Горбун лорда Кромвеля Сэнсом Кристофер

ГЛАВА 32

Дважды за эту долгую холодную ночь я слышал далекие крики. По всей очевидности, кто-то искал либо Эдвига, либо меня с Марком. Не знаю, каким чудом мне удалось уснуть, однако я точно помню, что во сне мне привиделся Джером. Сотрясаясь от маниакального смеха, он склонился над моим связанным телом. От этого кошмара я тотчас проснулся и обнаружил, что по-прежнему лежу в кромешной тьме буфета и что в мои кисти больно впились самодельные веревки.

Я провел еще несколько часов без сна, прежде чем услышал чьи-то шаги в комнате. Собрав все свои силы, я ударил ногой в дверцу шкафа, и та, к моей радости, сразу распахнулась. Сморщившись от яркого света, ибо день уже был в разгаре, я уставился на брата Гая, который в свою очередь глядел на меня с неподдельным удивлением. Губы его невольно открылись, обнажив полный рот зубов, чем мог похвастаться далеко не каждый человек в его возрасте. Как ни странно, именно эта мысль, не имеющая никакого отношения к делу, пришла мне на ум в тот первый миг, когда я его увидел.

Он развязал меня и помог подняться на ноги, предупредив предварительно, чтобы я не делал быстрых и резких движений, ибо они могут повредить мою занемевшую спину. Потом проводил меня в мою комнату и усадил у огня — за ночь я продрог до самых костей. Я поведал ему обо всем, что произошло со мной накануне вечером. Когда брат Гай узнал, что убийцей Синглтона оказалась Элис, он тяжело опустился на кровать, издав тяжкий стон.

— Ведь я же сам рассказал ей о том потайном коридоре! Еще в первые дни ее появления у нас. Мне хотелось завести с ней разговор, потому что у нее был такой жалкий, такой растерянный вид. Казалось, будто у нее на всем белом свете нет ни одной родной души. Теперь мне об этом даже страшно вспомнить! Как я мог позволить ей заботиться о больных?

— Однако должен вам заметить, что корите вы себя совершенно зря. Потому что она ни для кого не представляла опасности, кроме Синглтона. Брат Гай, а где Эдвиг? Все еще на свободе?

— Он исчез так же бесследно, как Джером. Не исключено, что ему удалось сбежать. Когда прошлой ночью поднялась суматоха, Багги ненадолго отлучился со своего поста. К тому же казначей вполне мог уйти с другой стороны, по болоту. Одного не могу взять в толк: почему вы так настаивали на его аресте? Вам доводилось слышать слова и похуже тех, что говорил вчера Эдвиг.

— Он убил Габриеля. И Саймона. Полагаю, что и Орфан тоже. А на незаконных сделках сколотил себе целое состояние. Можно сказать, украл золото у монастыря.

От этого известия монах впал в оцепенение. Потом он опустил голову и, закрыв лицо руками, с горечью произнес:

— О Господи Иисусе, до чего докатилась эта обитель, коль стала пристанищем двух убийц?

— В любое иное время Элис никогда бы не совершила подобного преступления. Равно как не стал бы на эту тропу и Эдвиг, будь он уверен в своем завтрашнем дне. Поэтому на вашем месте я поставил бы вопрос иначе. До чего докатилась наша Англия? И во что превратился я сам, будучи ее частицей?

— После того как вы вчера приказали арестовать Эдвига, с аббатом Фабианом что-то произошло. Он как будто впал в забытье и стал просто невменяем. Словно совсем разучился говорить. Сидит у себя в келье и глядит в одну точку.

— Да, — тяжело вздохнул я. — Ему оказалось не под силу вынести то, что здесь произошло. Брат Эдвиг у него за спиной пользовался монастырской печатью и скреплял ею документы, связанные с продажей земли. При этом своих покупателей он клятвенно просил не разглашать тайны сделки. Должно быть, те искренне верили, что аббат полностью о ней осведомлен. — Я сделал над собой усилие, чтобы подняться. — Брат Гай, вы должны мне помочь. Мне нужно дойти до задних ворот монастыря. Хочу убедиться, что Элис с Марком благополучно миновали болото.

Поначалу он выразил сомнение относительно того, что я смогу совершить подобное путешествие, однако я настоял на своем решении, и ему пришлось помочь мне встать на ноги. Я взял свою трость, и мы вышли на двор. Над нами раскинулось серое пасмурное небо, воздух дышал сыростью и теплом. Внешний вид монастыря совершенно переменился, кругом виднелись лужи и кучи грязи, которые вчера еще были сугробами.

Повсюду бродили туда-сюда люди. Увидев, что я, прихрамывая, вышел во двор, многие из них остановились и в недоумении уставились на меня. Первым ко мне бросился приор:

— Сэр! А мы уж думали, что вас постигла участь Синглтона. Куда подевался ваш помощник?

Меня обступили изумленные монахи и служки, и мне пришлось еще раз повторить историю, которую я только что в подробностях изложил брату Гаю. Потом я приказал приору Мортимусу послать за Копингером и, если выяснится, что Эдвиг в самом деле сбежал, попросить судью, чтобы он поднимал всю округу на поиски монаха.

Сам не знаю, как мне удалось одолеть расстояние, отделявшее монастырь от болота. Не будь со мной брата Гая, поддерживавшего меня за спину, которая после проведенной в буфете ночи нещадно болела, одному совершить такой подвиг мне было бы не под силу. Однако с его помощью я все же добрался до задних ворот и вышел наружу.

К моему крайнему изумлению, передо мной раскинулся вид на огромное озеро, простиравшееся на добрых полмили в ширину. Болота как такового не было, только ленточка быстрого течения выдавала речку, прорезавшую себе путь посреди этого обширного водного пространства, которое начиналось прямо у наших ног. Глубина его была невелика, не более фута выше уровня грязи, потому что из-под воды по-прежнему торчали колышущиеся на легком ветру камыши, но вся земля под водой превратилась в вязкую жижу.

