Инженер. Часть 5. Феникс Южин Евгений

8

Вероятно, люди уже о чем-то догадывались. Стоило нашей процессии появиться на краю площади, как гуляющий по древней плите народ поспешил оставить ее. Кто-то торопливо уходил, просто рассмотрев большой отряд вооруженных людей, возглавляемый темной скелле, кто-то, вертя головой, следовал стадному инстинкту, стремясь на всякий случай присоединиться к первым. Замешкавшиеся торопливо убегали, испуганные одиночеством внезапно опустевшего пространства.

Плита сверкала под набирающим силу светилом, купающимся в ослепительной синеве чистого неба. Опустевшая, она немного пугала. Я замер у самого края, чего-то ожидая. Оглянулся. Сам стоял спиной ко мне, следя за рассыпавшейся охраной, и я встретил единственный взгляд — взгляд моей скелле. Захотелось развернуться и уйти, таким отчаянным и потерявшимся он показался. В следующее мгновение она улыбнулась:

— Ну, что замер, лысый? Иди, верни мне моего Илью.

Ее нарочитая издевка успокоила, и я, уже ни о чем не думая, вступил в пределы древнего храма.

Поток горячей лавы обрушился на меня тяжкой вязкой волной. Не было никакой возможности справиться с такой мощью, да я и не пытался. Бессознательно, одними рефлексами сбросил раскаленную гору под ноги, тут же обернувшуюся холодным потоком Ниагарского водопада, к счастью, пронизывающим меня почти не задевая. Ноги дрогнули, вторя гулкому удару, сотрясшему пол храма.

Точно, как тогда, подумалось, и я обрадованно понял, что вновь обрел себя, свою память. Счастливо улыбаясь, я наслаждался прохладой, вновь подарившей мне здоровенный кусок моей жизни — сложный, полный боли и опасностей, но такой родной и выстраданный! Эйфория накрыла с головой, захотелось еще немного постоять под этим потоком, очищающим разум, как чистая прохладная вода горного ручья, смывающая пыль и пот с утомленного тела.

Я спал. Храм, мои воспоминания — все было далеко и неважно. Знаете, так бывает: ты понимаешь, что сейчас проснешься, но сон еще не закончился, еще длится фантастическое видение, и у тебя есть выбор — выдернуть свой разум из липкого кошмара или задержаться еще на миг, наслаждаясь сладостью счастливого сна. Но не было ни того, ни другого. Меня окружал целый мир, бесконечная, переливающаяся всеми цветами радуги вселенная. Она вращалась и постоянно менялась, неуловимо оставаясь тем же самым, лишь вызывая легкую тошноту, с которой тело пыталось найти равновесие в кружащемся космосе. Тошнота усилилась, я напрягся, и мир на мгновение замедлился. Так вот оно в чем дело — я сам заставлял его менять цвета и переливаться радугой. Стоило мне сосредоточиться, и мир остановился, фиксируясь в одном постоянном фантастическом облике. Сразу же стало легче, появилась точка опоры — огромное нечто, такое гигантское, что занимало полмира, — шар, к которому я лепился сбоку. Мы висели посреди бесконечной разноцветной космической дали, полной света, рассеявшегося на непостижимо далеких застывших облаках. Видение казалось смутно знакомым, напоминая обои на рабочем экране компьютера, вроде — «вид спутников с орбиты Юпитера», которые я любил во времена жизни на Земле. Едва я осознал это, как вселенная вновь неуловимо изменилась, и я уже не висел мухой, прилипшей к шарообразной громадине, а стоял на поверхности метнувшейся под ноги планеты. Ну, точно — это же Мау! Вот и храм, оказавшийся большой полусферой, дрейфующей по планете как древний непотопляемый корабль. А вот и я сам — мутной пульсирующей игрой неярких сполохов стоящий на ее плоской поверхности, обращенной к небу.

Я попытался оглядеться. Это был очень странный опыт — я не чувствовал свое тело, но мир послушно сдвинулся, охотно повернулся, подстраиваясь под меня. Я крутнул его в другую сторону и замер. То, к чему я стремился, то, что было причиной и источником местной магии, если ее можно так назвать, было передо мной — черная дыра. Отсюда казавшаяся небольшой, в поперечнике меньше земной Луны, она висела непроницаемым черным зрачком посреди сверкающего ореола, перечеркнутого диском. Я видел и чувствовал этот диск, простирающийся в космос так далеко, что планета казалась крохотным комочком, бороздящим бескрайний тусклый океан, раскинувшийся в его плоскости.

Наконец-то я увидел темную звезду! Зачарованный зрелищем, я уже не обращал внимания на остальное. Мир менял свои цвета, высвечивая новые детали или скрывая прежние. Я мог сам выбирать, как будто меняя фильтры в объективе фантастического телескопа. Вселенная послушно менялась под моим взглядом, лишь одна деталь оставалась неизменной — четкий черный зрачок Источника. Нет — было еще что-то! Неясная пульсация, никак не связанная с моим телом, пробивалась в любых диапазонах, настойчиво раздражая. Я отвлекся от черной дыры, реагируя на это отчетливое движение. Космос послушно кувыркнулся, и передо мной раскинулся храм.

Сначала мне показалось, что он мерцает в неровном ритме, но всматриваясь, я начал видеть сложный рисунок, танцующий впереди. Чем дольше, тем отчетливей и сложней он становился. Поначалу каждая пульсация этих символов неуловимо цепляла, как будто касаясь чего-то в моем сознании, но с течением времени эти касания начали вызывать отчетливые ощущения — запах, свет, звук, прикосновение. Я понял, что чем дольше смотрю на эту свистопляску, тем более живой и яркой она делается. Пульсирующий хоровод ощущений становился неприятен, но я терпел — надо было понять, что это такое. Затем, разом, ощущения прекратились, несмотря на то, что рисунок никуда не пропал, разросшись в спутанный клубок разноцветных полос и ощущений, едва помещавшийся в поле моего зрения. Он уже не менялся целиком и выглядел как извивающийся огромный ежик-клубок, постоянно шевеливший своими переливающимися нитями-колючками. Его вид притягивал, время от времени очередная фигура рождала какие-то невнятные ассоциации, следы узнавания, но исчезала быстрее, чем я успевал сообразить, что она мне напомнила. Прошло еще неведомо сколько времени, и череда ассоциаций внезапно оборвалась, как до этого пропали ощущения, вызываемые этими символами, — в чем я был теперь уверен.

