. От голода у меня урчало в животе, и я заглянул на кухню, чтобы взять с тарелки яблоко. Мое внимание внезапно привлекло большое красное пятно за окном. Я подошел ближе, и в следующий миг меня обуял столь сильный ужас, что мне с трудом удалось удержаться на ногах.
В саду ничком лежала Элис, а рядом с ней валялся разбитый горшок. Она лежала в луже крови, которая все еще продолжала струйками растекаться по снегу.
ГЛАВА 19
Я вскрикнул и тут же заткнул себе рот кулаком. Саймон Уэлплей погиб из-за того, что хотел мне что-то сообщить. А теперь Элис! Я бросился к ней со всех ног, моля Бога о чуде, несмотря на то что никогда не питал к чудесам никакого доверия. Однако в то мгновение я был готов многое отдать за то, чтобы мои наихудшие предположения оказались ложью.
Девушка лежала рядом с дорожкой лицом вниз. Лужа крови была очень большой, и в какой-то жуткий миг у меня мелькнула мысль, что у нее, как у Синглтона, отрублена голова. С трудом заставив себя подойти ближе, я с некоторым облегчением обнаружил, что все части тела у нее целы. Перешагнув через осколки горшка, я опустился рядом с девушкой на колени и, немного поколебавшись, нащупал у нее на шее пульс. Когда я услышал его ровный и сильный ритм, то чуть было не вскрикнул от радости. От моего прикосновения девушка слегка вздрогнула и тихо застонала. Потом раскрыла глаза, которые на ее запачканном кровью лице показались мне голубее прежнего.
— Элис! О, слава Богу, вы живы! Господь сотворил чудо!
Я потянулся вперед и порывисто ее обнял, буквально задыхаясь от радости при ощущении тепла живого человеческого тела и биения сердца. Моего ликования не омрачил даже тошнотворный запах крови, ударивший мне в нос.
Ее руки уперлись мне в грудь.
— Сэр, что это вы…
Я отпустил ее, и она попыталась приподняться.
— Прошу прощения, Элис, — произнес я в некотором замешательстве. — Когда я увидел, что вы живы, то так обрадовался, что не мог сдержаться. У меня как будто камень с души упал. Я думал, что вы умерли. Однако лежите спокойно. По всей очевидности, вы сильно разбились. Скажите, в каком месте вы поранились?
Посмотрев на свою окровавленную одежду, она на мгновение задержала на ней недоуменный взгляд, потом схватилась рукой за голову. В следующее мгновение лицо ее внезапно просияло, и, к моему изумлению, она залилась смехом.
— Сэр, я вовсе не поранилась, а всего лишь ушиблась. Дело в том, что я поскользнулась на снегу и упала.
— Но…
— Я несла в кувшине кровь. Помните, ту самую, которую мы забирали у монахов. Это не моя кровь.
— О! — воскликнул я и прислонился к стене, ощутив головокружение от радости.
— Мы собирались разлить ее по саду. Нам пришлось довольно долго держать ее в тепле, потому что брат Гай велел подождать, пока сойдет снег. А сегодня я решила отнести ее в кладовую.
— Да, да, понимаю. — Я тоже рассмеялся, но смех вышел несколько нервный. — Надо же, какой вышел конфуз! Я сам себя ввел в заблуждение! — Я взглянул на свой запачканный кровью камзол. — Да к тому же испортил свою одежду.
— Она отстирается, сэр.
— Прошу меня простить за то, что… я на вас так набросился. Уверяю вас, я не имел в виду ничего дурного.
— Понимаю, сэр. — Было видно, что она тоже ощущает некоторую неловкость. — Мне очень жаль, что так вышло, что я вас так напугала. Раньше со мной ничего подобного не случалось. Дело в том, что вода на дорожках замерзла, а лед припорошило снегом. Так или иначе, я весьма благодарна вам за участие.
Она с благодарностью кивнула мне.
Заметив, как при этих словах ее слегка передернуло, я ощутил укол разочарования: до чего же неприятны, должно быть, оказались для Элис мои объятия.