— Гляньте сюда! — сказал брат Гай.

Он указал мне на человеческие следы, которые отпечатались в грязи у самых ворот. Одни из них были маленькими, другие — побольше, и те и другие вели к берегу, который ныне покрылся водой.

— О Боже! — воскликнул он. — Они отправились на болото!

— Вряд ли им удалось одолеть и сотню ярдов, — с ужасом подхватил я. — В особенности если учесть, что прошлой ночью был густой туман и все было покрыто водой.

— А это что? Вон там? — Брат Гай указал на какой-то плавающий неподалеку от нас предмет.

— Это светильник! Один из тех маленьких подсвечников, что стояли в лазарете. Должно быть, они прихватили его с собой. О Боже!

Стоило мне представить, что Марк и Элис, утратив твердую почву под ногами, ушли под воду и лежат где-то посреди раскинувшейся передо мной затопленной трясины, как я почувствовал, что больше не в силах без посторонней помощи держаться на ногах, и был вынужден схватиться за брата Гая. Монах помог мне опуститься на землю, и я продолжал сидеть на ней, тяжело дыша, до тех пор пока мои чувства не пришли в нормальное состояние. Когда я поднял глаза, то увидел, что брат Гай, скрестив ладони на груди и не сводя с плавающего на поверхности воды подсвечника, читает какую-то молитву на латыни.

Брат Гай проводил меня обратно в лазарет, потом настоял на том, чтобы я отдохнул и поел. После этого он еще долго ухаживал за мной, не отходя от меня ни на шаг. Подкрепившись, я почувствовал себя немного лучше, хотя сердце мое оставалось по-прежнему мертвым, словно камень. Я продолжал перебирать в памяти картины недавнего прошлого. Вспоминал о том, как мы с Марком обменивались шутками по дороге в монастырь, как вели спор у нас в комнате, как он обнимал Элис на кухне. Только теперь, когда его не стало, я сполна ощутил, насколько тяжела оказалась для меня эта утрата.

— Судя по следам, через задние ворота проходили только двое, — спустя некоторое время произнес брат Гай. — По всей вероятности, брат Эдвиг ушел другим путем.

— Да, пожалуй, — с горечью в голосе согласился я. — Может статься, что ему удалось ускользнуть через передние ворота, воспользовавшись случаем, когда Багги отлучился. — Меня одолело такое негодование, что я невольно сжал руки в кулаки. — Но я его все равно найду. Из-под земли достану. Пусть даже на это уйдет вся моя оставшаяся жизнь.

Раздался стук в дверь, и на пороге появился мрачный, как туча, приор Мортимус.

— Вы уже послали за Копингером? — осведомился я у него.

— Да, он скоро прибудет. Видите ли, сэр, мы нашли…

— Эдвига?

— Нет, Джерома. Он в храме. Хорошо было бы, если бы вы пошли и посмотрели на него сами.

— Но вы не сможете туда дойти, — воспротивился брат Гай, однако я отмахнулся и взялся за трость.

Я последовал за приором к храму, у входа в который собралась толпа. Некоторые из монахов, очевидно по приказу приора, стояли у дверей и следили, чтобы никто не мог в них войти. Протиснувшись через толпу, Мортимус первым проник в храм, а вслед за ним — я.

Внутри царила тишина, которую нарушали лишь звуки капели и чей-то тихий плач или, вернее сказать, жалкое причитание. Вслед за приором Мортимусом я прошествовал вдоль пустого, освещенного свечами нефа и остановился у одной из ниш, в которой некогда находилась церковная реликвия — рука Раскаявшегося Вора. На полу валялась гора костылей и подпорок. Лишь теперь я впервые заметил, что камень был пустотелым и в пространстве под ним вполне мог поместиться взрослый мужчина. Сидя на корточках и держа что-то в руках, внизу притулился Джером. Его белое облачение было грязным и рваным. Он издавал жалобный вой, и от него исходил ужасный запах.

— Я нашел его полчаса назад, — сказал приор. — Он заполз туда и снаружи прикрыл себя костылями.

— Когда я сегодня осматривал храм, то случайно вдруг вспомнил об этом месте.

— Что это у него в руках? Уж не…

— Да, — кивнул приор. — Мощи Раскаявшегося Вора.

Опустившись на колени перед Джеромом, я ощутил, как острая боль пронзила мои суставы. Теперь я видел, что картезианец держит в руках квадратный ларец, инкрустированный драгоценными камнями, которые переливаются разными цветами при свете свечей. В ларце лежал какой-то темный предмет.

— Брат, — мягко спросил я, — это ты взял реликвию?

Впервые за все время моего общения с этим человеком он ответил мне спокойно:

— Да. Она слишком дорога нам. Дорога для нашей Церкви. Она исцелила многих людей.

— Значит, ты взял ее, воспользовавшись всеобщим замешательством, которое последовало после убийства Синглтона?

— Я спрятал ее здесь, чтобы спасти. Чтобы спасти, — повторил он, сжав ее еще крепче. — Я знаю, что сделает с ней Кромвель. Он уничтожит эту святыню. Уничтожит то, что Господь послал нам в знак своего прощения. Когда меня посадили под замок, я испугался, что вы ее найдете, и решил, что мне нужно во что бы то ни стало ее спасти. Теперь она потеряна. Потеряна навсегда. Я не могу больше сопротивляться. У меня больше нет сил, — с грустью закончил он.

Потом тряхнул головой и уставился невидящим взором в пустоту.

Протянув вперед руку, Мортимус коснулся плеча Джерома:

— Ну, давай, Джером, выходи. Все уже позади. Выбирайся и следуй за мной.