Рисунок застыл, после чего я осознал простую фразу:

— Я храм. Рад тебя видеть, Идущий!

Картинка чуть шевельнулась, и я с изумлением понял, что читаю ее, как если бы буквы могли рождать голос прямо в моем сознании:

— Спрашивай.

Я до сих пор был в некотором потрясении. Никакого голоса, никаких слов — фразы рождались в моем сознании как собственные, несмотря на то, что они, очевидно, индуцировались раскинувшимся напротив меня переменчивым символом. Знаете, такое бывает, когда ты увлечен книгой и уже не ощущаешь материи текста — просто в тебе рождается новый мир, порождаемый закорючками краски на белых листах бумаги.

— Ты кто? — возбужденное сознание разродилось оригинальным вопросом.

Забавно, но я тоже ничего не произнес — никакого звука, никакой речи. Просто я подумал так, как если бы вел немой мысленный диалог с кем-то.

— Храм, — разобрал я терпеливый ответ.

— Ну, здравствуй! — Мой интеллект начинал свой путь вверх от самого основания.

Я еще раз крутанул мир вокруг себя. Все так же висела планета, все так же пятнала космос пугающая своей близостью черная дыра, облака галактического ядра купались в свете звезд. Голос пропал. Обернувшись, я уперся взглядом в простирающееся во все стороны тело планеты, вновь повисшее близкой бесконечной стеной, и переливающийся символом ковчег храма, плывущий по ее поверхности. Стоило всмотреться в него, и я, сам не знаю как, прочел:

— Я не биологическое существо, поэтому в здоровье не нуждаюсь, но аналогия понятна. Спасибо за пожелание. Спрашивай.

На этот раз я справился с неожиданностью:

— Твоя цель, храм? Для чего ты?

— Я несу в себе зерно. Наши создатели разбросали нас по этому рукаву галактики.

— И что это за зерно? Во что оно должно прорасти?

— Прорасти должен разум, более могучий, чем твой.

— Ну и как? Судя по всему, еще не пророс?

— Зерно, человек, не растет в холодильнике. Я всего лишь хранилище. Зерну нужна почва, нужен свет и тепло.

— И какая же почва нужна ему? — спросил я, начиная догадываться.

— Вижу, что ты понимаешь. Точнее, догадываешься. Для разума нужна высокоорганизованная материя. Твой мозг вполне подойдет для этого.

— Я очень сожалею, но помещение уже занято. И ни в аренду, ни на подселение не сдается.

— Ни о чем подобном речи не идет, — храм был невозмутим. — Личность — уникальна и тесно связана со структурой не только твоего мозга, но и твоего тела. Значительная часть гормонов, например, вырабатывается вне систем головной части мозга. Заменить личность — нельзя. Но можно дать ей новую основу для развития.

— Дай-ка подумать. Ты хочешь сказать, что невозможно, скажем, переселить чей-то разум на новый носитель. Ну там, перенести личность в компьютер, например. Так?

— Нет. Перенести, конечно, можно. Просто, для того чтобы перенос был полноценным, необходим носитель такого же уровня сложности организации, как и исходный. Перенос на упрощенную систему неизменно приведет к деградации. Перенос на более сложную ущербен сам по себе. К чему тебе, к примеру, прививать сознание обезьяны. Переносить личность бессмысленно. Зачем ей, личности, копия?

— Ну, я мог бы предложить варианты. Но вернемся к твоей цели. Так что же ты предлагаешь?

— Все очень просто. Создатели нуждаются в тех, кого вы называете братьями по разуму. Но организмы вроде вас развиваются очень медленно. Тот уровень организации материи, на котором базируется твой разум, возник десятки тысяч земных лет назад и с тех пор практически не менялся. Весь ваш прогресс достигнут лишь за счет усложнения систем коллективного, общественного разума, выработки способов организации распределенного мышления. Но материя, на которой существует ваше сознание, осталась на прежнем уровне.

— Не очень понятно. Что ты имеешь в виду? По-твоему, я такой же примитивный, как и мои далекие предки кроманьонцы?

— Да. — Храм, похоже, особым тактом не отличался. — Ваше сознание использует особый механизм, который развился в нем, — язык. Это такая подсистема, которая позволяет возбуждать отражение реальности без непосредственного наблюдения. Понимаешь? Ты наблюдаешь вовне себя особым условным образом сформированное явление — символ, язык распознает этот символ и возбуждает в твоем сознании те области, которые с ним ассоциированы. В результате ты воспринимаешь то, чего в реальности не наблюдаешь. Например, я скажу «кот», и ты увидишь это животное, сможешь его представить, хотя никакого кота не видишь. Вот как ты думаешь, я обратился к тебе? Я использовал именно этот, существующий в твоем сознании механизм — язык, для того чтобы подсунуть тебе символы, вызывающие нужную мне реакцию. Теперь мы можем общаться — вы говорите, обмениваться информацией.

— Это понятно. Так причем здесь моя примитивность?

— Подожди, я еще не закончил. Символы материальны. Они существуют вне вашего сознания. Благодаря этому их можно хранить отдельно от человека, обмениваться ими и даже оперировать по искусственно созданным правилам вне сознания. Пользуясь этим, вы научились коллективному, распределенному мышлению, в миллионы раз усилив свой интеллектуальный уровень, но основной носитель, ваш мозг, практически не изменился.

Храм замолчал. Мне было жутко интересно, к чему он ведет, что он хочет от меня? После небольшой паузы тот продолжил:

— Ты на этой планете чужой. Ты должен был ощутить, насколько беспомощным стал, лишившись контакта с коллективным разумом Земли. Задачи, которые элементарны для тебя дома, должны казаться неподъемными здесь. Я не знаю твой путь и как ты попал сюда, но предполагаю, что это так. Подумай сам.

— Да знаю! — я пытался досадливо поморщиться, но вряд ли это получилось во сне. — Я уже даже не пытаюсь найти новые знания! Какой смысл, если у меня просто не хватит времени их освоить и применить! На Земле я обычный инженер. Чтобы им стать, я учился двадцать лет! Школа, университет, аспирантура! Да и до того меня учили с пеленок — говорить, считать, читать. Да и потом, без этой бесконечной учебы я просто не смог бы работать! А тут мне говорят: все, чему тебя учили, не совсем так. Вот, мол, тебе новые учебники — зубри. А где мне еще двадцать лет взять?! Да и учебники эти еще найти надо! И родителей, которые будут меня кормить все это время, нет! — Меня внезапно осенило. — Слушай, можно же передать все эти новые знания домой, на Землю! Как ты говоришь, коллективный разум со всем разберется.

