Горбун лорда Кромвеля Сэнсом Кристофер

— Вы будете служить заупокойную мессу над двумя усопшими одновременно? Над эмиссаром Синглтоном и послушником Саймоном Уэлплеем?

— Нет, так как один из них был духовным лицом, а другой — светским, службы будут проходить раздельно. Часть братьев будет молиться о спасении души эмиссара, часть — о спасении души послушника.

— Значит, всю ночь братья будут молиться над усопшими, а освященные свечи в церкви — отгонять злых духов? — осведомился я.

— Такова сложившаяся веками традиция, — в некотором замешательстве ответил аббат.

— В Десяти религиозных догматах король весьма неодобрительно отозвался об этой традиции, — отрезал я. — Свечи, зажженные над усопшими, могут напоминать лишь о милосердии Господнем. Злые духи тут ни при чем. Эмиссар Синглтон, несомненно, не захотел бы, чтобы его погребальный обряд был сопряжен со столь вредными предрассудками.

— Я напомню братии о правилах, установленных королем.

— Что касается слухов, сообщенных вам в письме, держите их при себе, — с суровым видом изрек я и кивнул в знак того, что более не задерживаю аббата.

Он поспешно удалился. Я проводил его задумчивым взглядом.

— Думаю, сегодня я одержал над ним верх, — усмехнулся я, обернувшись к Марку. По спине моей побежала дрожь. — Господи Боже, я с ног валюсь от усталости.

— На аббата было жалко смотреть, — заметил Марк.

— Значит, ты считаешь, что я был слишком суров? Вспомни только, как в день нашего приезда он едва не лопался от важности. Мне необходимо, чтобы здешние святые братья признали за мной непререкаемую власть. Увы, для этого приходится вести себя не слишком учтиво. Но иначе нельзя.

— А когда вы скажете аббату, что послушник был отравлен?

— Не раньше, чем мы выясним, что скрывается на дне пруда. Тогда и решим, как поступать дальше. Не плохо бы также как следует обыскать боковые часовни в церкви. Но прежде всего нам необходимо просмотреть письма и документы, любезно предоставленные нам аббатом. А потом зайти в церковь, на заупокойную мессу по убиенному Синглтону.

— Никогда прежде я не бывал на ночной церковной службе.

Я открыл сумку, извлек из нее пачку писем и документов и разложил их на столе.

— Мы должны отдать усопшим дань уважения, но я не собираюсь всю ночь бормотать молитвы, уповая, что они помогут душам оставивших сей бренный мир вырваться из чистилища. По моему разумению, это совершенно бессмысленный обряд. Впрочем, ты сам увидишь.

В письмах не оказалось ничего достойного внимания; в них говорилось о самых обычных делах, вроде закупки хмеля для пивоварни. Что касается посланий, отправленных монахами своим родственникам, то во всех упоминалась смерть молодого послушника, явившаяся следствием легочной лихорадки, полученной в холодную погоду. Таким образом я удостоверился, что братии аббат дал то же самое объяснение, что и родителям бедного мальчика. При воспоминании о гибели Саймона чувство вины вновь шевельнулось в моем сердце.

Покончив с письмами, мы принялись за документы о продаже земельных владений. Цены в купчих указывались вполне разумные, именно такие, по каким принято продавать участки фермерских угодий; никаких признаков того, что земли распродавались по заниженным ценам, дабы заручиться политической поддержкой, нам выявить не удалось. Конечно, документы можно было проверить еще раз, вместе с Копингером, но я чувствовал, что все наши усилия обречены на поражение, ибо монастырские дела велись совершенно безупречно или, по крайней мере, производили именно такое впечатление. Я провел рукой по красным печатям, украшавшим каждый документ; на оттисках сургуча можно было разглядеть святого Доната, возвращающего усопшего к жизни.

— Вероятно, аббат собственноручно прикладывает к документам печать, — пробормотал я себе под нос.

— Да, никто другой не имеет права к ней прикасаться, — напомнил Марк.

— Помнишь, в день приезда мы увидели печать у него на столе? Было бы куда безопаснее запереть ее в ящик. Но полагаю, аббату нравится выставлять печать напоказ, как символ собственной власти. «Тщеславие, тщеславие, везде тщеславие!» — с пафосом продекламировал я, воздев руки. — Пожалуй, сегодня вечером я не пойду в трапезную. Я слишком устал. А ты сходи, попроси у лекаря чего-нибудь поесть. Если принесешь мне немного хлеба и сыра, я буду очень тебе признателен.

— Да, пойду раздобуду что-нибудь перекусить, — сказал Марк и вышел из комнаты.