К моему изумлению, картезианец не стал сопротивляться. Превозмогая боль, он выкарабкался из ниши, волоча за собой костыль, и прежде, чем аккуратно поставить ларец на пол, прикоснулся к нему губами.

— Я отведу его обратно в келью, — сказал приор.

— Да, будьте так любезны, — кивнул я.

Не глядя ни на меня, ни на столь почитаемую им церковную реликвию, Джером, с трудом ковыляя, покорно пошел за приором Мортимусом вдоль нефа. Я проводил его взглядом. Если бы в свое время картезианец вместо того, чтобы играть со мной в свои игры, рассказал мне, что видел Элис в камере Марка Смитона накануне его смерти, я бы давно ее арестовал. А после раскрытия убийства Синглтона я быстрее бы вывел на чистую воду Эдвига. Тогда бы Марк остался жив и не пришлось бы погибнуть Габриелю. Между тем я почему-то не испытывал по отношению к Джерому никакого гнева. Очевидно, все мои чувства уже истощились.

Преклонив колени, я стал разглядывать лежащий на полу ларец с реликвией. Он был щедро декорирован золотом и драгоценными камнями. Я еще никогда в жизни не встречал таких больших изумрудов. Сквозь стекло я увидел лежащую на подушечке из пурпурного бархата кисть, которая с помощью гвоздя с большой головкой была прикреплена к куску старого, почерневшего от времени дерева. Рука была такой же коричневой, какой становится мумия, меж тем по всем признакам она сохранила вид человеческой конечности, и на пальцах можно было даже разглядеть мозоли. Неужели это в самом деле рука раскаявшегося вора, который был распят на кресте рядом с Иисусом и перед смертью принял его как своего Спасителя? Я прикоснулся к стеклу, на мгновение предавшись безумной надежде на то, что у меня исчезнет горб, уйдут боли в суставах и я стану таким же нормальным мужчиной, каким был бедняга Марк, которому я всегда завидовал. Однако ничего подобного не произошло, раздался лишь щелчок моего ногтя о стекло шкатулки.

Вдруг краем глаза я увидел, как в воздухе мелькнуло что-то маленькое и яркое, как золото, после чего это что-то звонко лязгнуло и завертелось на плиточном полу в двух футах от меня. Это оказался нобль, бывшая ныне в ходу золотая монета. Когда она перестала крутиться, я пригляделся и увидел, что с пола на меня взирает голова короля Генриха.

Я посмотрел вверх и увидел, что нахожусь прямо под колоколами, а надо мной свисают хитросплетения веревок и блоков, которые во время минувшей вечерней трапезы стали предметом недобрых шуток над Эдвигом. Но чего-то среди них все-таки не хватало. И я понял чего: люльки-корзинки. Очевидно, ее подняли на колокольню.

— Он там! — выдохнул я.

Так вот, значит, где он прятал золото! В этой самой корзине! Мне уже давно надо было внимательно исследовать ее содержимое. Посмотреть на то, что кроется под тряпками, еще тогда, когда я поднимался на башню вместе с Мортимусом. Пожалуй, лучшее место для тайника придумать было трудно. Теперь понятно, почему Эдвиг приостановил ремонтные работы.

Когда я взбирался по винтовой лестнице на колокольную башню вместе с приором Мортимусом, от страха у меня тряслись поджилки. Однако на этот раз я был движим жестокой и непоколебимой яростью, и это давало мне силу превозмочь вопиющую боль, исходящую от всех членов моего тела. Как выяснилось, чувства не покинули мое тело, а всего лишь на время притаились. Ибо ныне я исполнился столь невероятным гневом, какого не знал никогда прежде.

Пустая корзина валялась на боку на том месте, на котором я ожидал ее увидеть. Рядом с ней на полу лежали две золотые монеты. В комнате никого не было. Я посмотрел на ведущие к колоколу ступеньки и обнаружил на них еще несколько таких же монет. Мне стало ясно, что тот, кто находился наверху, наверняка слышал, как я взбирался сюда по лестнице. Неужели он засел в самой колокольне?

Предваряя свой путь тростью, я принялся осторожно подниматься по ступенькам. Повернув ручку двери, я быстро отступил назад и при помощи той же трости толкнул ее вперед. И надо сказать, в своей предосторожности оказался совершенно прав, ибо находившийся по другую сторону человек тотчас швырнул в то место, где только что стоял я, потухший деревянный факел. Тот ударился о мою трость, не причинив ни ей, ни мне никакого вреда. В этот миг мой взор уперся в красное и ожесточенное лицо казначея, смотревшего на меня совершенно дикими глазами.

— Все кончено, брат Эдвиг, — сказал я. — Я знаю о вашем намерении бежать на корабле во Францию. Именем короля вы арестованы как вор и убийца!

Он отшатнулся, и я услышал его быстро удаляющиеся шаги, которые громко разносились по дощатому полу и сопровождались странным металлическим лязгом. Это меня несколько насторожило.

— Все кончено, — громко повторил я. — Отсюда нет другого выхода.

Я одолел последнюю ступеньку и заглянул внутрь, пытаясь отыскать его глазами, но с того места, где я стоял, удалось разглядеть только половицы и огромные колокола за ограждением. На полу лежала еще одна горстка золотых монет.

Я понял, что положение безвыходное. Он не мог уйти отсюда, не миновав меня. Однако я тоже оказался в ловушке. Если бы я вздумал спускаться по винтовой лестнице вниз, то стал бы легкой добычей для человека, которого некогда принял за обыкновенного чиновника, трясущегося над каждым пенни. Но я ошибся, ибо на самом деле этот тип оказался способен на нечто большее. Размахивая перед собой тростью, я стал продвигаться в глубь комнаты.