— Я вовсе не предназначен для того, чтобы учить или передавать какие-то знания. У меня другая задача.

Разговор поглотил меня, я чувствовал, что наконец-то нашел то, что искал, того, с кем можно говорить. Было ощущение, как если бы прорвалась тысячелетняя стена одиночества — рядом со мной нечто, которое меня понимало! В этот момент я неожиданно осознал, что порой нестерпимо скучал вовсе не по Земле как таковой, а по единству с земным человечеством, его культурой. Вот почему простой планшет — забавная игрушка, почти бесполезная здесь — казался таким родным и близким. Радость обретения, однако, почему-то окрашивалась смутным беспокойством. Я отбросил его как неуместное.

— Ну так объясни же, наконец, какая!

— Я дам тебе аналогию. Сначала то, как это видится тебе. Ты думаешь, что попал на заброшенный далекий остров, где обитает доисторическое племя людей. Они во всех смыслах такие же, как и ты, но по культуре живут еще в каменном веке. Ты знаешь, как построить реактивный истребитель. Они очень любопытны и тоже жаждут этих знаний. Но для того, чтобы их передать, тебе нужно сначала научить их твоему языку. Тебе придется взять местного ребенка и терпеливо учить его двадцать лет. Но проблема не только во времени. Без контакта с твоей культурой — а это сугубо материальная субстанция: книги, машины, компьютеры и бесконечное множество иных вещей — даже этого времени будет мало. Ведь сначала ты должен будешь воссоздать основные элементы этой материи. То есть двадцать лет на одного ученика, которого ты научишь математике, двадцать на другого, который будет зубрить физику, еще двадцать на металлурга и так далее. И каждый из них будет тратить свою жизнь на то, чтобы порождать вокруг себя материальную культуру, необходимую для постройки самолета. Проще было бы просто присоединить их к общему разуму человечества, и тогда, при наличии мотивации, они прекрасно справились бы и сами за пару поколений. Не так ли?

— Ну, хорошо. Я представитель дикарей. Ты предлагаешь присоединить мое племя к культуре твоих создателей? Правильно?

— Увы, нет. В нашем случае ты попал в племя, как ты выразился, дикарей, которые совсем не такие же, как ты. Например, они не различают цветов, точнее, видят совсем другие и в ином порядке, видят глазами звуки, а гравитацию ощущают на вкус, и у них циклическая память, да еще и сознание подвержено регулярной перестройке — что-то вроде вашего сна, только раз в год, а не раз в сутки, например. Понимаешь?

— Да, — уныло ответил я, борясь со вновь беспричинно нахлынувшим беспокойством.

— Твоя задача — привести систему восприятия реальности этих дикарей к общему знаменателю. Так, чтобы они, не теряя своих природных особенностей, были способны обучаться твоему языку. Чтобы образы, которые он, язык, будет генерировать в их сознании в ответ на демонстрацию символов, были адекватны тем, которые они вызывают у тебя и других представителей твоей культуры.

Меня уже не по-детски трясло. В чем дело? Отчего это ощущение надвигающейся беды? Вселенная все также равнодушно вращалась вокруг, казалось, что невозможно найти более безмятежное место. Откуда же это беспокойство? Пришлось приложить усилие, чтобы отодвинуть его в сторону, сосредоточиться на чтении переливающегося символа.

— То есть ты считаешь, что наше восприятие реальности отлично от того, что у твоих создателей?

— Верно. Ваш мозг сохраняет примитивные черты, унаследованные у древних предков. Например, в материи вокруг нет времени и расстояний — это одно и то же явление, которое ваш мозг интерпретирует по-разному, просто из-за наследия древности, когда распознавание последовательности событий — того, что ты считаешь временем, — обеспечивалось примитивными механизмами памяти, а распознавание градиентов реакции на событие разных рецепторов давало иное восприятие — расстояния. Даже трехмерность пространства — лишь функция топологии связей в вашем сознании. Не сформировав новую топологию, обмениваться культурами бесполезно.

— Храм, мне хреново что-то. Кажется, мне надо проснуться. Коротко — что ты предлагаешь?

Храм совершенно не реагировал на мое беспокойство. Кажется, он вообще не распознавал эмоций. Он читался спокойным и невозмутимым:

— Я буду учить тебя особому языку. Реакции, которые он будет возбуждать в твоем сознании, не будут отражением реальности или памятью о ней. Они будут постепенно формировать новую топологию. Со временем она позволит присоединить тебя к той части культуры моих создателей, которой я располагаю.

— Храм, меня что-то дергает! Я должен уйти! Как мне вернуться?!

— Ты источник энергии для моей функции. Я осознаю себя, только когда ты приходишь. Мне безразлично то время, которое ты проводишь вне меня, — я его не замечаю. Поэтому можешь уходить и приходить, когда тебе будет удобно. Реализация моей цели доставляет мне наслаждение — я рад, когда ты здесь.

— Ага. Я тоже рад! Храм, я ненадолго — так, мелкие делишки дикарей. Дождись меня, у меня сто-пятьсот тысяч вопросов!

— Сколько? — по-моему, храм впервые продемонстрировал удивление, но я уже отвернулся от него, стряхнул сон, оказавшийся тягучим и вязким, и проснулся.

9

Странное чувство неловкости, как если бы я подвел людей, было первым, что посетило меня. Знаете, как будто я на приеме в мою честь и заснул за столом, а все присутствующие терпеливо ждали, пока я высплюсь. Эта неловкость цеплялась за сознание, пока я вертел головой, разбираясь в неожиданной сцене, развернувшейся вокруг во время непрошеного сна.

Когда я наконец сообразил, что происходит, то реально вспотел, несмотря на могучий поток прохлады, по-прежнему рвущийся сквозь меня в плиту под ногами. Вокруг сражались. Сквозь мельтешение бегущих и падающих людей, какие-то палки, с грохотом сыпавшиеся на поверхность храма, сквозь невнятные касания магии я увидел главное — недалеко от меня, у самого края плиты гибла моя скелле, атакованная из глубины проулка напротив невидимыми мне противниками. Чертова планета не успокоилась! Не справившись со мной, она решила прикончить то, что держало меня здесь, отнять того, кто принял меня, кто подарил мне смысл, заставив забыть про цель!