Я сидел у стола, погрузившись в раздумья. После нашего разговора в трактире в поведении Марка появилась некоторая отчужденность. Я понимал, что рано или поздно нам вновь придется вернуться к вопросу о будущем моего подопечного. Разумеется, я чувствовал себя обязанным не позволить мальчишке легкомысленно отказаться от судейской карьеры; то был мой долг не столько перед самим Марком, сколько перед нашими отцами — его и моим.

Прошло десять минут, а Марк все не возвращался; меня охватило нетерпение. Голод напоминал о себе все настоятельнее. Тяжело поднявшись, я отправился на поиски Марка. Из-под дверей лазаретской кухни пробивался свет. Прислушавшись, я различил доносившиеся оттуда приглушенные звуки. Похоже, плакала женщина.

Я осторожно приоткрыл дверь. Элис сидела у стола, уронив голову на руки, ее пышные каштановые волосы в беспорядке рассыпались по плечам. Она тихонько, но очень горестно всхлипывала. Услышав, как я вошел, она вскинула голову. Лицо ее покраснело и пошло пятнами, строгие правильные черты припухли. Она хотела встать, вытирая заплаканные глаза рукавом, но я протестующе замахал руками.

— Прошу вас, Элис, сидите. Расскажите мне, что вас так расстроило.

— Ничего, сэр.

Девушка притворно закашлялась, чтобы скрыть дрожь в голосе.

— Возможно, с вами грубо обошелся кто-то из монахов? Откройте мне все без утайки. Вас обидел брат Эдвиг?

— Нет, сэр, что вы. — Она недоуменно взглянула на меня. — Почему вы решили, что это он?

Я вкратце передал ей свой разговор с казначеем, не утаив, что он безошибочно определил источник моей осведомленности.

— Но вам не о чем беспокоиться, Элис. Я сказал ему, что вы находитесь под моей защитой.

— Нет, сэр, брат Эдвиг тут ни при чем, — пробормотала Элис, низко склонив голову. — Просто мне стало так одиноко, сэр. Я одна во всем мире. Вы не знаете, что это такое.

— Поверьте, Элис, ваши чувства мне более чем понятны. Я уже много лет не видел своих родных. Они живут далеко от Лондона. Кров со мной разделяет лишь господин Поэр. Бесспорно, я занимаю довольно высокое положение, но это не мешает мне чувствовать себя одиноким. Да, очень одиноким, — повторил я с грустной улыбкой. — Но разве у вас совсем не осталось родственников? Разве в Скарнси у вас нет друзей, к которым вы можете сходить в гости?

Девушка нахмурилась, теребя краешек рукава.

— Нет, сэр. Кроме матушки, у меня не было родных. И в городе нас, Фьютереров, не очень-то жаловали. Вы сами знаете, люди предпочитают держаться в стороне от женщин, которые умеют исцелять недуги. — В голосе Элис послышалась горечь. — К знахаркам вроде моей матери и бабушки люди приходят, лишь когда они больны. А избавившись от хворей, не слишком утруждают себя благодарностью. Как-то раз к моей бабушке явился судья Копингер. Он был тогда молод, и его мучили спазмы в кишках. Она вылечила его, однако после, встречаясь с ней на улицах, он ни разу не удосужился кивнуть ей. А после смерти моей матери он со спокойной совестью снес наш дом. Мне пришлось за бесценок распродать всю мебель, потому что негде было ее держать.

— Я вам очень сочувствую, Элис. Можете не сомневаться, подобному произволу землевладельцев вскоре придет конец.

— Так что мне не к кому и незачем ходить в Скарнси, — продолжала девушка. — Даже в дни отдыха я остаюсь здесь, пытаюсь читать медицинские книги брата Гая. Он помогает мне разобраться, что к чему.

— Ну, по крайней мере, один друг у вас есть.

— Да, брат Гай очень добрый человек, — кивнула Элис.

— Скажите, Элис, а вы слышали что-нибудь о девушке, которая работала в лазарете до вас? Если я не ошибаюсь, ее звали Орфан?

— Я слышала, что она сбежала, прихватив с собой церковные золотые чаши. Впрочем, я ее не обвиняю.

Я решил не сообщать Элис об опасениях госпожи Стамп; девушка и так пребывала в печальном настроении, и ни к чему было усугублять ее тревогу. Желание прижать Элис к груди и тем самым хоть на миг избавить нас обоих от гнетущего чувства одиночества овладело всем моим существом, однако усилием воли я подавил этот порыв.

— Вы ведь тоже можете покинуть монастырь, Элис, — неуверенно предположил я. — Однажды вы ведь уже оставили материнский дом и отправились в Эшер работать у аптекаря, не так ли?