Эдвиг находился на другой ее стороне. Когда я вошел, он сделал шаг вперед, и я заметил, что у него с плеч свисает веревка, к каждому концу которой привязаны кожаные походные корзины. Это они издавали металлический лязг, когда он двигался. Тяжело дыша, Эдвиг размахивал перед собой дубинкой, которую так крепко держал в правой руке, что костяшки пальцев побелели.

— Что вы задумали, брат? — обратился я к нему. — Прихватить денежки и сбежать во Францию, чтобы зажить новой жизнью?

Я сделал еще один шаг ему навстречу, пытаясь отвлечь его внимание, однако он держал ухо востро и продолжал угрожать мне своей деревяшкой.

— Н-н-нет! — Он стоял на прежнем месте и выкрикивал каждое слово, как ребенок, которого незаслуженно в чем-то обвинили. — Нет! Это назначенная мною цена за то, чтобы попасть на небеса!

— Что?

— Она все время отказывала мне, пока в меня не вселился Дьявол. Это он во всем виноват! Он наполнил мою душу гневом. И я ее убил! Вы даже представить себе не можете, до чего просто убить человека. — Он залился диким смехом. — Ребенком я столько раз видел, как убивают людей. Это открыло во мне двери Дьяволу. Тому, кто наполняет разум жаждой к-к-крови!

Его лицо стало темно-красным, а вены на шее вздулись. Потеряв над собой всякую власть, он перешел на истошный визг. Единственное, что могло отвлечь его внимание, был звон колоколов, но для этого я должен был как-то исхитриться к ним приблизиться.

— Вряд ли вам удастся убедить в этом судей, — выкрикнул я.

— В гробу я видал ваших судей! — Как только его голос сорвался на крик, заикание тотчас исчезло — Римский Папа, которого Бог поставил первосвященником на земле, разрешил приобретать искупление грехов за деньги. Как я уже говорил вам, Господь просчитывает наши души. Так сказать, сравнивает соотношение между дебетом и кредитом. Мой дар Ему столь велик, что Он непременно сделает меня своей правой рукой. Я преподнесу Франции сумму, которая будет исчисляться почти в тысячу фунтов стерлингов. Тысячу фунтов стерлингов, которые я с таким трудом сумел урвать из рук вашего еретика-короля. Это огромная заслуга в глазах Господа. — Он сверкнул на меня яростным взглядом. — И вы меня не остановите!

— Вы, очевидно, также полагаете, что это искупит ваш грех перед Саймоном и Габриелем?

Он направил в мою сторону острие факела.

— Уэлплей догадался, что я сделал с девчонкой. Рано или поздно он рассказал бы об этом вам. Поэтому ему пришлось умереть. Мне нужно было доделать работу до конца. А участь Габриеля должна была постичь вас, будьте вы трижды прокляты. Бог заставит вас за это ответить!

— Вы ненормальный! — крикнул я. — Ваше место в приюте для умалишенных. Там вы будете живым образчиком того, до чего доводит всякое извращение религии.

Едва я произнес эти слова, как Эдвиг схватил обеими руками дубинку и, исторгнув нечеловеческий крик, бросился на меня. Не будь у него за плечами тяжелой ноши, он, по всей вероятности, одолел бы меня сразу, но я умудрился отскочить в сторону. Потом он развернулся и повторил нападение. На сей раз я успел замахнуться тростью, но он своей дубинкой выбил ее у меня из рук, и она упала на пол. Теперь Эдвиг находился между мной и дверью. Угрожающе размахивая своей деревяшкой, он медленно надвигался на меня, а я отступал к ограждающим колокол низким перилам. Эдвиг как будто вновь обрел свое былое хладнокровие, я видел его черные зловещие глаза, которые с тщательностью счетовода оценивали расстояние между нами и высоту ограждения.

— Куда подевался ваш мальчишка? — со злобной усмешкой осведомился он. — Почему не защищает вас сегодня?

Он налетел на меня и с силой огрел по руке, которую я едва успел поднять, пытаясь защититься. После чего он нанес мне сокрушительный удар в грудь, так что я упал назад и перевалился через перила.

До сих пор я вновь и вновь переживаю это падение в своих кошмарных снах. До сих пор отчетливо помню, как перевернулся в воздухе, пытаясь ухватиться за него руками. Помню ликующий крик брата Эдвига, звенящий у меня в ушах, и то, как мои руки ощутили под собой что-то твердое — как выяснилось позже, это был колокол — и как я буквально впился в его металлическую, украшенную орнаментом боковую поверхность ногтями, и это на какое-то время приостановило мое падение. Но ненадолго, ибо мои вспотевшие от ужаса руки начали скользить и я вновь устремился вниз.

Внезапно я почувствовал, как мои ноги во что-то уперлись. Я всем телом прильнул к колоколу и каким-то образом умудрился обхватить его, так что мои руки коснулись друг друга пальцами. Когда я взглянул вниз, то обнаружил, что стою на металлическом диске, прикрепленном к старому испанскому колоколу. Это зрелище повергло меня в еще большее отчаяние, и я что было сил приник к спасительному предмету.

Однако под действием моего веса колокол пришел в движение и, раскачиваясь из стороны в сторону, в конце концов ударился о соседний колокол, издав при этом оглушительный гул, который эхом прокатился по всей колокольне. Во время их столкновения я едва удержался, чтобы не сорваться вниз. Когда же колокол двинулся в обратном направлении, я прилип к нему крепче прежнего. Краем глаза я заметил, что Эдвиг, сняв с себя корзину, собирает с пола рассыпанные монеты и время от времени бросает на меня злорадные взгляды. Он знал, что долго в таком положении я продержаться не смогу. Далеко внизу слышались голоса; по всей очевидности, люди, толпившиеся за дверью в церковь, ввалились внутрь, неожиданно услышав бой колоколов. Я не мог решиться посмотреть вниз. Колокол в очередной раз задел своего соседа, наполнив воздух мощным громом, и я испугался, что у меня лопнут барабанные перепонки. На сей раз удар оказался чересчур сильным, колокол затрясся, и я почувствовал, как мои ладони начали скользить, удаляясь друг от друга.