Ана падала, неловко заваливаясь назад. Ее голова запрокинулась, и я почувствовал касание жесткого покрывала, скользнувшего по лицу. Слева что-то загрохотало по плите, но я уже не смотрел туда. Небольшая часть потока, равнодушно несущаяся сквозь меня, устремилась в недобрый проулок. Две усадьбы стояли на самом краю площади, разделенные нешироким проходом. Далее в глубине виднелась стена еще одной, украшенной замысловатыми сложными крышами, уводящая проход куда-то вправо, и небольшой темный просвет между ней и ближайшей к площади, откуда накатывало знакомое ощущение шевелящегося искусства. Туда я и ударил.

Когда используешь кристаллы, всегда знаешь, какая будет реакция от сброшенной энергии — тепло, электрический потенциал, импульс, что-то еще не выясненное. Что за поток бил сквозь меня, я не мог и догадываться, да мне, честно говоря, было и не до того. Поэтому результат оказался абсолютно неожиданным. Пространство переулка дрогнуло, поплыло, как будто искаженное горячим маревом, и взорвалось густым облаком пугающе черного цвета, тут же замерцавшим изнутри электрическими разрядами. Никакого хлопка, ударной волны — просто миг, и проулок затянуло пеплом, взметнувшимся выше крыш. Даже сквозь глушивший звуки водопад вокруг я ощутил мгновенно наступившее спокойствие — теребившие мое сознание прикосновения и отголоски искусства скелле исчезли. Я повернул голову, собираясь тем же способом смахнуть шум и крики боя, бесившие до крайности, но обнаружил лишь замерших обессиленных бойцов из охраны Сама вперемешку с очевидно союзными им городскими стражниками. Противники умудрились удрать с поля боя так быстро, что мой взгляд зацепил лишь пару спин, мелькнувших в глубине проулков, ведущих на площадь. Позади шевельнулось последнее слабое дуновение искусства, и я резко обернулся. Там вдали стояли три скелле — одна чуть впереди, усталая и, кажется, немного испуганная, еще две — уже знакомые мне молодые девушки с набережной, запыхавшиеся, но с непередаваемой смесью безмятежного восторга и ужаса на лицах. Пачкая светлую поверхность храмовой плиты, перед ними застыл кучами тряпья длинный ряд павших тел. Вдали у выхода на площадь, кажется, валялась еще парочка. Я с удивлением смотрел на чистое округлое пространство вокруг себя, контрастно выделявшееся на фоне площади, густо засыпанной сотнями дротиков, каким-то мусором и жутковатыми телами неподвижных людей.

Ревущий водопад не давал окончательно оторваться от себя, вернуться в мир полный людей, жизни и смерти. Он глушил. Мне казалось, что я смотрю на окружающее немного со стороны, как будто оно меня совсем не касается. Надо было выбираться из его уютных объятий, и я почему-то с трудом, как будто окруженный настоящей водой, а не ее воображаемым ощущением, зашагал к Ане.

Стоило выйти за пределы храма, как жизнь набросилась знакомой полнотой ощущений — гомонили бойцы, слышались команды, я внезапно заметил хмурого невредимого Сама, склонившегося над моей скелле. Он поднял голову, взглянув на меня через плечо — хмурый, сосредоточенный, но спокойный. Я выдохнул — значит, Ана жива. Метнулся к ним, всматриваясь в застывшие черты родного лица. Ана напомнила мне себя же после падения с небоскреба на востоке, с той счастливой разницей, что теперь я был уверен: она жива.

— Ну как? — ворвался прямо в ухо короткий вопрос Сама.

Я опустился на колени рядом с женой и ответил, не смотря на него:

— Нормально. Помню, кто меня пару раз едва не отправил на тот свет.

Раздался невнятный звук, я посмотрел на отца моей скелле — тот довольно улыбался. Звенело в ушах. Я не обращал на это внимания, устраивая отключившуюся, но ровно дышавшую Ану, пока женский голос за спиной неожиданно не сообщил:

— Сильное перенапряжение с последующим выгоранием. Нервная система истощена. Необходим полный покой и восстанавливающая терапия. Хорошее питание и сон. И немедленно достаньте жемчуг морских лохов.

За нашими спинами обнаружились те три скелле, которых я уже видел на площади. Самая старшая, высокая симпатичная дама, смотрела спокойно и бесстрашно, хотя я еще помнил испуг на ее лице несколько минут назад. Молодые девчонки толкались позади с нескрываемой смесью любопытства и опаски на лицах.

Сам зарычал. Рядом мгновенно нарисовалась пара озадаченных охранников. Их можно было понять — что они могли сделать с настоящей скелле? Задержать? Как? Ценой жизни?

— Сам, оставь. — Я поднялся, повернувшись к подошедшим. — Мне кажется, уважаемые, нам пора познакомиться.

Почему-то я уверен, что эти скелле мне не враги, хотя времени на то, чтобы разобраться с воцарившимся после моего пробуждения хаосом, еще не было.

Старшая оторвала взгляд от лица Аны, потом он метнулся за мою спину, в нем что-то изменилось, и я невольно обернулся. Пыльная, густо-серая взвесь, накрывшая переулок, медленно оседала. Открывшееся под ней зрелище заставило на мгновение забыть о том, что здесь все еще лежит на тротуаре потерявшая сознание моя скелле. Может быть, это и сотворил я, но очень захотелось зачем-то оправдаться — вроде того, что «я только на кнопочку нажал, я же не знал, как оно будет?!»