— Давайте пройдем в дом, — произнес я. — После ушиба вам нужно немного полежать. Как ваша голова? Не кружится?
— Нет, все в порядке. — Она даже не воспользовалась протянутой мною рукой. — Думаю, нам обоим следует переодеться.
Она встала, стряхнула с себя окровавленный снег, и я проводил ее в дом. Войдя в лазарет, Элис направилась на кухню, а я — в свою комнату, где сменил одежду на ту, которую в качестве сменного набора прихватил с собой, а окровавленную бросил на пол. Потом сел на кровать и стал ждать возвращения Марка. Я мог бы пойти к Элис и попросить ее, чтобы она отнесла мою одежду в прачечную, но мне не хотелось этого делать. После того, что случилось, я не мог преодолеть охватившего меня смущения.
Казалось, в таком положении я просидел довольно долго. Раздался очередной звон колоколов, возвестивший, что похороны Саймона Уэлплея подошли к концу и его тело предано земле. Я проклинал себя за то, что послал Марка провожать Гудхэпса в город.
Поначалу я собрался было сам направиться к рыбному пруду. Но потом переменил решение, руководствуясь некоторыми соображениями относительно брата Эдвига.
Наконец за стенкой послышались чьи-то приглушенные голоса. Насторожившись, я открыл дверь и, прислушавшись, определил, что они доносятся из кухни и, судя по всему, принадлежат Марку и Элис. Я обрадовался и направился по коридору к ним.
Платье Элис лежало на стиральной доске, и все говорило о том, что она только что занималась стиркой. Облаченная в одну нижнюю сорочку, девушка стояла в обнимку с Марком. Надо сказать, их лица не выражали ни единого намека на улыбку, ничего такого, что могло быть свидетельством чего-то низменного или плотского. Напротив, прильнув к шее Марка, Элис была исполнена печали. Он тоже выглядел серьезным, будто хотел своими объятиями поддержать ее и успокоить. Увидев меня, они так перепугались, что точно ошпаренные отскочили в разные стороны. Заметив, как под тканью сорочки колыхнулись упругие девичьи груди и обозначились розовые бутончики сосков, я невольно отвел глаза в сторону.
— Марк Поэр, — резко произнес я. — Я, кажется, просил тебя поторопиться. Нас с тобой ждет работа.
Он залился краской.
— Прошу прощения, сэр, я…
— Послушайте, Элис. Вы не находите свой нынешний вид несколько нескромным?
— Сэр, другого платья у меня нет, — с вызовом ответила она. — И это единственное место, где я могу его выстирать.
— В таком случае вам надлежало, по крайней мере, запереть дверь на замок. Дабы сюда никто не вошел. И не увидел вас в таком виде. Идем, Марк.
Кивнув в сторону двери, я жестом велел ему следовать за мной.
Когда мы вошли в комнату, я обернулся к нему и сказал:
— Кажется, я просил тебя не тратить попусту свое драгоценное время. Тем не менее ты моим советам не внял. К тому же ваше с Элис общение зашло даже дальше, чем я мог себе вообразить.
— Смею вам заметить, сэр, что за последние несколько дней мы с вами уже обсудили все, что можно, — парировал он. — Знаю, вы не одобряете моего поведения. Однако сердцу не прикажешь.
— Как и в случае с той королевской фрейлиной? Хочешь, чтобы все кончилось точно так же?
— Это совсем другое, — взорвался он от негодования. — К госпоже Фьютерер я питаю самые благородные чувства. Ничего подобного я прежде никогда не испытывал. Можете надо мной смеяться, но это правда. Между нами ничего такого не было. Ничего, кроме того, что вы видели. Мы только обнимались и целовались. Она была так расстроена после того, как упала и пролила кровь.
— Госпожа Фьютерер? Да ты, видать, совсем рехнулся. Никакая Элис не госпожа. Она самая обыкновенная прислуга.