В этот миг я сделал самый отчаянный шаг в своей жизни. У меня была всего одна попытка, ибо я знал, что в противном случае мне грозит верная гибель. Единым махом я развел руки в стороны, перевернулся в воздухе и, упираясь ногами в площадку, которая послужила мне опорой для толчка, метнулся в сторону оградительных перил, всей душой устремившись к Господу и воззвав к Нему, возможно, в последний раз в своей земной жизни.

Ударившись о перила грудью, я ощутил, что из нее вышел весь воздух, а тело пронзила сильная дрожь. Вцепившись руками в ограждение, я изо всех сил рванулся вперед и каким-то чудом умудрился его преодолеть, ибо в следующий миг я уже лежал на полу, испытывая неимоверную боль в предплечьях и спине. По другую сторону комнаты на коленях стоял Эдвиг, сжимая в руке горсть монет и сверля меня исполненным ярости взглядом. А колокола продолжали бить, оглушая нас звоном, от которого под нами сотрясались доски.

В мгновение ока казначей вскочил на ноги и, прихватив корзины, ринулся к двери. Я рванулся к нему и что было сил вцепился ему в глаза. Он отшвырнул меня в сторону, однако из-за тяжелых сумок потерял равновесие и, пошатнувшись, отпрянул назад так, что уперся спиной в перила аккурат на том самом месте, на котором в свою роковую минуту стоял я. При этом поклажа соскользнула с его плеч за оградительную решетку. Исторгнув дикий рев, он быстро развернулся и успел поймать рукой веревку, которой были привязаны друг к другу кожаные корзинки. Поначалу ему удавалось их удержать, но в следующий миг они потянули его вниз. Когда же он на мгновение замер, балансируя на перилах, у меня мелькнула мысль, что он еще может спастись, если выпустит из своих рук сумки с золотом. Но он продолжал держать их мертвой хваткой. В конце концов груз перевесил его и потянул за собой. Он полетел головой вниз, ударившись о боковую поверхность колокола и огласив воздух истошным ревом, который, очевидно, свидетельствовал о его невыразимом гневе, вызванном тем, что ему придется предстать перед Творцом прежде, чем он успел преподнести ему свой великий дар. Подскочив к перилам, я увидел, как его грузное тело неслось к земле, вертясь в воздухе, со вздыбленным вверх одеянием, посреди золотого дождя высыпавшихся из сумок монет. Толпа в панике бросилась врассыпную, и пол в один миг окрасился кровью, смешанной с золотым потоком.

От страшного зрелища меня бросило в жар. Тяжело дыша и перегнувшись через перила, я не мог оторвать взгляда от того, что происходило внизу. Помню, как толпа медленно и осторожно стала приближаться к месту происшествия. Кое-кто принялся разглядывать останки казначея, другие бросать взоры наверх, туда, где находился я. Затем, к своему величайшему разочарованию, я стал невольным свидетелем еще более покоробившего меня зрелища: монахи и служки, встав на четвереньки, начали горстями сгребать с пола золотые монеты.

ЭПИЛОГ

Февраль 1538 года

Спустя три месяца

Когда я въехал в монастырский двор, то прежде всего увидел, что огромные колокола сняты и вынесены из храма. Ныне они представляли собой гору здоровенных металлических осколков, частично сохранивших остатки декора, которую подготовили для переплавки. Очевидно, пришлось проделать немалую работу, чтобы спустить их вниз, предварительно отсоединив от крепивших их к крыше больших колец. Представляю, какой стоял грохот, когда они упали с высоты вниз.

Немного поодаль от них, по соседству с кучей угля, была возведена каменная печь, в которой плавился свинец. Стоявшие на крыше мужчины сбрасывали вниз свинцовые полосы, которые внизу подбирали другие работники и швыряли в огонь.

Кромвель оказался прав: множество закрытых к началу зимы монастырей убедили прочих в том, что сопротивление бессмысленно, и ныне каждый день был ознаменован тем, что та или иная обитель объявляла о прекращении своего существования. Казалось, еще немного, и в стране не останется ни одного монастыря. Аббаты по всей Англии получили весьма солидное денежное содержание, меж тем как остальным членам братства были предложены выплаты куда более скромных размеров. Многочисленные слухи свидетельствовали о царившем повсеместно хаосе. Так, на постоялом дворе в Скарнси, где ныне остановился я, мне порассказали о том, как три месяца назад его покидали монахи. Добрых полдюжины из них были слишком стары и немощны, чтобы самостоятельно передвигаться. Сняв комнаты, они отказывались выезжать, пока у них не закончились деньги и не прибыл констебль вместе со своими помощниками, чтобы выставить их на улицу. Среди прочих был один толстый монах с изъязвленной ногой, в котором по описанию я сразу узнал бедного и глупого Септимуса.

Когда королю Генриху стало известно о событиях, происшедших в монастыре Святого Доната, он тотчас приказал сровнять его с землей. Для этого Кромвель направил в Скарнси итальянского инженера по имени Портинари, успешно осуществившего подобные работы в монастыре Льюиса. Мне довелось слышать, что он был большим знатоком в этих делах. Так, к примеру, в Льюисе под его руководством был столь искусно заминирован фундамент, что здание церкви в мгновение ока превратилось в огромное облако пыли. Те, кто наблюдал за этим событием из Скарнси, говорили, что это было воистину ужасающее и столь завораживающее зрелище, что многие были весьма не прочь увидеть его еще раз.