Если вы внимательно посмотрите на каменную стену любого дома, то обнаружите множество привычных деталей, упускаемых сознанием за неважностью: неровная кладка, щербатый кирпич, штукатурка, мелкие детали декора, цоколь, водоотводные желоба, отмостка, нависающие сверху скаты крыш. А теперь вообразите, что неведомый архитектор забавы ради слепил все это в мельчайших подробностях из воска, после чего, разочарованный результатом, плеснул кипятком из чайника. И вот они, все те же стены! Те же формы, размеры, цвета. Только потерявшие все детали, крупнейшие из которых лишь угадываются по странным сосулькам и наростам. Сами они сглажены, словно промыты, прогнулись впадинами и вспухли пузырями, готовясь рухнуть бесформенной массой, но так и не удосужившись это сделать, застыли памятником капризу безумного создателя. Медленно оседавшая в безветрии тонкая пыль уже накрыла мостовую между усадьбами серым пепельным ковром, почему-то оставляя в чистоте уцелевшее окружение. В глубине проулка из-за угла ближайшей усадьбы пугливо выглянуло чье-то лицо, увидело наши взгляды и мгновенно испарилось. Никакого желания входить в этот сюрреалистический просвет между домами не было, да никто и не пытался этого делать, несмотря на суету, царившую вокруг после боя.

Когда я обернулся к своим собеседницам, они по-прежнему зачарованно разглядывали новое украшение города — музей Дали под открытым небом.

Я кашлянул.

— Простите, эль! — среагировала старшая. — Меня зовут Орост. Я преподаватель в университете. — Она посмотрела на Ану. — Между прочим, мы учились вместе, — добавила она, не отводя взгляда, потом мотнула головой за плечо, не оборачиваясь. — Это мои студентки. Фар и Онора. Хорошие девочки.

— Очень приятно, Орост. — Я вздохнул. — Мне сейчас не до светских разговоров, извините. Что мне делать с Аной?

— Отнесите в дом и дайте мне возможность заняться ею. — Она посмотрела на наши с Самом лица. — Не волнуйтесь. Насколько я вижу, теперь с ней все будет в порядке.

— Теперь? — опередил меня с вопросом Сам.

Орост невозмутимо кивнула.

— Думаю, никто не ожидал, что мы здесь окажемся. Мы и сами этого не знали. К счастью для Аны. Я уже сделала все самое неотложное, но скорость и полнота восстановления зависят от дальнейшего ухода и лечения.

— Надеюсь, вы все-таки поведаете мне, как оказались здесь так вовремя.

Орост осталась невозмутимой, хотя ее спутницы, без пяти минут скелле, казалось, сжались в комочки при этих словах отца Аны.

— Полагаю, у нас будет возможность объясниться позже.

Какой-то натянутый, неживой разговор начинал раздражать.

Сам бросил быстрый взгляд на меня, чему-то кивнул — хотя я так и стоял столбом, не реагируя, — отдал команду, и четверо охранников, уже ожидавшие этого, подскочили к его дочери.

Я задумчиво посмотрел на них и наклонился к Ане, собираясь лично уложить ее на неведомо откуда взявшиеся носилки. За моей спиной глухо прозвучал вопрос Сама:

— И кто же, по-вашему, были эти нападавшие?

Ответ скелле совсем не удивил:

— Сестры.

***

Внутри городской усадьбы Уров было тихо. Темнело. Я рассматривал через знакомое окно белеющую в сумерках площадь с раскинувшимся на ней храмом. После утренней стычки власти выставили вокруг площади и усадьбы широкий круг оцепления, внутри которого царили тишина и спокойствие, отчего казалось, что никакого боя не было и что город живет прежней жизнью. Лишь охрана на воротах и постоянный поток курьеров и порученцев говорили, что это не так — Арракис гудел растревоженным ульем. Ана все еще спала. Орост, пробывшая с ней почти до самого вечера, ушла, предупредив, что та может проснуться в любой момент. Студенток, которые с ней были, я больше не видел. Несмотря на свой исключительный статус почти скелле, те, насколько я понял, оказались подвергнуты основательному допросу, на котором я незримо присутствовал в качестве пугала — стали бы они говорить что-то даже самому родовитому аристократу против своей воли. Пока сама Орост возилась с доставленным жемчугом, появилась пожилая, можно даже сказать, старая скелле, осмотревшая Анну в ее отсутствие. Она долго общалась с Самом, после чего тот объявил, что доверяет Орост лечение дочери. Последняя, как тут же выяснилось, никакого пиетета по отношению к Ане не питала и вмешалась в не до конца ясную историю исключительно из-за меня. По ее мнению, к этому ее обязывала клятва скелле, о которой, честно говоря, я ничего не знал.

Впрочем, и само нападение, как стало ясно, едва удалось немного собраться с мыслями и обсудить произошедшее, было организовано исключительно с одной целью — убить вашего покорного слугу. Причудливый вид этой атаки — со всеми этими наемниками и метанием дротиков — придала убежденность сестер в моей неуязвимости их искусству. Хотя я сам задним умом, как это обычно и бывает, быстренько придумал десяток более, на мой взгляд, эффективных способов прикончить меня. К счастью, сестры, по-видимому, так и не выяснили, насколько я пострадал после стычки в Угле. Да и, вероятно, сказался вековой женский консерватизм монашек, так и не осознавших, что я очень даже уязвим традиционными способами убийства. Иначе меня бы с легкостью прикончила еще Длинная в стычке на мысу, атакуй она меня не непосредственно магией, а какой-нибудь сосулькой, сотворенной с ее же помощью.

Я сам был вымотан и одновременно возбужден до предела. Еще утром я бегал любопытным туристом в сопровождении полузнакомой красавицы по инопланетному городу, днем, вознагражденный возвращением собственной личности, общался с творением неведомых чужих под нависшим зрачком черной дыры, еще позже немножко повоевал без большого напряжения, немножко попереживал за любимую женщину, успевшую отдать все свои силы за целостность моего безмятежного туловища, и сейчас ощущал все эти «немножко» как доставленное домой и с большими трудами перегруженное в комнату тяжкое наследство — бесконечный ряд ящиков и коробок, с содержимым которых еще надо бы разобраться. Никаких сил на это не оставалось. Тем более, что моим сознанием всецело владел храм.

Вот он — безмятежно плывет неуничтожимым ковчегом по поверхности бушующей вокруг планеты. Тусклое пятно обширного круга — палуба таящегося ниже таинственного корабля. Мозг готов взорваться от количества вопросов. Но нужно терпеть. Вновь заснуть, посреди огромного города, полного могущественных недоброжелателей, рискуя жизнью и здоровьем родных людей, — немыслимо.

Скрипнула дверь.

— Илия, Владыка зовет! Хозяйка проснулась, — сообщив известие, служанка мгновенно испарилась, не дожидаясь моей реакции.