— Тем не менее данное обстоятельство ничуть не помешало вам обнять ее, когда она упала в снег. Я давно заметил, как вы на нее смотрите, сэр. Значит, вы к ней тоже неравнодушны! — Он шагнул ко мне, его лицо было перекошено от гнева. — Вы ревнуете!
— О, ради Бога! — вскричал я. — Кажется, я проявлял к тебе излишнюю мягкость. Стоило бы сейчас вышвырнуть тебя отсюда вон, отправить обратно в Личфилд. Ныне тебе самое время поискать там себе место пахаря.
Он ничего не ответил. Я попытался взять себя в руки и успокоиться.
— Выходит, ты считаешь меня безнадежным уродом, — спустя некоторое время продолжил я. — Уродом, который не способен испытывать ничего, кроме ревности. Да, я согласен, Элис — хорошая девушка. Но нас с тобой ждет серьезное дело. Что подумает о тебе лорд Кромвель, если до него дойдут слухи о том, что ты волочился за прислугой?
— Как говорится, на нем свет клином не сошелся, — пробубнил он в ответ.
— Неужели? И ты способен сказать это ему в лицо? Послушай, а что ты собираешься делать дальше? Увезешь Элис с собой в Лондон? Но ты же утверждал, что в Палату больше возвращаться не собираешься. Неужто положение прислуги — предел твоих желаний? Все, что ты мечтаешь заполучить от жизни?
— Нет, — поколебавшись, ответил он и уставился в пол.
— Тогда о чем же ты думаешь?
— Думаю, может, вы позволите мне стать вашим помощником, сэр. Я мог бы пригодиться вам в работе. Вы же не раз говорили, что я неплохо справляюсь со своими обязанностями.
— Хочешь стать клерком? — недоверчивым тоном переспросил я. — Помощником в судебных делах? Выходит, это все, чего ты хочешь от жизни?
— Знаю, сейчас чего-то просить — не самое подходящее время, — насупившись, произнес он.
— О Боже праведный! Да для подобных просьб вообще не бывает подходящего времени. Ты же позоришь меня перед своим отцом. А заодно и себя. Позоришь тем, что не испытываешь никакого желания продвигаться по службе. Нет, Марк, в качестве мелкого чиновника ты мне вовсе не нужен.
— Для человека, который печется о благосостоянии бедных и христианского сообщества вообще, — заговорил он с внезапной горячностью, — у вас слишком низкое мнение о простых людях.
— В обществе должно существовать разделение. Все люди не могут принадлежать к одному сословию. В противном случае Богу не понадобились бы священники.
— Пожалуй, в этом вопросе вы сошлись бы во мнениях с господином аббатом. Равно как и с судьей Копингером.
— О Господи Иисусе! Это уже переходит всякие границы! — заорал я.
Марк посмотрел на меня с вызовом, пытаясь скрыть свой гнев за бесстрастной маской. Я погрозил ему пальцем.
— Послушай меня. Я вошел в некоторое доверие к брату Гаю. И он рассказал мне, что произошло с Саймоном Уэлплеем. Как по-твоему, стал бы он помогать мне, если бы увидел сцену, которая только что произошла на кухне у меня на глазах? При том, что эта девушка находится под его покровительством? Ну, что скажешь?
Марк по-прежнему хранил молчание.
— Отныне ты должен раз и навсегда прекратить ухаживать за Элис. Понятно? Оставь ее в покое. И очень тебе советую обстоятельней поразмыслить о своем будущем.
— Хорошо, сэр, — холодно пробормотал он.
Я глядел на его ничего не выражавшее лицо, и меня подмывало отвесить ему хорошую пощечину.
— Бери плащ. Мы идем исследовать пруд. На обратном пути осмотрим окрестности часовен.
— Это все равно что искать иголку в стоге сена, — недовольно проворчал Марк. — Эти вещи можно спрятать где угодно.
— Это займет около часа. Пошли. Тебе не помешает немного охладиться. Поэтому советую подготовиться к общению с ледяной водой, — не без злорадства добавил я. — Это тебе не объятия молодой девицы.