Поскольку зима в тот год выдалась суровой, Портинари сумел направить своих людей и необходимое снаряжение к берегам Скарнси лишь с наступлением весны. Их прибытия ожидали через неделю. Однако приезд предварили чиновники Палаты, явившиеся затем, чтобы вывести все ценное, а также снять свинец с крыш и медь с колоколов. Представители их ведомства встретили меня у сторожевого дома, потребовав предъявить удостоверение. Судя по всему, ни Багги, ни прочих работников в монастыре уже не осталось.

Я был немало удивлен, когда Кромвель направил мне письмо с приказом отправляться в Скарнси в качестве надзирателя за производимыми там работами. Я почти не имел никаких вестей от него со времени своего короткого визита к нему в декабре минувшего года — мы с ним обсуждали тогда мое официальное сообщение. Помнится, он рассказал мне о том, как тяжело ему дались те полчаса, что он провел с королем, докладывая ему об имевших место в религиозном доме Скарнси убийствах и бесчинствах, — сведения, которые он долгое время утаивал от Генриха Восьмого. Ему также пришлось поведать историю о том, что мой молодой помощник сбежал вместе с убийцей прежнего уполномоченного Кромвеля. Может статься, что король отвесил своему главному правителю несколько оплеух, во всяком случае, насколько я слышал, рукоприкладство за ним нередко водилось. Так или иначе, но Кромвель вел себя со мной весьма бесцеремонно и распрощался, не сказав ни слова благодарности. Другими словами, я был лишен всякой благосклонности.

Хотя я до сих пор числился уполномоченным по делам Кромвеля, в моих услугах, по всей очевидности, он больше не нуждался, поскольку с насущной работой могли прекрасно справиться служащие Палаты перераспределения монастырского имущества. Я неоднократно задавался вопросом, зачем Кромвелю вздумалось еще раз направить меня в эти места. Уж не затем ли, чтобы заставить вспомнить весь пережитый мною здесь ужас в отместку за те жуткие полчаса, которые он провел с королем? Во всяком случае, это было вполне в его духе.

Судья Копингер, ныне являвшийся арендатором бывших монастырских земель, стоял поодаль от меня, изучая вместе с неизвестным мне мужчиной планы. Направившись к нему, я по дороге встретил двух работников Палаты; они выносили из библиотеки связки книг и складывали в кучу на дворе, видимо предполагая сжечь их.

Копингер учтиво пожал мне руку.

— Эмиссар, как поживаете? Теперь у нас погода куда лучше, чем в то время, когда вы посещали нас в последний раз.

— Что правда, то правда. Уже почти весна. Впрочем, с моря еще дует холодный ветер. Как вы находите дом аббата?

— Прекрасно. Я обустроил его наилучшим образом. Должен заметить, аббат Фабиан поддерживал его в образцовом состоянии. Теперь, когда лишние постройки убрали, оттуда открылся великолепный вид на море. — Он махнул рукой в сторону монастырского кладбища, где несколько мужчин выкапывали надгробия. — Смотрите. Вон там я собираюсь построить загон для моих лошадей. Я приобрел монастырскую конюшню по сходной цене.

— Надеюсь, на эту работу вы наняли не работников Палаты, сэр Гилберт? — с улыбкой поинтересовался я.

На Рождество Копингеру пожаловали дворянский титул, и сам король оказал ему честь, коснувшись мечом его плеча. Кромвелю как никогда прежде нужны были преданные люди в графствах.

— Нет, нет. Это мои люди. Я плачу им из собственного кармана. — Он окинул меня высокомерным взглядом. — Очень жаль, что вы в свое время не пожелали остаться со мной.

— Эти места хранят дурные воспоминания. Я гораздо лучше себя ощущаю в городе. Надеюсь, вы меня понимаете.

— Что ж, очень хорошо, сэр, очень хорошо, — снисходительно закивал он мне в ответ. — Но надеюсь, что вы не откажетесь со мной отобедать. Я не прочь показать вам планы, которые остались от моих предшественников. Мы собираемся переделать некоторые здешние надворные постройки под небольшие загоны для овец. Но это будет возможно только после того, как снесут сам храм. Представляю, какое это будет зрелище. Ждать осталось совсем недолго. Всего несколько дней.

— Это уж точно. А теперь прошу меня простить.

Я поклонился и, завернувшись поплотнее в плащ, поспешно удалился прочь.

Переступив порог двери, ведущей в бывшие монастырские помещения, я очутился в грязном, затоптанном коридоре. В трапезной за столом восседал ревизор Палаты. К нему беспрестанным потоком подходили подчиненные, принося то, что могло представлять какую-либо ценность на аукционе, который должен был состояться через два дня. Это были тарелки и позолоченные статуэтки, золотые кресты и гобелены, ризы, стихари и даже постельные принадлежности монахов.

В комнате, некогда служившей трапезной, не осталось никакой мебели, а вместо этого громоздились всевозможных размеров коробки и ящики. Расположившись спиной к камину, Уильям Гленч, как звали главного ревизора Палаты, обсуждал со своим писарем какую-то запись в лежавшей перед ним бухгалтерской книге. Это был высокий тощий мужчина в очках, с весьма суетливыми манерами — надо заметить, что слишком много подобного рода людей пригрела у себя Палата за последнюю зиму. Когда я представился, Гленч встал и отвесил мне официальный поклон, предварительно сделав какую-то пометку у себя в книге.

— По всей видимости, у вас тут все организовано наилучшим образом, — сказал я.

— Да сэр. У нас все схвачено. Вплоть до последнего горшка и кастрюли на кухне.

Его манера говорить на какой-то миг напомнила мне Эдвига, поэтому я невольно вздрогнул.

— Насколько я понимаю, вы собираетесь сжигать эти книги. А не могут ли среди них оказаться те, которые представляют некоторую ценность?

— Нет, сэр, — уверенно заявил он, отрицательно помотав головой. — Все книги необходимо уничтожить. Это инструменты папистов. Ни одна из них не написана на чистом английском языке.