Вообще, после произошедшего отношение ко мне Суров изменилось, на мой взгляд, не в лучшую сторону. Если раньше они воспринимали меня как личный каприз Хозяйки, могущественной скелле, — забавную игрушку, настоящего муна с далеких гор — то теперь они относились ко мне как к источнику страшной и непонятной опасности, способной погубить весь город, если не весь мир. Мне досталась сомнительная слава ядерного реактора — полезный, хозяева его ценят и возятся с ним, могучий, но лучше держаться от него как можно дальше, и если уж тебя заставляют к нему приближаться, то безопасней будет сбежать, как только исполнишь поручение. Он с виду-то мирный, но радиацию никто еще не отменял. Без свинцовых трусов лучше держаться подальше. Вон в Козьем переулке чего было! То-то.

Я поспешил по лестнице в комнату Аны. Супругу положили в спальне, выходящей во двор поместья, — безопасней и спокойней. Рядом по большому залу целый день под присмотром пары нянек носился маленький слоненок, осваивавший искусство бесить постоянным топотом тех, кому не повезло поселиться этажом ниже. Наследнику рода и внуку Владыки, впрочем, на это плевать. Для Сама же этот топот был сродни биению сердца его семьи. Однако, надо заметить, обитал глава рода в отдельной башне.

Ана сидела в кровати, опираясь на большую цветную подушку, — между прочим, пошитую из лоскутов исключительно цветов рода Уров. Рядом суетилась пара девушек из прислуги, в углу комнаты, развалившись в большом кресле, восседал усталый Сам. Меня встретили четыре взгляда, четыре пары глаз, но волновала только одна. Ана выглядела усталой, но уже успела скрыть человечность под отстраненной маской невозмутимости. Даже в постели она держалась так, словно ей было безразлично, где она находится — черный бриллиант нисколько не теряет, а порой даже выигрывает от того, что его небрежно бросили на смятое покрывало. В глубине ее пристального взгляда — словно она пыталась рассмотреть во мне последствия посещения храма — плескалось беспокойство.

— Ну, как какашки лоха? Подействовали? — глупости сами прыгали мне на язык.

Одна из служанок хихикнула, Ана осуждающе нахмурилась.

— Илья!

Я не заметил, что она сделала, но девушки вдруг сжались и очень проворно выскочили за дверь, очевидно, чем-то напуганные.

— Что такого? Могу же я поинтересоваться эффективностью терапии? — Я играл беспечность, подходя к постели любимой женщины для поцелуя.

Изящная узкая ладонь с отчетливо более светлой кожей внутри уперлась в мое лицо, останавливая движение. В ушах слегка зазвенело.

— Папа сказал, что ты вспомнил даже то, что не требовалось, — в ее словах звучал скрытый вопрос.

— Если ты про память, то все отлично! Как мы и предполагали, промывка чакр и устранение засоров сработали великолепно. Это я. И у меня есть вопросы. — Я скорчил озадаченное лицо. — Что это за хмырь крутился рядом с тобой в мое отсутствие?

Ладонь скользнула по моей щеке, я наконец добрался до бархатистой кожи неземной красавицы, но та оставалась сдержанна.

— Что? — Я в упор смотрел в прекрасные глаза с густыми ресницами, полные беспокойства.

— Это все? Вернулась память, и больше ничего? — Она говорила очень тихо, и казалось, что она не хочет, чтобы это слышал ее молчаливый отец за спиной.

— Остальное — потом, — мой ответ был двусмысленным и явно ее не успокоил. Но врать Ане я не мог.

За спиной зашевелился Сам, раздался его голос:

— Так, детвора, я вас оставлю. Завтра будет тяжелый день и начнется он, Илья, с большого разговора. Так что не залеживайся. Встретимся после завтрака.

Сам подошел к нам, поцеловал дочь и, похлопав меня по плечу, удалился. Ана улыбнулась отцу, но тут же вцепилась колючим взглядом в меня — она явно собиралась учинить мне допрос.

Едва за ним закрылась дверь, я заговорил:

— Ань, хватит меня сверлить!

— Говори!

— Я себя чувствую партизаном на допросе!

— Кем?!

Я отмахнулся.

— Неважно.

— Дорогой, ты же тот редкий случай человека, который знает, как выглядит допрос скелле. Не провоцируй слабую женщину.

— Не стоит поминать ту историю — я становлюсь от нее злым и неуступчивым, и еще больно бьюсь током.

— Угу. Значит, с него и начнем! — деловито решила моя скелле, состроив злобную гримасу.

Я тут же поспешил капитулировать:

— Ну, все, все, все! Рассказываю.

Вопреки собственным словам, на некоторое время я замолчал, собираясь с мыслями, — не так просто делиться снами, навеянными посланцем чужого разума.

— Если тебя волнует, не подселился ли в меня чужой разум, то — нет. Я — это я. В смысле тот самый я — Илья, как говорится, без купюр и изъятий.

В ушах звенело, лицо словно обдувал несуществующий ветерок — похоже, моя скелле была чрезвычайно напряжена.

— Но что-то, я вижу, было?

— Ань, расслабься или возьми себя в руки. Как вы там это делаете? Точно не было ничего, что стоит такой бури, в которую, похоже, я сейчас вляпаюсь. Дай мне спокойно рассказывать — ты знаешь, что бывает, если меня перегреть искусством.

Моя скелле на мгновение словно замерзла, затем на ее лицо наползла знакомая холодная маска высокомерной отстраненности, и тут же утих сквозняк, а звон в ушах понизился до терпимого уровня. Я более не стал испытывать ее терпение.

— Храм этот ваш — никакой не храм. Это устройство с заданной функцией, оставленное на планете неизвестными чужими. Возможно, именно их вы называли богами. Но это не факт! Может быть, их тут никогда и не было. Оно, это устройство, плывет по поверхности Мау как корабль. Это огромная полусфера, опрокинутая плоской частью вверх. Когда на ее поверхность попадает тот, кого вы называете эль, оно срабатывает. Эль для храма, как батарейка для фонарика. Как это работает, я не понимаю, но, вероятно, наличие вещества из областей космоса вдалеке от черной дыры, носителем которого я являюсь, важно для получения энергии. Когда я вступаю на его поверхность, он взаимодействует со мной.