— О, если бы только я знала, куда уйти! После того, что произошло в этом монастыре за последние десять дней, мне совершенно не хочется здесь оставаться! Большинство монахов исполнены похоти и злобы, и в их обрядах нет ни капли истинной любви к Богу. И я все время вспоминаю бедного Саймона. Он о чем-то хотел предупредить меня, но забрал свою тайну с собой в могилу.

— Да, я тоже постоянно вспоминаю его странные слова, — кивнул я и нагнулся к Элис. — Уверен, вам не стоит здесь оставаться. Я могу попытаться помочь вам, Элис. У меня есть связи и в Скарнси и в Лондоне.

Во взгляде девушки вспыхнула заинтересованность.

— Поверьте, я сознаю всю тяжесть вашего положения. Не сомневайтесь в искренности моего участия, Элис. Я вовсе не хочу, чтобы вы полагали, будто… — я запнулся, ощущая, как щеки мои залила краска, — будто я делаю вам одолжение. Но если вы согласны принять помощь от старого уродливого горбуна, я буду счастлив оказать ее вам.

Элис нахмурилась, а заинтересованное выражение, сверкнувшее в ее взгляде, стало более откровенным.

— Почему вы называете себя старым и уродливым, сэр?

— Мне скоро исполнится сорок, Элис, — пожал я плечами. — Так что у меня было время привыкнуть к тому, что все вокруг считают меня уродом.

— Но это не так, сэр, — с жаром возразила она. — Не далее как вчера брат Гай заметил, что ваше лицо являет собой редкое сочетание утонченности и печали.

— Надеюсь, брат Гай не разделяет порочных наклонностей брата Габриеля, — заметил я, иронически вскинув брови.

— Нет, что вы! Он совсем не такой! — воскликнула Элис с неожиданной горячностью. — Вам не следует оскорблять себя, сэр. В этом мире на долю каждого и без того приходится достаточно оскорблений.

— Да, вы правы, — пробормотал я с неловкой улыбкой.

Слова Элис подняли в душе моей целую бурю чувств, я был смущен и обрадован одновременно. Она не сводила с меня грустных понимающих глаз, и, не в силах совладать с собой, я протянул руку и коснулся ее руки. В следующее мгновение мы оба подскочили, потому что церковные колокола начали свой оглушительный бой. Рука моя упала на стол, и мы оба разразились нервным смехом. Тут дверь отворилась и вошел Марк. При его появлении Элис встала и поспешно отошла к посудному шкафу; я догадался, она не хотела, чтобы Марк видел ее заплаканное лицо.

— Простите, сэр, что я ходил так долго.

Марк обращался ко мне, но глаза его были устремлены на Элис.

— Я зашел в уборную, а потом задержался в палате, где лежат больные. Брат Гай сейчас там. Старый монах, кажется, очень плох.

— Брат Франциск? — спросила Элис, быстро повернувшись к нему. — Простите меня, господа, я должна идти.

Она проворно проскользнула мимо нас. Деревянные подметки ее башмаков застучали по коридору. Марк проводил девушку озабоченным взглядом.

— Похоже, сэр, Элис плакала. Вы не знаете, что произошло?

— Всему виной одиночество, Марк, — вздохнул я. — Идем, эти несносные колокола призывают нас на заупокойную службу.

Проходя через палату, мы увидели Элис и брата Гая, стоявших у постели старого монаха. Слепой брат Эндрю по обыкновению сидел в своем кресле, покачивая головой из стороны в сторону. Заслышав наши шаги, лекарь поднял голову и сообщил:

— Он уходит от нас. Скоро смерть посетит нашу обитель еще раз.

— Пришло его время, — неожиданно подал голос слепой монах. — Бедный Франциск, почти сто лет он наблюдал, как мир неуклонно катится к своему концу. Он видел приход Антихриста, предсказанный в Священном Писании. Богомерзкий Лютер и его пособник Кромвель явились в этот мир, дабы погубить его.

Я понял, что слепец не догадывается о моем присутствии. Брат Гай сделал шаг в его сторону, но я протянул руку, преграждая ему путь.

— Нет, брат, давайте послушаем.

— А, здесь есть кто-то еще? Какой-то гость? — спросил монах, обращая ко мне свои затянутые тусклой пленкой глаза. — Вы знали брата Франциска, сэр?

— Нет, брат. Я прибыл в монастырь совсем недавно.