Отвернувшись от своего собеседника, я открыл первый попавшийся мне под руку сундук, который был наполнен церковными украшениями, и вытащил из него искусно гравированную золотую чашу. Она оказалась одной из тех, которые Эдвиг бросил в пруд вслед за телом Орфан, чтобы люди сочли ее сбежавшей воровкой. Я повертел церковную утварь в руках.

— Это нельзя продавать, — сказал Гленч. — Все золото и серебро велено доставить в Тауэр на монетный двор, на переплавку. Сэр Гилберт пытался приобрести некоторые из этих вещей. Он нашел их очень красивыми украшениями для дома. Возможно, он прав, но тем не менее все эти безделушки являлись атрибутами папистского ритуала. Уж кому-кому, а ему об этом следовало бы знать.

— Да, — подтвердил я. — Это верно. Я положил чашу на место.

Двое чиновников принесли большую плетеную корзину, и писарь принялся выгружать из нее на стол монашескую одежду.

— Надо было ее сначала выстирать, — поморщился он, — а уж потом приносить.

Я почувствовал, что Гленчу не терпится вернуться к своим обязанностям.

— Ухожу, ухожу, — произнес я и добавил: — Прошу вас только удостовериться в том, что вы ничего не забыли.

Его оскорбленный взгляд принес мне мимолетное удовольствие.

Я миновал крытую аркаду и, не сводя внимательного взора с копошащихся на крыше храма работников, направился в его сторону. Ныне здание дома Божьего было окружено грудой сброшенных сверху осколков черепицы. Когда я вошел внутрь, то сразу отметил, что внутреннее пространство все еще освещается струящимся сквозь витражные окна мягким светом, который по-прежнему создает калейдоскопическую игру теплых красок на полу. Сверху сквозь грохот молотков доносились громкие голоса, которые эхом прокатывались но храму. Посреди нефа пол был разрушен и завален разбитой плиткой. Это было то самое место, на которое упал брат Эдвиг и куда впоследствии приземлились отрезанные от крыши колокола. Я взглянул наверх, на зияющую пустотой колокольную башню, и воспоминания нахлынули на меня с прежней силой.

Обогнув крестную перегородку, я увидел, что ни аналоя, ни даже большого органа уже не было на прежнем месте. Печально покачав головой, я собрался уходить.

Но тут мой взор упал на притулившуюся в углу фигуру в сутане с капюшоном. Лицо монаха было повернуто в другую сторону. На мгновение меня пронзил суеверный ужас: уж не сам ли брат Габриель вернулся с того света, чтобы оплакать руины своей прежней работы? Но в этот миг неизвестный обернулся, и я чуть не вскрикнул от страха, ибо поначалу вообще не увидел чьего-либо лица в капюшоне. Но в следующий миг оно обозначилось, и я узнал черты темного лица брата Гая. Он встал и слегка мне поклонился.

— Брат лекарь! — радостно воскликнул я. — А я чуть было не принял вас за призрака!

— В некотором роде так оно и есть, — мрачно улыбнулся он мне.

Я подошел к нему ближе и присел, жестом приглашая его присоединиться ко мне.

— Рад вас видеть, — произнес он. — Мне хотелось бы поблагодарить вас за назначенное мне годовое содержание, господин Шардлейк. Насколько я понимаю, оно было мне повышено не без вашего участия.

— В конце концов, вы были избраны аббатом после того, как Фабиан был объявлен неспособным занимать эту должность. И хотя вам довелось побыть аббатом всего несколько недель, это обязывало назначить вам более щедрое денежное обеспечение.

— Приор Мортимус был крайне недоволен тем, что братия избрала меня, а не его. Поэтому он вернулся обратно в Девон работать воспитателем в школе.

— Да благословит его Господь на этом пути.

— Я размышлял о том, насколько справедливо то, что я получил большее содержание, нежели другие братья, которым придется жить на пять фунтов стерлингов в год. И решил, что, даже если я откажусь от денег, им от этого ничего не прибавится. К тому же с моим цветом кожи жить в миру мне будет несладко. Я думаю сохранить за собой свое церковное имя Гай из Молтона и не возвращаться к мирскому имени Элакбар. Как вы считаете, дозволят ли мне это в случае запрета использовать предваряющее слово «брат»?

— Разумеется, дозволят.

— Только не надо чувствовать себя виноватым. Надеюсь, вы по-прежнему мне друг?

— Да, конечно, — кивнув, ответил я. — Если бы мне вновь приказали прибыть сюда в качестве эмиссара Кромвеля, я бы не испытал при этом ни малейшего удовольствия. Ибо больше не имею никакого желания таковым оставаться. — Я почувствовал, что меня забила дрожь. — Здесь холодно. Я замерз.

— Да, вы правы, — кивнул брат Гай. — Я тоже тут засиделся. Все время думал о монахах. О том, как они, сидя на этих самых скамьях в алтаре, молились и пели псалмы. И так продолжалось в течение четырех сотен лет. Корыстные, ленивые, преданные — среди них были всякие. Впрочем, — он указал наверх, откуда доносился грохот, — сейчас не время об этом говорить.

Едва я успел проследить за его взглядом, как от потолка отслоилась штукатурка и градом осколков повалилась вниз. И в тот же миг на полу заиграл ворвавшийся через образовавшуюся в крыше брешь веселый солнечный луч.

— Эй вы, недоумки, вы пробили дыру! — раздался громкий голос сверху. — Теперь будьте осторожны!

Гай издал странный звук, нечто среднее между вздохом и стоном. Я коснулся его руки.

— Пойдемте, пока на нас не свалилась остальная штукатурка.

Мы вышли на двор, и я увидел его лицо при дневном свете. Оно оказалось печальным, но спокойным. Мы двинулись в сторону дома аббата. Встретившийся нам по дороге Копингер довольно холодно поприветствовал брата Гая.