Я замолчал, обдумывая следующие слова. Ана также молчала, являя собой настоящую квинтэссенцию скелле — невозмутимость и холодное внимание.

— Так вот, храм — назовем его так — ограниченно разумен. Ограниченно в том смысле, что не обладает свободной волей. Он функция. И его цель — изменить восприятие реальности Идущего, так он называет эля, чтобы сделать возможным общение с ним его создателей. Или, по крайней мере, чтобы Идущий мог понимать их язык.

Ана нахмурилась.

— Ничего не понимаю. Он что, говорил с тобой?

— Ну, в точном смысле слова — позволял себя читать. — Я видел, что скелле все еще меня не понимает, и поспешил объясниться: — У тебя было когда-нибудь, чтобы ты, читая книгу, забыла о ней самой, погрузившись в текст? — Я дождался озадаченного кивка и продолжил: — Если в книге были диалоги, то ты как будто слышала их. Так? — Очередной кивок. — Но, если ты вспомнишь, никаких голосов в твоей голове при этом не было. Лишь образы, порождаемые словами. Вспомни! Неважно, кто говорил — мужчина или женщина, речь воспринималась тобой одинаково. Это потому, что голоса как такового и не было: твой мозг сразу же порождал нужный образ — воображаемое отражение несуществующей реальности, — с паузами, расставляя слова, выдал я заумное определение. Ана, по-прежнему хмурясь, замедленно кивнула. — Примерно так же поступает и храм. Он демонстрирует символы, которые вызывают определенные образы. В результате в моей голове как будто звучит диалог, который на самом деле я читаю, а не слышу.

— Какая разница, как он говорит?! Что он хочет?!

Похоже, я все-таки немного преувеличивал выдержку скелле.

— Я же сказал. Он предлагает изменить восприятие реальности.

— А можно то же самое, но на понятном языке?

— Потерпи немного, я сейчас объясню на примере. Представь, что ты встретила инопланетянина.

— Чего тут представлять? Вот он, передо мной! И он меня начинает бесить!

— Нет. Мы с тобой — один вид. Происходим с одной планеты. У нас даже ребенок есть. А ты представь, что встретила настоящего чужого. Такого, у которого органы чувств — это то, через что мы воспринимаем окружающий нас мир, — совершенно другие. Свое представление об окружающем он строит не просто на восприятии других, чем мы, раздражителей, но и может интерпретировать их по-иному. Как нам общаться? Допустим, он с готовностью делится с нами своим языком. Но каждый образ — смысловой символ языка — не находит аналогов в нашем.

Я вскочил и прошелся по комнате, подошел к окну. Снаружи совершенно стемнело, двор поместья был ярко освещен дюжиной магических светильников. Удивительно, но людей почти не видно, лишь по центру двое характерного вида мужчин, вероятно, чистили или ремонтировали фонтан, да у ворот маялась бездельем пара охранников. Учитывая события прошедшего дня, это казалось верхом беспечности. Оставалось надеяться на то, что я как обычно чего-то не знаю.

— На Земле в свое время решили, что для подобного рода контакта можно использовать универсальный язык математики. Люди посчитали, что ее основа — система счисления, и законы оперирования числами будут едины для любых разумных.

— Логично. Что может быть проще и неизменней, чем число?

Я обернулся к моей скелле.

— Ну, во-первых, число — архисложный объект. Во-вторых, и это более важно, данные конкретные чужие думают иначе. Они считают, что наш разум базируется на сложноорганизованной материи нашего тела. — Я всмотрелся в Ану и пояснил: — Ну, что вместилищем наших мыслей является наш мозг и не только он. И вот это вот вместилище, по их мнению, слишком медленно меняется. Храм считает, что весь прогресс человечества связан с развитием коллективного разума, с вынесением интеллектуальной деятельности за пределы одной особи. В то время пока эта особь как была дикарем, так и осталась — в биологическом смысле.

Ана фыркнула:

— То есть они нас считают дураками?!

— Скажем так, они считают, что отдельная особь нашего вида осталась такой же примитивной, как и раньше — тысяч пятьдесят лет назад, как минимум. Коллективный разум, цивилизация, ушел далеко вперед, а его основа, отдельный человек, не изменилась. — Я в возбуждении вышагивал по комнате. — И ты знаешь, я готов с ним согласиться. Я яркий пример. Без земного человечества, без его материальной культуры я чувствую себя неполноценным. Внезапно выяснилось, что то, чему я всю жизнь учился, невозможно здесь использовать. Хуже того, большей частью я учился — и умею это лучше всего — пользоваться коллективным разумом моих соплеменников. Когда на Земле мне надо было что-то посчитать, я просто находил нужный справочник или программу — без них я бы даже не смог выполнять собственную работу. Достаточно сравнить самолет, который я построил здесь, с тем, что я делал на Земле. Да он выглядит как поделка деревенского энтузиаста! Все, чего в нем замечательного, та же магия, искусство скелле. Немудрено, что для меня так ценен тот планшет с Земли, — это кусочек ее культуры.

Я вернулся к Ане, присел сбоку. Она задумчиво произнесла:

— Хорошо. Допустим, храм предлагает тебе дать новое зрение или слух, или неважно что. Так?

Любопытна ее реакция. Все-таки это не совсем женщина. Скелле воспринимает возможность ощущать мир вокруг иначе нормально. Она и так видит и чувствует многое, что недоступно иным. Более того, даже ее сестры, другие скелле, воспринимают реальность каждая по-своему. Ее, похоже, совсем не пугает изменение способностей — ее беспокоит цель такой благотворительности и ее цена.

— Зачем это его создателям? Что это за нужда, заставляющая их создавать такие храмы? И зачем это тебе?

— Не знаю. Я ничего не успел там. Он охотно отвечает, но у меня просто не было времени на вопросы. Понимаешь, я чувствовал себя там, как на важной встрече с интересным и нужным человеком, но с непреодолимой нуждой выскочить в туалет. Мне надо вернуться так, чтобы никто не помешал, чтобы можно было узнать как можно больше, прежде чем принимать решение.