— Франциск был посвящен в духовный сан еще во времена войны между Ланкастером и Йорком. Трудно представить, правда? Он рассказывал мне, что знавал одного старого монаха, который помнил еще пору до Великой Чумы. — По губам слепца скользнула легкая улыбка. — О, для монастыря Святого Доната то были дни процветания. В обители насчитывалось не менее сотни братьев. Знатные и образованные юноши стремились надеть сутану. А потом пришла чума. Тот старый монах рассказывал брату Франциску, что за неделю она забрала больше половины монахов. Пришлось даже перегородить трапезную на двое, потому что уцелевшим тяжело было смотреть на опустевшие столы. Да, тогда бедствие поразило весь мир, заставив людей вспомнить о близости конца. — Монах покачал головой. — А сейчас мир погряз в разврате и тщеславии. Скоро Христос явится вновь, дабы судить всех нас.

— Успокойтесь, брат, — встревоженно прошептал брат Гай. — Прошу вас, успокойтесь.

Я бросил взгляд на Элис; она опустила глаза. Умирающий монах лежал неподвижно, изборожденное морщинами лицо его уже несло на себе печать неземного покоя.

— Идем, Марк, — тихо сказал я. — Нам пора.

Закутавшись в плащи, мы вышли во двор и направились к церкви. Ночь стояла морозная, но безветренная, снег сверкал в лунном сиянии. Высокие окна церкви были освещены мягким светом свечей.

Войдя в церковь, я заметил, что ночью она выглядит иначе, чем при дневном свете. Своды ее тонули в темноте, и она казалась подобием огромной пещеры. Слабые отблески играли на покрытых росписью стенах. Лишь два островка света — один около алтарной перегородки на хорах, другой в боковой часовне — притягивали к себе взор. Догадавшись, что Синглтон, как мирянин, находится в менее возвышенном месте, я устремился к часовне, увлекая за собой Марка.

Открытый гроб стоял на столе. Его окружало девять или десять монахов, каждый держал в руке зажженную свечу. Эти фигуры в длинных темных одеяниях, с печальными и сосредоточенными лицами, выхваченными из темноты колеблющимся светом свечей, представляли собой таинственное, почти пугающее зрелище. Приблизившись, я узнал брата Ателстана; он торопливо опустил голову. Брат Джуд и брат Хью подвинулись, давая нам место у гроба.

Голова Синглтона была приставлена к туловищу и удерживалась в должном положении благодаря деревянной подставке. Глаза и рот его были закрыты, и если бы не багровая полоса на шее, могло бы показаться, что смерть его явилась результатом естественных причин. Я наклонился, чтобы лучше рассмотреть покойного, и тут же поспешно поднял голову, ибо запах тления, исходивший от тела, пересиливал даже распространяемый монахами запах затхлости. Синглтон был мертв уже целую неделю и теперь, извлеченный из склепа, стремительно разлагался. С важным видом кивнув монахам, я отошел от гроба на несколько шагов.

— Если хочешь, можешь остаться, а я иду спать, — шепотом сказал я Марку.

— Я тоже пойду, — ответил он. — Откровенно говоря, церемония не из приятных.

— Я хотел бы отдать последнюю дань Саймону Уэлплею. Но думаю, нас, мирян, не допустят к гробу послушника.

Марк кивнул, и мы двинулись к выходу. Из-за алтарной перегородки, где лежал усопший послушник, доносилось пение на латыни. Я узнал Псалом 94:

— Боже отмщений, Господи, Боже отмщений, яви Себя!

Несмотря на крайнюю усталость, я опять спал плохо. Спина моя мучительно ныла, и я лишь на короткое время впадал в тревожную дрему. Марк тоже спал беспокойно, беспрестанно стонал и бормотал. Лишь когда небо начало светлеть, я наконец забылся крепким сном, но уже через час меня разбудил Марк. Он был полностью одет.

— Господи Боже, — простонал я. — Что, уже пора вставать?

— Да, сэр, — ответил Марк. В тоне его по-прежнему ощущалась некая отчужденность.

Острая боль пронзила мою согбенную спину, когда я сел на кровати; я невольно поморщился.

— Что, сегодня утром ты не слышал никаких подозрительных звуков? — иронически осведомился я. Мне ничуть не хотелось подкусывать Марка, но непроницаемый вид, с которым он взял обыкновение говорить со мной, начинал меня раздражать.

— Честно говоря, всего несколько минут назад я слышал тот же самый звук, что и вчера, — холодно сказал Марк. — Сейчас он стих.

— Знаешь, я много думал над вчерашним рассказом брата Джерома. И вот что я тебе скажу. Мы не должны забывать, что имеем дело с безумцем. Скорее всего, сам он искренне верит в бредовые видения, о которых нам поведал. Именно поэтому слова его и звучат так убедительно.

Марк посмотрел мне прямо в глаза.

— Сэр, я далеко не уверен в том, что этот человек безумен. По-моему, душа его поражена великой скорбью, но рассудок остается ясным.