— Когда в конце ноября монахи покинули монастырь, сэр Гилберт попросил меня остаться, — начал рассказывать мне Гай. — Ему поручили приглядеть за этим местом до прибытия Портинари. Поэтому он обратился ко мне с просьбой о помощи. Вы не представляете, как разлился в январе рыбный пруд. Пришлось хорошо потрудиться, чтобы его осушить.

— Должно быть, здесь было трудно оставаться одному. В особенности после того, как все уехали.

— На самом деле нет — до тех пор, пока сюда не явились люди из Палаты и не начали свою работу.

— На протяжении всей зимы у меня было такое чувство, что этот дом просто ждет, пока вернутся монахи.

Позади нас на землю грохнулся большой кусок металла, и Гай невольно сморщился.

— Вы и впрямь надеялись, что это случится?

— Каждый человек на что-то надеется, — пожал плечами он. — К тому же мне совершенно некуда идти. Все это время я ожидал разрешения уехать во Францию.

— Если за этим дело встало, то я, пожалуй, мог бы оказать вам содействие.

— Нет, — покачал он головой. — Все выяснилось неделю назад. Мне отказали. Насколько я знаю, речь идет о заключении нового соглашения между Францией и Испанией против Англии. Теперь мне следует подумать о том, чтобы сменить эту сутану на камзол с чулками. Хотя для меня это весьма непривычно после стольких лет служения в церкви. Да к тому же еще надо отпустить волосы!

Он снял капюшон и провел рукой по лысой макушке, которую окаймляло со всех сторон кольцо черных с проседью волос.

— Что же вы намерены делать?

— Хочу уехать отсюда в ближайшие дни. Я не могу глядеть на то, как разрушают эти стены. Как стирается с лица земли целый город. Как превращают его в ярмарку, в базар. До чего же, должно быть, они нас ненавидели! — Он вздохнул. — Возможно, я уеду в Лондон. Во всяком случае, там столь экзотические лица, как у меня, не такая уж редкость.

— Вы вполне могли бы заняться там врачеванием. В конце концов, вы ведь получили специальное образование в Лувене.

— Но примут ли меня в коллегию докторов? Или хотя бы в гильдию аптекарей? Меня, бывшего монаха с лицом цвета грязи? — Приподняв бровь, он грустно улыбнулся.

— У меня есть знакомый лекарь. Один из моих бывших заказчиков. Если хотите, замолвлю ему о вас словечко.

— Благодарю. — Поколебавшись, он улыбнулся. — Буду вам очень признателен.

— И могу помочь вам с комнатами для жилья. Перед вашим отъездом я дам вам свой адрес. Заезжайте ко мне. Хорошо?

— А вы не слишком рискуете тем, что поддерживаете со мной отношения?

— Я больше не буду работать на Кромвеля. Вернусь к частной практике. К тихой жизни. Возможно, снова возьмусь за кисть.

— Будьте осторожны, Мэтью. — Он бросил взгляд через плечо. — Боюсь, неразумно с вашей стороны позволять себе вести дружескую беседу со мной на глазах сэра Гилберта.

— Вернее сказать, продажного Копингера. Я прекрасно знаю, как себя вести, чтобы не нарушать закон. И хотя я не могу быть реформатором, каковым был прежде, но также не считаю себя и обращенным папистом.

— В наши дни, увы, это никого не может защитить.

— Возможно. Однако если нельзя чувствовать себя в безопасности, что на самом деле так, то я, по крайней мере, попытаюсь использовать свое небезопасное положение для того, чтобы продолжить частную практику на дому.

Мы дошли до дома аббата, ныне принадлежавшего Копингеру. Садовник аккуратно подстригал розы и разравнивал конский навоз под кустами.

— Много ли земли арендовал Копингер? — осведомился я.

— Да, много. Причем весьма дешево.

— Ему повезло.

— А вас не представили к какой-нибудь награде?

— Нет. Я исполнил приказание Кромвеля. Поймал убийцу, вернул украденное золото и заставил монастырь сдаться. Однако сделал это недостаточно быстро — Я запнулся, вспомнив об усопших. — Да, в самом деле, недостаточно быстро.

— Вы сделали все, что было в ваших силах.

— Очень может быть. Знаете, я часто думаю, что сумел бы раньше разоблачить Эдвига, если бы не испытывал к нему такой неприязни, из-за чего старался быть беспристрастным. Мне и сейчас трудно понять, как мог этот человек, столь любящий точность и порядок, оказаться на поверку столь необузданным и диким. Вероятно, он использовал этот порядок, эту одержимость цифрами и деньгами, для того чтобы контролировать свои порывы. Наверное, он и сам боялся своих кровавых грез.

— Думаю, вы правы.

— Однако эта одержимость цифрами в конечном счете лишь усугубляла его безумие, — вздохнул я. — Вскрывать запутанную правду всегда непросто.

Гай кивнул:

— Это требует терпения, мужества, усилий. Если вы в самом деле хотите найти истину.

— Вы знаете, что Джером умер?

— Нет. Я ничего не слышал о нем с тех пор, как его увезли в ноябре.

— Кромвель заточил его в ту самую тюрьму, в которой погибли от истощения его собратья. Вслед за ними вскоре ушел в мир иной и он.

— Да упокоится в Господе его измученная душа. — Брат Гай замолчал и нерешительно посмотрел на меня, после чего произнес: — А вы, часом, не знаете, что стало с мощами Раскаявшегося Вора? Их увезли вместе с Джеромом.

— Нет, не знаю. Полагаю, что драгоценные камни были изъяты, а ковчег отдан на переплавку. Сама же Рука к данному времени, должно быть, уже сожжена.

— Это была рука Вора. Это свидетельство неопровержимо.

— Вы по-прежнему полагаете, что она могла творить чудеса?