Я попытался продолжить, но она прервала меня, подавшись вперед и схватив меня за руку:

— Подожди. Поговорить им захотелось? Только для этого нужно немного подправить отсталого человечка? Для меня это так выглядит. Но ты же не знаешь, что с тобой произойдет в результате. Что, если этот подарочек изменит тебя так, что это уже будешь не ты? Может, тебе станет безразлично остальное человечество? Может, тебе станут безразличны эти недоразвитые людишки? Тебя не пугает, что ты сейчас часть, как ты тут умничал, одного коллективного разума, а после его вмешательства ты можешь стать частью уже совсем другого. Что ты думаешь о тех, кто останется со своим примитивным сознанием, дожидаться папу домой?

— Прекрати, Ань! Речи о том, чтобы менять мою личность, не было. Если мне будет угрожать подобное изменение, думаешь, я соглашусь?! Конечно, нет!

— То, что он собирается сделать, — это не новые цветные очки. Надел — красота, снял — опять все как прежде. Ты же сказал, он собирается изменить не только восприятие, но и интерпретацию его. Понимаешь? Сейчас ты видишь меня, а потом цветную пирамидку, например. Меня ты спросил? Хочу я быть пирамидкой?!

Я выставил ладони перед собой защищаясь.

— Ань! Я здесь, я рядом. Я тот же землянин, с которым ты скакала по галактике. К чему такие эмоции раньше времени?! Я что, объявил, что ухожу в инопланетяне?!

— Именно! В том-то и дело, что ты тот же! А я знаю этого упертого землянина лучше кого бы то ни было! Я уже вижу, как ты водишь своим любопытным носом и дергаешься от нетерпения! Если тебя не остановить, ты нырнешь в этот храм при первой же возможности!

— Ань!

— Что Ань?! Я надеялась, что эти древние легенды всего лишь старые сказки! А сейчас вижу, что это правда! Я, между прочим, тебе и десятой части не рассказала из этих сказок. И я категорически не желаю проверять, правда ли остальное, на собственной семье!

Ее лицо вновь заледенело, черты стали резче, напряженней.

— Я запрещаю тебе впредь подходить к храму! Если тебе дорога я и наш ребенок, ты больше не переступишь его границу!

Я замер. Конечно, я люблю и эту искореженную даром красавицу, и того мелкого, что наконец угомонился за стеной. Выходит, что я должен в очередной раз пожертвовать собой ради них? Именно пожертвовать, потому что моя сущность буквально вопила от нетерпения и любопытства — по крайней мере, я должен был задать храму еще кучу вопросов! Отказаться от этого — обречь себя на пожизненную пытку, на инвалидность, расписаться в собственной никчемности! Это казалось хуже смерти! Как ей это видится: я проведу остаток жизни, нянчась с детьми и строя самолетики? Неподалеку таится величайшая тайна, а в моей голове будет медленно истлевать пожелтевший листочек приглашения поучаствовать в ней?!

— Ань, ты слишком эмоциональна для скелле! Конечно, я люблю тебя! — Я протянул руку и накрыл своей ладонью ее. — Но ты сейчас делаешь мне больно. — Она выпрямилась, явно собираясь что-то ответить, но я не дал, сильно сжав ее руку в своей. — Мне казалось, что и я небезразличен тебе! Я надеялся, что ты тоже любишь. Понимаешь?

— Именно потому, что ты мне дорог, я и запрещаю тебе это!

Я криво усмехнулся и покачал головой.

— Странно, ты не понимаешь! Я же тебе много раз рассказывал про любовь!

— Это ваши земные истории про бога?! Илья, у тебя явно что-то повредилось в этом храме! Причем здесь легенды и мифы Земли? У нас своих предостаточно! И, замечу, наши боги намного реальнее, чем ваш!

— Ань! Выслушай минуту. Пожертвуй мне это время, пожалуйста.

Ана вырвала ладонь из моей и застыла, скрестив руки на груди.

— Хорошо.

— Для меня, как и для многих землян, любовь — это жертва. Жертва кусочка своей жизни, а иногда и всей жизни, ради тех, кого любишь. Наш бог — это всего лишь идея. Идея максимально возможной жертвы, когда ты жертвуешь всем, что у тебя есть — жизнью, ради всех людей без разбора — знаешь ли ты их лично или нет.

— Я это уже слышала, — не сдержалась моя скелле.

— Когда я говорю, что люблю, это значит, что ради тебя и этого пацана я готов пожертвовать собой. Если надо, то всей жизнью. — Ана сердито отвернулась, уставившись в окно. — Когда я говорю, что надеялся на то, что и ты меня любишь, я подразумеваю, что ты тоже готова на жертву ради меня.

Ана пристально уставилась в мое лицо, но я не дал ей времени на слова:

— Понимаешь? Мне дорог наш самолет, например. Но я не стану жертвовать собой ради вещи. Прошу, не говори, что я тебе дорог. Это причиняет мне боль. Я чувствую себя ценным приобретением семьи Ур. Жертва может называться любовью, только если она добровольная. Понимаешь, как некрасиво требовать от другого жертву, рассчитывая на его любовь? — Я сказал и почувствовал, что только что сам совершил тот же грех.

Ана заледенела, потом отвернулась, вновь уставившись в проем окна, едва подсвеченный отсветом магических ламп снаружи. Там окончательно стемнело, и комната, лишенная света, освещалась лишь тем, что отражался от стен высоких башен. Профиль моей скелле был в этот момент совершенен — мелкие детали потерялись в тенях, оставив поле боя лишь для темного идеального силуэта, просившегося на античный барельеф. Я почувствовал неуклюжесть и неуместность своих слов перед женщиной, которая еще совсем недавно была на грани смерти, защищая меня.

— Прости, Ань! Пожалуйста. Я люблю тебя. Просто, меня очень задел твой запрет. Извини!

— Иди, Илья. Мне надо отдохнуть. — Она по-прежнему не отворачивалась от окна. — Завтра поговорим.

— Ань!

— Иди! Я устала. — Ана посмотрела на меня, но выражение ее темного лица потерялось в тенях.

Я потянулся поцеловать скелле — она обозначила слабый ответ — вздохнул и поднялся:

— Ладно. Утро вечера мудренее!

10

Сон не шел. Несмотря на длинный день, возбужденный мозг не желал успокаиваться. Я подошел к окну, но рассмотрел только собственный темный силуэт — по каким-то причинам площадь ночью не освещалась, лишь тускло светилось окно в башне усадьбы, расположенной на ее краю. Бродить по темной комнате было глупо, и я вышел в коридор. Тело, подстегиваемое лихорадочно бурлящим сознанием, требовало движения.