Возражения Марка расстроили меня; сам того не сознавая, я надеялся, что он убедит меня в справедливости моей догадки.

— Ну, так или иначе, все его россказни не имеют ношения к смерти Синглтона, — резко сказал я. — Возможно, вчера он пытался отвлечь наше внимание и скрыть то, что ему известно. А сейчас нам надо спешить. Дела не ждут.

— Да, сэр.

Пока я одевался и брился, Марк направился в кухню чтобы позаботиться о завтраке. Приближаясь к кухне по коридору, я услышал оживленные голоса — его и Элис.

— Лекарь не должен поручать вам такую тяжелую работу, — заявил Марк.

— Ничего, от работы я становлюсь сильнее, — возразила Элис. Я даже не представлял, что голос ее может звучать столь жизнерадостно. — Я хочу, чтобы руки у меня были такими же сильными и крепкими, как у мужчины.

— Но леди это вовсе ни к чему, — возразил Марк.

Ощутив уже знакомый укол ревности, я вошел в кухню, заранее предупредив о своем появлении покашливанием. Марк, сияя улыбкой, сидел за столом, а Элис расставляла на полках каменные урны, которые и в самом деле выглядели весьма увесистыми.

— Доброе утро, Элис. Марк, будь добр, отнеси эти письма аббату. И скажи, что документы о продаже земельных владений я пока оставлю у себя.

— Хорошо, сэр.

Марк вышел, оставив меня наедине с Элис, которая подала на стол хлеб и сыр. Сегодня утром настроение у нее, судя по всему, было куда лучше, чем минувшим вечером. О нашем вчерашнем разговоре она, казалось, забыла и довольно безразлично осведомилась о моем самочувствии. Вчерашние ее слова наполнили мое сердце теплом, и теперь ее спокойная вежливость невольно вызвала у меня приступ разочарования; впрочем, я был рад, что вчера вовремя отдернул руку. Позволь я только чувству одержать верх над разумом, это повлекло бы за собой ненужные осложнения.

В кухню вошел брат Гай.

— Старому брату Августу нужен горшок, Элис, — сказал он.

— Сейчас, — кивнула девушка, поклонилась и вышла из кухни.

Колокола начали свой пронзительный перезвон, который эхом отдавался у меня в мозгу.

— Похороны эмиссара Синглтона начнутся через полчаса, — сообщил брат Гай.

— Брат Гай, — произнес я, охваченный внезапной стеснительностью, — могу я посоветоваться с вами по медицинскому вопросу?

— Разумеется. Рад буду оказать вам любую по мощь в пределах своих возможностей.

— Меня замучили боли в спине. После того как мы проделали длительный путь верхом, направляясь сюда, спина не дает мне покоя. Болит вот здесь, между лопаток.

— Вы не будете возражать, если я осмотрю вас?

Я глубоко вздохнул. Мысль о том, что посторонний человек будет разглядывать мое уродство, пугала меня; но постоянная боль переполнила чашу моего терпения, и я опасался, что в ближайшие дни мне станет еще хуже.

— Да, конечно, — кивнул я и принялся расстегивать камзол.

Брат Гай подошел ко мне, и я ощутил, как холодные пальцы прикасаются к моим напряженным мускулам. Лекарь что-то пробормотал себе под нос.

— Ну, что скажете? — спросил я, не в силах скрыть беспокойства.

— Ваши мускулы излишне напряжены, и это вызывает спазмы. Что касается вашего спинного хребта, помимо врожденного изъяна, я не вижу других повреждений. Вам надо больше отдыхать, и тогда боль пройдет.

Он отошел на несколько шагов и, пока я одевался, не сводил с меня пристального, изучающего взгляда.

— Спина часто причиняет вам боль? — спросил он.

— Бывает, — коротко ответил я. — Увы, против этого нет никаких средств.

— Вы до крайности утомлены. Усталость всегда усугубляет недуги.

— С тех пор как я приехал сюда, я ни одной ночи толком не спал, — пробурчал я. — Заботы и думы не дают мне покоя. Но тут уж ничего не поделаешь.

Лекарь не сводил с моего лица больших карих глаз.

— А раньше, до приезда в монастырь, вы чувство вали себя лучше?

— Видите ли, в моем организме имеется избыток черной желчи. В последние месяцы я ощущал ее дополнительный прилив. Боюсь, жизненные мои соки отнюдь не пребывают в равновесии.

— Я полагаю, рассудок ваш изнемогает под гнетом неблагоприятных впечатлений, полученных в последнее время, — изрек брат Гай.

Несколько мгновений мы оба молчали.

— Я не могу избавиться от чувства, что это я виноват в смерти этого несчастного юноши, Саймона, — признался я наконец.