По дороге к пруду мы хранили гордое молчание. Искоса поглядывая на своего молодого спутника, я едва сдерживал гнев — не только на его безрассудство и дерзость, но также и на себя самого, ибо все, что он говорил о моей ревности, было истинной правдой. Сначала Джером, теперь Элис. Как только этому упрямому, потакающему своим желаниям мальчишке удавалось внушить мне, что я не прав?
Когда мы проходили мимо храма, монахи вновь устремились в него двойной шеренгой. Очевидно, после того как тело Саймона было предано земле на монастырском кладбище, они намеревались провести вторую службу за упокой его души, хотя в случае с Синглтоном ограничились только отпеванием. С горечью я отметил про себя, что Саймон был бы рад обладать и десятой долей тех способностей и возможностей, которыми Бог так щедро одарил Марка. Когда последний монах зашел в церковь, дверь за ним с грохотом затворилась, и мы с Марком направились в сторону мирского кладбища.
Внезапно мой спутник остановился.
— Смотрите, — воскликнул он. — Вы не находите это странным?
Он указал на могилу Синглтона, которая чернела посреди белого безмолвия. Это действительно было странно: сразу после похорон на землю обрушился обильный снегопад, покрыв все вокруг белым покрывалом.
Подойдя ближе, мы не без отвращения обнаружили, что вся могила полита какой-то омерзительной вязкой жидкостью. Она поблескивала в холодных лучах солнечного света. Наклонившись, я коснулся земли пальцем, после чего поднес его к носу и презрительно фыркнул.
— Мыло! Не иначе как кто-то полил могилу мылом. Чтобы на ней не росла трава. Это мыло растопило снег.
— Но зачем?
— Разве ты никогда не читал о том, что на могилах грешников не растет трава? Когда я был еще мальчишкой, то слышал, как одну женщину за детоубийство предали смертной казни через повешение. После этого родственники ее мужа тайком прокрались к ее могиле и полили ее мылом, чтобы на ней ничего не могло вырасти. Это была месть.
— Кто бы мог это сделать?
— Откуда мне знать? — возмутился я. — О Господи! Придется попросить аббата Фабиана, чтобы он прислал сюда своих работников. Пусть велит им очистить могилу под моим наблюдением. Хотя нет. Лучше под твоим. Это будет для них унизительнее.
Разъяренный случившимся, я развернулся и направился к пруду.
Миновав кладбище, мы прошли через сад, который ныне на добрый фут скрылся под снегом. Впереди заблестел ручей, а за ним и покрытый коркой льда округлый пятачок рыбного пруда.
Я пробрался через схваченные морозом кусты. Лед на пруду стал толще и крепче прежнего, а у самого берега был припорошен снегом. Когда же я наклонился и, сильно прищурившись, вгляделся в глубину, то увидел, что посреди пруда что-то слегка поблескивает на солнце.
— Марк, посмотри вон на ту груду камней. Ту, что подпирает стену. Пойди и принеси сюда один из них. Попробуем пробить им лед.
Он тяжело вздохнул, но, встретив мой строгий взгляд, молча повиновался. Когда Марк притащил огромный кусок известняка, я отступил в сторону. Марк занес камень высоко над головой, собираясь долбануть им по льду. Раздался оглушительный грохот, из которого явствовало, что удар получился удачным, о чем также свидетельствовали полетевшие брызги вперемешку с кусками льда. Я невольно вздрогнул. Подождав, пока волнение на воде уляжется я осторожно приблизился к проруби и, опустившись на четвереньки, заглянул вниз. Перепуганная рыба носилась туда-сюда, как сумасшедшая.
— Посмотри сюда. Видишь? Блестит что-то желтое.
— Пожалуй, вы правы, — согласился Марк. — Там что-то есть. Может, мне попытаться выудить это какой-нибудь палкой? Например, вашей тростью? Если вы будете держать меня за одну руку, то другой, возможно, мне удастся дотянуться до цели. Я покачал головой.