У меня не было ни малейшего желания открывать душу перед братом Гаем, но лекарь, по всей видимости, обладал способностью вызывать человека на откровенность.

— Если кто и виноват в смерти Саймона, то это я, — печально возразил он. — Мальчик был отравлен, когда находился в лазарете, на моем попечении.

— Этот случай испугал вас? — спросил я.

— Мне нечего бояться, — покачал он головой. — Зачем кому бы то ни было причинять мне вред? Я всего лишь старый мавр. — Он немного помолчал и добавил: — Идемте со мной, сэр. Я приготовлю настой, который облегчит ваши страдания и избавит вас от бессонницы. Фенхель, хмель и еще несколько лекарственных трав.

— Благодарю вас.

Вслед за братом Гаем я прошел в его кабинет и уселся за стол; лекарь быстро отобрал из нескольких склянок и пакетиков необходимые травы и поставил воду на огонь. Взгляд мой упал на висевшее на стене распятие, и я сразу вспомнил, как брат Гай истово молился, распростершись ниц.

— Вы привезли это распятие из вашей родной страны, брат Гай?

— Да, оно сопутствовало мне во всех моих скитаниях, — ответил он, осторожно высыпая в воду сушеные травы. — Когда настой будет готов, принимайте его понемногу. Если вы превысите дозу, вас целый день будет клонить в сон. Я очень признателен вам за то, что вы отнеслись ко мне с таким доверием, — произнес он после непродолжительного молчания.

— У меня нет оснований сомневаться в вашем врачебном искусстве, брат Гай, — заверил я и добавил: — Думаю, вчерашние мои слова вас огорчили. Я имею в виду наш разговор о тщетности заупокойных молитв.

— Что ж, я понимаю, почему вы так сказали, — произнес лекарь, склонив голову. — Согласно вашим убеждениям, Господь равнодушен к форме, в которую облекаются наши молитвы.

— Я уверен в том, что, думая о спасении души, нам следует уповать лишь на милосердие Господа. А разве вы придерживаетесь иного мнения? Прошу вас, забудьте на несколько минут, что перед вами королевский посланник. Давайте поговорим свободно и откровенно, как два истинных христианина, неравнодушных к вопросам веры.

— Вы хотите, чтобы я без обиняков открыл вам свое мнение? Я верно вас понял?

— Да, совершенно верно. Господи Всемилостивый, как воняет это снадобье.

— Ему надо немного покипеть. — Брат Гай скрестил руки на груди. — Я прекрасно понимаю, почему в Англии назрела необходимость в обновлении церковной жизни. Церковь и в самом деле переживала не лучшие дни, она все дальше отходила от своего истинного предназначения. Но думаю, положение можно было исправить менее жестокими мерами. Испания показывает нам достойный подражания пример. Сегодня тысячи испанских монахов отправились в Америку, дабы обратить в Христову веру проживающих там дикарей. Этих отважных людей не страшат ни опасности, ни лишения.

— Мне трудно представить, чтобы английские монахи взялись за выполнение подобной миссии.

— Мне тоже. Но так или иначе, Испания доказала нам, что обновление католической веры возможно.

— И в награду получила от Папы инквизицию.

— Боюсь, то, что происходит сейчас в Англии, следует называть не реформой, а уничтожением.

— Пусть даже так. Но я не вижу большой беды в том, чтобы уничтожить власть Папы и искоренить в умах ложные представления о чистилище.

— Кстати, королевские догматы веры допускают существование чистилища.

— Лишь допускают, но не утверждают. Лично я уверен в том, что чистилище — это выдумка церковников. Повторяю, после того как мы покидаем этот бренный мир, нам остается уповать лишь на милосердие Господа. Молитвы тех, кто остался на земле, не помогут спасению душ усопших.

— Но, сэр, как в таком случае человек может способствовать спасению собственной души?

— Путь лишь один — нерушимая вера.

— И благие дела?

— Для истинного христианина вера неотрывна от благих дел.

— Однако Мартин Лютер утверждает, что спасение души вообще не имеет отношения к вере. По его мнению, еще при рождении человека Господь предопределяет, будет ли его душа спасена или проклята. Подобное убеждение представляется мне несправедливым и жестоким.

— Да, именно так Лютер толкует учение святого Павла. Я полагаю подобное толкование неверным и уверен, со мной согласятся многие сторонники реформы.

— Но если позволить всем и каждому читать Библию и объяснять ее на свой лад, не приумножатся ли ложные толкования многократно? Не ввергнемся ли мы в пучину Хаоса, подобно нечестивому Вавилону?

— Господь наставит нас на истинный путь.

Брат Гай встал и повернулся ко мне. Взгляд его темных глаз был исполнен грусти или, может быть, отчаяния. Я не мог понять, что происходит у него на душе, ибо брат Гай был не из тех людей, кого можно читать как открытую книгу.

— Значит, вы хотите изменить все установления церкви?

— Да, именно этого мы добиваемся, — кивнул я. — Скажите, брат, вы действительно верите, подобно старому брату Полу, что мир катится к своему концу и день Страшного Суда уже недалек?

— Это убеждение является основополагающим для христианской церкви.

— Но разве это возможно? — вопросил я, подавшись вперед. — Неужели мир, созданный по воле Господа, будет уничтожен?

— В этом мире католическая церковь нередко оставалась единственным источником света, — заявил брат Гай, в волнении сцепив свои длинные пальцы. — Ее доктрины и обряды превращают разобщенных людей в человечество, которое следует по пути, указанному Христом. Церковь поможет каждому из нас ощутить свое единство со всеми христианами — живыми и мертвыми. Церковные догматы побуждают человека творить добрые дела, ибо Христос знал — все мы нуждаемся в побуждении. Но согласно вашим убеждениям каждый человек должен искать спасения в одиночку в одиночку молиться и толковать Библию. Значит, человечеству придется забыть о единении и милосердии.

Я вспомнил свое безрадостное детство, жирного пьяного монаха, заявившего, что я недостоин принять духовный сан.

— В юные мои годы церковь не проявила ко мне милосердия, — с горечью бросил я. — И тогда я стал искать Бога в собственном сердце.

— И нашли?

— Да. Однажды Он снизошел ко мне.

Печальная улыбка тронула губы монаха.

— Подумайте только, до недавней поры человек, скажем, из Гранады или же из любого другого отдаленного уголка Европы мог приехать в Англию, зайти в церковь и немедленно ощутить себя дома, услышать знакомые с детства слова латинской мессы. А после того как исчезнет эта великая связь, объединяющая страны, кто обуздает притязания земных властителей, кто положит конец вражде между государствами? А что станется с людьми, подобными мне, заброшенными волею судеб в чужую страну? Иногда, когда я прихожу в Скарнси, дети бегут за мной с криками и бросают в меня всякий хлам. Возможно, когда духовный сан не будет более защищать меня, в мою голову полетят камни.

— Вы весьма низкого мнения об Англии и ее жителях, — заметил я.

— Я просто пытаюсь трезво оценить состояние со временных умов и душ. И я вижу, к чему все идет. Вы, реформаторы, выступаете против чистилища, заупокойных служб, святых мощей — то есть всего того, без чего нет и не может быть монастырей. И недалек тот день, когда все монастыри исчезнут. Я отдаю себе в этом отчет.

— Но вам хотелось бы предотвратить подобное развитие событий? — спросил я, устремив на брата Гая пристальный взгляд.

— Это не в моих силах. Решение принято, и мне не изменить его. Но я боюсь, с исчезновением церкви, связующей нас воедино, на этой земле пошатнется и вера в Господа. И, увы, неизбежно настанет пора, когда люди будут поклоняться лишь золотому тельцу. И еще, конечно, государственной власти.

— А разве преданность своему государству и королю — не долг всякого истинного христианина?

Брат Гай снял с огня настой, прошептал короткую молитву и вылил темную жидкость в стеклянную бутылочку. Затем он вновь повернулся ко мне.

— К сожалению, преданность своему государству и своей нации нередко оборачивается ненавистью ко всем прочим государствам и нациям, — с горечью произнес он.

— Вы глубоко ошибаетесь, полагая, что мы, реформаторы, стремимся к разобщению наций. Наша цель — благоденствие всех христиан.

— Я верю в искренность ваших намерений, но боюсь, цели, о которой вы говорите, не суждено осуществиться. Таково мое мнение как истинного христианина, неравнодушного к вопросам веры.

Он вручил мне бутылочку вместе с мерной ложкой и добавил:

— Прошу, примите это.

Я попробовал настой и невольно сморщился, ибо вкус его оказался столь же отвратительным, как и запах. Гудение колоколов, сопровождавшее весь наш разговор, становилось все громче. Церковные часы пробили восемь.

— Пора идти, — сказал брат Гай. — Скоро начнется погребальная церемония.

Я опустил бутылочку в карман камзола и вслед за братом Гаем вышел в коридор. Глядя на его тонзуру, обрамленную густыми, черными как смоль волосами, я размышлял о том, что в одном он прав несомненно: после упразднения монастырей испанскому мавру будет нечего делать в Англии. Даже исходящий от него приятный запах кажется чужеродным на фоне распространяемого местными жителями зловония. Ему придется просить разрешения уехать за границу, дабы поступить в испанский или французский монастырь. И вполне вероятно, в подобном разрешении ему будет отказано, ведь эти страны ныне являются нашими врагами. Бесспорно, если монастырь в Скарнси прекратит свое существование, положение брата Гая будет более отчаянным, чем положение любого другого монаха.

ГЛАВА 18

Возглавляемая аббатом процессия монахов направлялась в церковь. Брат Гай, увидев их, поспешно покинул мое общество, чтобы присоединиться к своим собратьям. Немного поодаль, пытаясь догнать остальных, быстрым шагом шли двое, в которых я узнал приора Мортимуса и брата Эдвига. Они пересекали монастырский двор со стороны дома казначея. Пока я наблюдал за ними, мне почему-то вспомнилось замечание Гудхэпса о том, что они управляли всеми делами в монастыре. Однако несмотря на общность взятой ими на себя ответственности, я, сколько ни тщился, не мог обнаружить между ними никаких признаков дружеской привязанности. Напротив, все говорило о ее отсутствии. Приор шел довольно быстрой походкой, вздымая ногами глубокий снег, а низкорослый казначей, чтобы поспеть за ним, почти бежал. Ко мне подошел Марк в сопровождении старика Гудхэпса. Поглядывая на серое небо, доктор взволнованным голосом произнес:

— Доброе утро, господин Шардлейк. Как по-вашему, будет сегодня снег? После службы мне хотелось бы сразу отправиться в путь.

— Единственное, что могу вам сказать, это то, что дорога в Скарнси вполне приличная. На этот счет можете не волноваться. А теперь нам пора. Боюсь, как бы нам не опоздать.

К тому времени как мы пришли в храм, монахи уже заняли свои места на хорах, о чем свидетельствовал доносившийся оттуда шорох вперемешку с легким покашливанием. Один гроб, в котором находилось тело Синглтона, был по-прежнему открыт и стоял на нескольких стульях с нашей стороны крестной перегородки. Другой располагался чуть дальше от нас, в нем покоилось окруженное горящими свечами тело Саймона Уэлплея. Рядом с гробом Синглтона, но не слишком близко к нему, ибо от него изрядно разило запахом разложения, нас поджидал аббат.

— Пока длится поминальная служба, можете посидеть возле покойного, — серьезным тоном произнес он, — а сразу по ее окончании начнете вынос тела. Вам поможет приор Мортимус. Если… — Замявшись, он поглядел на мой горб. — Если, конечно, вы в состоянии принять на плечи такую ношу.

— Вполне, — отрезал я, в глубине души съежившись от одной только мысли, что мне придется это делать.

— А я не в состоянии, — протрубил Гудхэпс, — у меня больное плечо. Мне вообще не следовало бы неделю вставать с постели.

— Ладно, ладно, доктор Гудхэпс, — усталым тоном оборвал его аббат, — я подыщу кого-нибудь из монахов на место четвертого носильщика.

Тогда в первый и в последний раз я обменялся с аббатом сочувствующим взглядом поверх головы этого старца, после чего Фабиан кивнул и исчез за крестной перегородкой, а мы заняли свои места у гроба Синглтона. Гудхэпс, прокашлявшись, уткнулся в носовой платок.

Служба началась. Помнится, в то утро, пока я сидел у гроба смердящего мертвеца, меня захватила чарующая полифония звуков, и я почувствовал, что она оказывает на меня действие, которое было сродни колыбельной. Псалмы и положенные на музыку латинские тесты из книги Иова задели некую чувствительную струнку моей души.

«И ты говоришь: „что знает Бог? может ли Он судить сквозь мрак? Облака — завеса Его, так что Он не видит, а ходит только по небесному кругу“».[9]

«Здесь слишком густые облака, — подумал я. — В этом месте я по-прежнему пребываю словно во мраке». Пораженный этой внезапно открывшейся мне истиной, я невольно содрогнулся. «Этого не должно быть», — твердо приказал я себе, призвав былую решимость, которая с некоторых пор покинула меня. Вдруг меня кое-что осенило — то, чего я никогда прежде не брал в расчет, хотя давно следовало бы это сделать. Марк с доктором Гудхэпсом сидели напротив меня; старик все так же хлюпал носом в свой носовой платок, а мой молодой помощник в задумчивости глядел невидящим взором в пустоту.

— Послушай, — подтолкнув Марка локтем, шепотом сказал я. — Сегодня утром Элис была в лазарете?

Он перевел свой взгляд на меня.

— Думаю, что да.

— Отлично. — Обернувшись к Гудхэпсу, я добавил: — Мне бы хотелось прежде, чем вы отправитесь в путь, вместе с вами туда наведаться.

Страницы: «« « ... 1011121314151617 » ... »»