— Нет. Я хочу, чтобы ты залез туда. — Услышав мое приказание, Марк совершенно сник.
— Но ведь вода ледяная, — робко попытался воспротивиться он.
— Видишь ли, убийца Синглтона мог бросить туда свою окровавленную одежду. Поэтому давай-ка не будем упрямиться. Тебе нечего бояться. Глубина здесь не больше двух-трех футов, так что никакой угрозы для жизни нет.
Какое-то мгновение я был уверен, что он откажется. Однако я ошибся. Сжав губы, Марк принялся раздеваться — сначала плащ, потом боты и наконец туфли. Такие красивые кожаные туфли окунать в воду было крайне нежелательно. Дрожа от холода, он слегка замешкался на краю проруби. Я увидел, что его крепкие ноги почти так же белы, как снег. Потом он сделал глубокий вдох и прыгнул в воду. Она оказалась столь холодной, что Марк не удержался от вскрика.
Я полагал, что глубина пруда на месте проруби будет ему до бедер. Однако не успел Марк сделать и двух шагов, как с воплем провалился по самую грудь. Одновременно с этим на поверхность всплыли пузырьки какого-то газа, источая столь отвратительное зловоние, что я невольно отпрянул назад. Пока омерзительный запах не рассеялся, Марк продолжал стоять, не двигаясь.
— Здесь какая-то грязь, фу-у… — с трудом вымолвил он.
— Да, — сказал я. — Разумеется. Не иначе как это ил. Он заносится сюда речкой, после чего оседает на дне. Можешь ли ты что-нибудь там разглядеть? Можешь достать до дна?
Он метнул в меня испепеляющий взгляд и со стоном наклонился. Его рука исчезла под водой.
— Да, — пошарив по дну, заключил он. — Здесь что-то есть. Что-то острое.
Его рука вновь показалась над поверхностью, в ней был зажат большой меч с золотой рукояткой. Когда Марк швырнул находку на берег, мое сердце сильно заколотилось.
— Отлично! — выдохнул я. — А больше там ничего нет?
Он наклонился еще раз, и я увидел, как вода подо льдом покрылась рябью.
— О Господи, до чего же холодно! Постойте… кажется, я еще что-то нащупал. На сей раз что-то мягкое. Такое впечатление, что это чья-то одежда.
— Одежда убийцы! — оживленно воскликнул я.
Он выпрямился, пытаясь вытащить что-то со дна, потом потерял равновесие и с криком исчез под водой. В следующий миг на поверхности показалось чье-то обезображенное тело, облаченное в мокрое тряпье. Увидев его, я чуть было не вскрикнул от ужаса и неожиданности. Верхняя часть туловища с прилипшими к голове волосами на мгновение как будто зависла в воздухе, после чего тело плюхнулось в камыши.
Марк вынырнул из проруби. Холод и страх заставили его лихорадочно работать руками, чтобы поскорей выкарабкаться на сушу. Выбравшись из воды, он упал на снег, но когда увидел то, что лежало в камышах, у него глаза полезли на лоб. Перед нами лежал серый, полуразложившийся труп девушки в лохмотьях некогда бывших платьем прислуги. Глазницы трупа были пусты, рот ввалился, губ не было, и наружу торчали стиснутые серые зубы. Лицо было облеплено свалявшимися прядями волос, которые весьма походили на крысиные хвосты.
Дрожа от ужаса и холода, Марк вскочил на ноги и несколько раз осенил себя крестным знамением, скороговоркой твердя: «Deus salve nos, deus salve nos, mater Christi salve nos… Господи помилуй…»
— Все хорошо, все хорошо, — мягким тоном успокаивал его я; к этому времени от моего гнева не осталось и следа. — Все хорошо. — Я положил руку ему на плечо, ибо он трясся, как осиновый лист. — Должно быть, тело находилось под илом. Там скопилось достаточно много газа, который ты растревожил. Ну-ну, все позади. Тебе ничего больше не грозит. Бедное создание уже не может причинить тебе никакого вреда.
Однако мой голос оборвался, когда я взглянул на жуткое тело в камышах.
— Иди сюда, не то схватишь простуду. Давай, надевай туфли.
Он повиновался и, исполняя мое приказание, вроде бы немного успокоился.
Тем временем я заметил, что на поверхность воды всплыло еще кое-что — большой кусок черной ткани, надутой изнутри воздухом. Я коснулся ее тростью, ожидая обнаружить еще одно тело, однако это оказалась всего лишь сутана. Подцепив, я вытащил ее на берег и сразу обратил внимание на темные пятна, которые, судя по всему, были следами запекшейся крови. На память мне сразу пришел жирный карп, которого мы ели в наш первый вечер, и от этой мысли я содрогнулся.
Марк продолжал в ужасе взирать на труп.
— К-кто это? — заикаясь, спросил он.
Я глубоко вздохнул.
— По моим предположениям, это, должно быть, то что осталось от Орфан Стоунгарден. — Я посмотрел на ее обезображенную голову и обтягивающую скулы серую кожу. — Госпожа Стамп говорила, что эта девушка была весьма хороша собой. Так вот что Саймон Уэлплей имел в виду, говоря о грозящей женщине опасности! Значит, он все знал.
— Теперь у нас на счету три смерти.
— И я молю Бога, чтобы их не прибавилось.
Сделав над собой усилие, я поднял монашескую одежду. Перевернул ее и остановил взгляд на пришитой к ткани маленькой арфе. Мне уже доводилось видеть этот знак прежде. Им было отмечено все, что относилось к служению ризничего. От изумления у меня невольно отвисла челюсть.
— Это сутана брата Габриеля! — воскликнул я.
ГЛАВА 20
Я велел Марку бежать за аббатом. Он бросился к монастырю, не разбирая дороги, взрывая ногами глубокий снег. Проводив его взглядом, я вновь обернулся к пруду. С покрытого илом дна на вспененную поверхность продолжали подниматься пузырьки потревоженного газа. Не здесь ли скрывалась пропавшая церковная реликвия, равно как золотые чаши, которые вполне могла украсть и унести вместе с собой на дно эта бедная девушка? Я заставил себя приблизиться к утопленнице и обследовал глазами ее тело. На шее у нее висела серебряная цепочка. В некоторой нерешительности я наклонился и, взяв ее в руку, начал быстро перебирать звенья пальцами. На цепочке болтался довольно грубой работы медальончик с профилем мужчины, несущего на спине тяжелую ношу. Положив улику в карман, я поднял лежавший рядом с телом меч. Это было весьма дорогое оружие, меч джентльмена. На его клинке значилось клеймо мастера: «Д. С. 1507», а чуть выше — изображение квадратного здания с четырьмя остроконечными башенками.
Отойдя в сторону, я тяжело опустился на груду камней, валявшихся у монастырской стены. Будучи не в силах оправиться от потрясения, я сидел там, тупо уставясь на камыши, до тех пор, пока мои конечности от ужаса и холода совершенно не утратили чувствительности. Чтобы восстановить в них кровообращение, я заставил себя встать и начал размахивать руками и притопывать ногами.
Расхаживая взад-вперед по хрустящему снегу, я принялся судорожно размышлять над тем, что могли означать эти находки, и постепенно происшедшие события стали выстраиваться у меня в мозгу в стройную картину. Спустя некоторое время мое внимание привлекли доносящиеся из сада голоса. Обернувшись, я увидел, что в мою сторону поспешно движутся трое людей. В одном из них я узнал Марка, в двух других фигурах в черных сутанах — аббата с приором. Последний нес большое одеяло. Когда аббат увидел лежащие на берегу останки, его лицо исказилось от ужаса. Он тотчас перекрестился и тихо забормотал какую-то молитву. Подошедший к телу с другой стороны приор тоже не мог скрыть откровенной гримасы отвращения. Когда же его взор упал на меч, который лежал рядом с трупом, он спросил:
— Она была убита этим?
Читать бесплатно другие книги:
