Где кончается мир Маккорин Джеральдин

– Моя собака – толковая овчарка, – сказал он Дейви. – Умеет хватать овец за горло и опрокидывать на спину.

Но когда пастух не придёт ощипывать шерсть, не станет ли Крапива кусать слишком сильно, не превратится ли в овцеубийцу?

– Вот только загонщик из неё никудышный. И года не проходит, чтобы из-за неё какая-нибудь овца не свалилась с высоты. Так у нас на столе появляется баранина, но овцы всё заканчиваются.

– Я вспомнил! – сказал Дейви. – Я и забыл, как Крапива пугала овец. Расскажи ещё историй о доме.

Так что Куилл рассказал ему историю о том, как испанский галеон попытался укрыться с подветренной стороны Хирты, застрял под сводом одной из скал, обрушил её на себя – и потонул в проливе, погребённый пятьюдесятью тоннами камней.

– И это принесло нам победу в войне с Испанией, потому что Господь так любил нас, шотландцев, что раскидал испанский флот по всему океану и обрушил на них камни.

– Я этого не помню! – воскликнул Дейви, ошеломлённый, что столь значительное событие могло выскользнуть у него из головы.

– Это давненько случилось, – сказал Мурдо, подныривая в пещеру с мешочком масла глупыша для Куилла – втереть в синяки. – Лет сто назад. Или триста? Думается, тебя ещё и на свете не было, Дейви.

* * *

Потом явился Найлл.

Наверху, в Средней Хижине, слушая, как Дейви сбивчиво пересказывает историю про Армаду, он догадался, откуда у неё ноги растут, и заявился в Нижнюю Хижину, тоже желая послушать историю. И тоже принёс тупика в качестве платы.

Так что Куилл рассказал ему историю о Святом Килде, которого пираты бросили в море, но он расправил на воде свою шотландку, и она сделалась твёрдой, как плот, так что, используя рубаху вместо паруса, он доплыл до Хирты и открыл её.

– Он построил здоровенный кирк, но сейчас его уже нет, увы, потому что когда Святой Килда умер, кирк вознёс его в рай, а потом обратился облаком.

Стоило Найллу начать разглядывать небо, на нём и впрямь обнаружилось множество облачных шпилей и дворцов.

– А я слыхал, Святой Килда – это просто слово, которое в книге написали неправильно, – сказал Мурдо, когда Найлл ушёл. – Не было такого человека.

– Теперь есть, – сказал Куилл.

Тем вечером он поймал первую рыбу – а потом и вторую! В конце концов, это всего лишь вопрос ловкости. Всего-то нужно было немного внутреннего спокойствия. Улов здорово обрадовал его (хоть он и ненавидел вкус рыбы); а ещё радостнее ему сделалось, когда на берег выбралась бескрылая гагарка, напоминающая своей маской крупную утку-разбойницу. Он бросил ей одну рыбу. Глядя, как она пропихивает подачку по зобу, он почувствовал, будто некоторым образом подружился с морем.

* * *

На следующее утро вместе с младшими пришла Джон. В качестве входной платы она принесла небольшой мешок с перьями из одного из клейтов. Теперь Куилл сможет спать не на сырой земле и просыпаться без синяков от грубого пола. Дейви заявил, что это Куиллово «рассказывательное кресло» и плюхнул мешок посреди пещеры – со всем почтением, причитающимся, по его мнению, трону.

Джон перестала истекать кровью, но плакать не перестала, потому что теперь она горевала по матери. Тем утром она проснулась с мыслями о доме – как и всегда. Но материнского лица вспомнить никак не смогла.

Когда она сказала это, Куилл заметил, что остальные мальчишки зажмуриваются и проверяют – предстают ли под веками образы друзей и родных: он знал, что они делают именно это, потому что и сам так делал. Картинки в памяти – всё равно что вода: чем сильнее стараешься их удержать, тем скорее они ускользнут. Он не знал, что сказать Джон: терять воспоминание о чьём-то лице невыносимо.

Но потом поднялся Найлл и описал мать Джон – потрясающе подробно – вот так просто – а потом стал описывать дедушку Джон, и их корову Флору, и кустик диких ирисов у их двери, и начищенные башмаки, стоявшие носок к носку у очага, которые никто не носил, кроме как по воскресеньям. Мать Джон тотчас воскресла перед ней, и даже Мурдо с Куиллом словно очутились перед очагом в её домике, завидуя этим башмакам.

– Нарекаю тебя «Хранителем Лиц», – пошутил Куилл, вспомнив, как Кейн помпезно провозгласил себя Хранителем Трутницы. Но Найлл уставился на него таким взглядом, словно Куилл только что сделал его наместником какого-нибудь неприступного замка со стенами, от пола до потолка увешанными портретами.

– Хранителем Лиц? – переспросил он, и его худенькое лицо с сияющей улыбкой немедленно запало всем в память. – Я Хранитель Лиц!

* * *

Как только гости ушли, поспешно взбираясь по Стаку и придумывая оправдания тому, куда это они запропастились, Куилл стал испытывать собственную память, воскрешая в голове всех людей с Хирты и тех, кто был сейчас над ним, в Средней Хижине. Выяснилось, что «пастор» теперь называет мальчишек своей «отарой». Но овцы все одинаковы: одну от другой никак не отличить. К тому же овцы глупые: скорее спрыгнут в море со скалы, чем позволят собаке вроде Крапивы погнать их домой. А никто из мальчишек глупым не был. Мурдина говорила…

Куиллиам резко оборвал эту мысль. Он уже не мог сказать наверняка, действительно ли он помнил, что Мурдина говорила что-то на Хирте, или просто вообразил, что эти слова выскользнули из клюва гагарки у кромки воды; или воображаемая Мурдина говорила то-то и то-то, лёжа ночью в его объятьях, когда они обсуждали прошедший день или выбирали имена своим будущим детям…

Мурдина говорила:

«Мы все должны быть кем-то, дорогой, иначе кто мы есть? Каждый умеет что-то особенное. Каждый мальчишка в некотором роде король».

* * *

Калума он сделал «Хранителем Музыки». Голос у Калума сломался в прошлом году и, в отличие от его одежды, словно расширился и стал поистине чудесным. Глядя на Калума, никто и подумать не мог бы, что внутри прячется такой голос. Сам он не до конца в себя верил: своего нового голоса он смущался. Но восседая на мешке с пухом – «Трон Хранителей» – и нося титул Хранителя Музыки, когда остальные принимались скармливать ему куски полузабытых гимнов и плачей, он глотал их и выдавал роскошные, полные варианты каждой песни, заставлявшие мальчишек или плакать, или плясать.

* * *

Джон была объявлена «Хранителем Игл». Все мальчишки делали иголки из перьев глупышей – обдирали их с крыльев и пытались продырявить стержень остриём единственного ещё пригодного на это ножа. Куилл сказал, что хорошие иголки будут на вес золота; с ними нужно обращаться аккуратно и хранить в надёжном месте.

Одежда у мальчишек разваливалась на куски, а с приходом зимы им понадобится одеваться теплее, а не наоборот. В августе они набили двадцать клейтов полными мешками птичьего пуха. Если у них получится теперь как-то обшить куртки и портки перьями, возможно – только возможно – они не умрут от холода.

– У ма швы ровнёхонькие выходят, – сказала Джон, неуклюже пытаясь вдеть в иголку конский волос.

При упоминании матерей придворные Короля Олуши разом вздохнули со всхлипом. Найлл спросил:

– А что мамули сейчас делают, Куилл?

Среди швецов поднялось беспокойство. Калум, державший острый нож, отложил его в сторонку, боясь порезаться. Куилл должен был придумать, как их взбодрить. В голове мелькнул образ Мурдины Галлоуэй, сходящей с лодки, и сброшенная перед ней на берег котомка старой одежды.

– Помните тот узелок, который привезли с Гарриса? – сказал он. – С одеждой старого Иана? Шерсть у рубашек совсем сгнила – ни на что не годится. Так что мамули сбивают из неё войлок – будет потник для серого пони. Вот прямо сейчас. На разделочных столах. Бух. Бух. Бух. И песни поют. И тут! Колотушка миссис Кейн стукается обо что-то твёрдое. Миссис Кэмпбелл думает, будто это камешек, и тычет в него иглой. Но это не камень! Это что-то металлическое и сияет сквозь шерсть, всё такое жёлтое и блестящее. Это золотая монета! И чем дольше они сбивают шерсть, тем больше раздаётся бряцанья. Старый Иан вшил свои богатства в рубашку, вот оно что! Тут целых четыре… пять – нет! – семь золотых гиней! Миссис Фаррисс начинает говорить, что купит на свою гинею воскресную шляпку. Но миссис Гиллис отвечает: «Нет, Агнес, постой! Мы должны отложить это для наших мальчиков, когда они вернутся с Воина».

Очередной общий вздох-всхлип – на этот раз восторженный. Мальчишки сомкнули замёрзшие ладошки на воображаемой золотой монете.

Кроме Лаклана.

– Окромя моей, – проворчал он. – Мой папаня у неё отберёт ту монету – не успеет она плюнуть.

Остальные его не услышали: слишком были заняты, воображая, как поплывут с мистером Гилмором тратить свои богатства на Гаррис – а то и дальше. На мгновение о Конце Света позабыли, и Хирта снова сделалась населена матерями, отцами и повседневными делами. На мгновение ангелы заменились в мальчишеских головах мамами, а надежды на вознесение заменились надеждами на возвращение.

Когда Калум принёс Куиллу весть, что Донал Дон почти закончил свой плот, это казалось практически доказательством: домой их вернёт тяжкий труд и здравый смысл, а вовсе не целые недели воскресений и не пылающие колесницы.

* * *

Всё, что Куиллу было нужно от Кеннета – чтобы тот держался подальше. У каждого в сердце имелось для Кеннета местечко – крошечное, тёмное и обиженное. Никто никогда не сокращал его имени: чтобы описать злобность мальчишки, требовалась каждая буква. Мальчики не нуждались в его обществе, но, конечно, Кеннет их выследил. Они услышали его задолго до того, как он явился: он громко проклинал покрытые скользкими ракушками и моллюсками скалы. В Нижнюю Хижину он вошёл на середине предложения, обзывая «пастора» «занудным кретином». Очевидно, он впал в немилость Коула Кейна. И всё же он не переставал быть отъявленным стукачом, использующим информацию в качестве лома, чтобы пробивать себе путь. Гостем он был нежеланным.

Он оглядел сборище мальчишек. Выхватив у Мурдо удочку, он попытал силы в рыбалке, но через минуту же бросил. Поймал выпавшую из мешка для историй пушинку, дунул на неё и попытался таким образом удержать в воздухе. Спихнув Джон с перьевого мешка, Кеннет подобрал его, надел на голову и стоял так какое-то время, напоминая здоровенный гриб. Потом неожиданно, ни с того ни с сего, он пробурчал:

– А Хранителем чего буду я?

Куилл притворился, что не услышал, потому что, честно говоря, он понятия не имел, что Кеннет мог бы хранить. Но в последовавшей тишине все почуяли обиду, струящуюся от задиры, как вонь от морского котика. Сгорбившись так, что плечи оказались на уровне ушей, Кеннет повернулся к выходу, без сомнения, заготовив яд, чтобы влить его в уши «пастора» – имена всех грешников, якшающихся с колдуном Куиллиамом.

– Какой сегодня день недели, можешь мне сказать? – окликнул его Куилл, когда Кеннет вылезал из устья пещеры.

Тот пожал плечами.

– Снова воскресенье, ясное дело.

– Но какой день сегодня по-твоему?

Кеннет серьёзно задумался, прежде чем опять пожать плечами.

– Среда?

И Куилл поблагодарил его.

– Следи за этим, ага? Очень важно, чтобы кто-то следил за днями и датами.

И Кеннет улыбнулся Куиллиаму такой яростной улыбкой, что даже нижние зубы обнажились. От постоянного жевания жёсткого и сухого птичьего мяса они были сверкающе-белыми.

– Значит, я Хранитель Дней? – спросил он.

– Если пожелаешь. Это тяжкая ноша, для такого нужен кто-то с толковой головой на плечах.

Кеннет кратко кивнул. Но это был не жест благодарности, а кивок в сторону кучи костей.

– А это чего? – спросил он.

Куилл пожал плечами так небрежно, как только смог.

– А, нашёл в глубине пещеры какой-то человеческий скелет. Фернока Мора, наверное. Выбросило его на берег, видимо, после того как он утоп.

Выражение лица Кеннета стоило каждого тошнотворного часа, который Куилл провёл, избавляясь от тюленьих останков.

* * *

Однако ночами Куилла, свернувшегося на перьевом Троне Хранителей и накрывшегося мешком, одолевали сны. Злобные, как черноспинные чайки, они вонзали свои клювы глубоко ему в голову. У остальных мальчишек всё наверняка точно так же, говорил он себе. Но что они означали, эти жестокие и жуткие кошмары? Он не осмеливался размышлять: только ведьмы да колдуны пытаются толковать сны. Но он знал, что лучше избавиться от них, чем оставить как есть: как от заноз или камня в башмаке. Порой, просыпаясь, он обнаруживал, что тянет себя за волосы – будто так он смог бы оторвать макушку и вытряхнуть посещающие его образы. Самые лучшие его ночи были без сновидений. Худшие переполняли демоны и вилы; падения, призраки, полные кроваво-красных медуз могилы. Кого он мог попросить стать «Хранителем Снов»? На чьи плечи он мог взвалить все эти зловонные ночные видения, чтобы они больше не донимали его?

В день, когда он рассказал о них бескрылой гагарке, она бросилась в море и уплыла прочь, не притронувшись к драгоценной рыбе, которую он выложил для неё на берегу как подношение.

* * *

Он рассказал мальчишкам о том, что гагарка навещает его, но они не торопились в это верить. Птица, казалось, никогда не шлёпала мимо Хижины, когда там был кто-то кроме Куилла, и они, наверное, думали, что это очередная его история. Но её посещения приносили ему огромную радость.

Как-то раз она всё-таки приняла ещё одну рыбу. В другой раз она даже взяла рыбу с его руки, а на следующий после этого день подковыляла к нему, замахнулась головой и огрела его по кулаку своим клювом-колотушкой, будто требуя нового угощения. Через неделю, проснувшись, Куилл обнаружил, что она стоит на его груди и таращится ему в лицо своими обведёнными белыми кругами глазами, разинув клюв. Он тогда оцепенел, дышать было тяжело. Но отметины от её лап давно сошли с его груди, а чувство, что ему была оказана громадная честь, осталось.

* * *

Он повысил Найлла до «Хранителя Воспоминаний», так что Найлл усаживался на трон – мешок с перьями и спрашивал, какие у них есть воспоминания, которые он мог бы сохранить в голове. Воспоминание одного пробуждало какое-нибудь воспоминание у другого: о Хирте, об умерших тётушках, о рыбалках и рождественских днях, о танцах, летней жаре и зимних метелях. Вскоре пещера гудела от воплей: «О, я и позабыл это!», «Да, вот это был улов!», «Мой папка говорит, он помнит, когда…», «Не было такого!», «Я раньше никогда об этом не слышал!».

Куилл понятия не имел, как Найлл сохранит все эти воспоминания, но, наверное, это было и неважно, пока они сидели в Хижине, как птицы на насесте, и пели о лучших временах.

* * *

Куилл думал, что Мурдо слишком взрослый для того, чтобы купиться на его легкомысленные уловки с титулами «Хранитель Того», «Хранитель Сего». Других это радовало, но Мурдо уж наверняка разглядит, для чего это было на самом деле: чтобы дать мальчишкам почувствовать себя нужными. Но после того, как друг целых три дня дулся, потребовал назад свой нож и поинтересовался, кем это Куиллиам себя возомнил, «раздавая направо-налево титулы, как король Англии», Куилл спросил его, что не так. Мурдо ссутулился и объявил, что не потерпит, если кто-то кроме него самого сделается «Хранителем Верёвок».

Куилл согласился и сказал ему:

– Не мне делать тебя тем, кто ты уже есть.

* * *

– Как там ваши исповеди? – как-то раз спросил их Куилл.

Лаклан сплюнул на землю.

– Кейн даёт нам епитимьи: отправляет сидеть под дождём. А мы сюда приходим.

– Это лучше, чем подхватить лихорадку, – спокойно сказал Куилл, но в груди у него всё сжалось от дикой ненависти к «пастору». Как он смел подвергать мальчишек опасности подхватить воспаление лёгких или ангину? Он задумался, какую епитимью Кейн назначил бы себе, если бы из-за его назойливого сумасбродства умер кто-то из мальчишек.

– Мы всегда говорим ему одно и то же, – сказала Джон. – Мы договорились. Кейну делается скучно, и он нас выгоняет.

– Это Джон придумал, – сказал Мурдо с лёгкой улыбкой, похлопав её по спине и задержав там руку. Украдкой он восхищённо косился на неё.

– Иногда Кейн нас шлёпает, – сказал Калум.

– Тогда на другой раз мы не приходим, – добавил Лаклан.

– И тогда он что делает? – спросил Куилл. – За то, что не приходите.

– Отправляет нас сидеть на холоде.

– А мы приходим сюда.

Все засмеялись. Боль в груди Куилла ослабла. Возможно, тирании Коула Кейна наступает конец, и скоро они снова смогут ловить птиц.

* * *

Когда Кеннет пришёл в Нижнюю Хижину снова, он просто сел в глубине пещеры и уставился в пол. Как и в прошлый раз, он не пытался подстрекать мальчишек побить Куилла камнями или бросить его в море. Он просто посидел, а потом ушёл. И лишь позднее Куилл обнаружил на том месте, где сидел Кеннет, змееподобный моточек конского волоса, привязанный к погнутому гвоздю. Его дар – вторая рыболовная леска. Куилл собирался использовать её по назначению: изгнание сделало его отличным рыболовом. Но надолго дар у него не задержался.

* * *

– Значит, остался только я, – смело сказал Дейви, придя в следующий раз. Только он – слишком маленький и бесполезный, чтобы быть Хранителем Чего Угодно. Так что Куилл вывел его из пещеры на каменную площадку – «Да будет сине-зелёный люд тому свидетелем!» – и торжественно поручил Дейви хранить один из своих рыболовных крючков. С двумя крючками ему было бы куда сподручнее, учитывая, что теперь гагарка каждый день приходила пообедать. Но он мог пожертвовать обыкновенным крючком, чтобы порадовать Дейви.

– Это, Дейви, Волшебный Железный Перст из глубин Моря. Он достался мне от шелки, которую я застал расчёсывающейся на скалах. Этот Железный Перст подманивает рыб. Ни одна не может ему сопротивляться. Храни его, ага? Он ещё может нам пригодиться.

Дейви засиял от восторга.

– Хранитель Железного Перста.

* * *

Куилл не собирался становиться противником Коула Кейна, но, судя по всему, именно так и вышло. Один за другим все пареньки, кроме набожного и послушного Юана, в конце концов начали ходить в Нижнюю Хижину.

Наконец явился даже благочестивый Юан.

Он нырнул в Хижину – золотистые волосы потемнели от дождя, лицо осунулось от холода. Новость, которую он принёс, казалась ему настолько постыдной, что он едва мог её выговорить.

– Мистер Дон говорит, ты можешь вернуться, Куиллиам. Пастор Кейн теперь наверху.

– Наверху? В Раю, что ли?

– В Верхней Хижине. Он несёт там бдение. И постится. И молится за нас, весь день и всю ночь. Ты можешь вернуться.

Приведённый в праведный гнев (по словам самого Кейна) нескончаемым шумом и непослушанием греховных мальчишек, он отправился на самую вершину Стака, где сможет быть поближе к Богу и подальше от их скотского безбожия. С собой он забрал все корзины для яиц, большую часть оставшихся мешков, лучший нож и бесценную трутницу.

– Мужчины что, не пытались его остановить?

– Мистер Дон хотел, но у него рука поломана.

– Что! – Новость была ужасающая. Куилл повернулся к остальным: – Почему мне никто не сказал?

Но Юан был слишком поглощён своими собственными скорбями, чтобы волноваться об этом. Как прислужник пастора у алтаря он был особенным. Но Кейн, должно быть, разгадал его жалкий секрет – как-то прознал, что Юан не смог пройти по воде… А какое ещё могло быть объяснение? Потому что вместо Юана пастор взял с собой в Верхнюю Хижину Джон.

– Чего? Чего? Чего он сделал? – взревел Мурдо.

Куилл положил другу на плечо руку, успокаивая.

– Джон… Он этого хотел? Джон? Пойти с ним?

Юан лишь пожал плечами. С чего бы (читалось у него на лице) кому-то отказываться служить Богу и пастору Кейну?

Мурдо и Куилл переглянулись, в головах у них появилась одна и та же пугающая мысль.

– Ты не…? – хором спросили они друг у друга. То, как они одновременно задали вопрос, как синхронно обличительно ткнули друг в друга пальцами, должно было быть смешно. Но не было. Каждый считал, что другой мог предать секрет Джон.

– Может, она сама ему сказала, – прошептал Куилл. – Исповедовалась, во время исповеди, может?

Но Мурдо был слишком взбешён, чтобы понижать голос.

– Заткни свой клюв. Она б не стала! Ни за что б не стала! Видишь, что ты наделал!

– Что именно? Что я наделал?

Остальные мальчишки немедленно занервничали. Они не понимали, из-за чего вспыхнула ссора, но здесь, в приморской пещере, опьянённые историями, воспоминаниями и песнями, они могли передохнуть от вечного беспокойства. Им не хотелось, чтобы их пристанище испортил шумный переполох.

Тёплый приём

Куилл отправился назад, вверх в Среднюю Хижину, а младшие переругивались за его спиной, кто понесёт отсыревший мешок перьев – «Трон Хранителей». Они даже стали напоминать своего рода победоносную процессию – если вообще возможно идти процессией вертикально вверх по наклонной каменной глыбе. Только Мурдо обгонял Куиллиама.

– Нам надо вернуть её, – всё бормотал он. – Надо!

– Джон не рассказала Кейну, что она девчонка. Она б ни за что не стала, – убеждал Куилл.

– Зато какой другой поганец мог.

– Ну это был не я и не ты, а больше никто не знает. – Куилл намеревался не поддаваться панике Мурдо.

– Значит, Кейн догадался!

– Бог с тобой, друг. Этот дурак? Он и одну утку сосчитать не сумел бы. Почему он не взял Юана, так это потому, что Юан его затмевает. Юан, он… настоящий.

– Настоящий?

– Ага. Самый что ни на есть. С ним не особо весело, но он настоящий махонький святой. А Кейн обманщик. Хочет главным быть, как преподобный Букан. Но для чего? Потому что командовать нами хочет, говорить: «Теперь вторник – это воскресенье», «День – это ночь», «Луна слеплена из сыра». Но он это не от чистого сердца говорит, понимаешь? Видать, с Юаном он кажется себе мелким… Так что он не забрал Юана с собой наверх; он взял кого-то полезного, вот и всё. Чтобы всё ему подносили и таскали за ним.

– Но теперь он точно заметит! Когда их там всего двое. И она такая хорошенькая.

– Не, друг. Если б Джон была пони, этот дурень её за овцу бы принял.

Отчасти Куилл убеждал и себя самого, пытался уменьшить тревожную боль в сердце. Мысль о том, что Коул Кейн сознательно увёл девушку в своё «логово» на верхушке Стака, была… Он так резко прекратил об этом думать, что голова закружилась. Куилл сказал себе, что Джон просто вернётся в Среднюю, если почувствует опасность.

Он сделал остановку, чтобы передохнуть, закрыл глаза, несколько раз глубоко вдохнул, позволяя сердечному ритму замедлиться. Если изгнание его чему-то и научило, так это не размышлять о невыносимом: только живот разболится.

Мурдо – другое дело. Он так кипел от ярости и злости, что взбирался слишком быстро, промахиваясь руками мимо каменных выступов.

– Я её верну. Верну. Я полезу наверх; верну её.

– «Его». «Его», не «её», – пропыхтел Куилл, оглядываясь, чтобы посмотреть, не услышал ли кто. – И давай помедленней, а?

– Тебе-то ничего, друг. Она не твоя девушка.

– Она и не твоя, – удивился Куилл. – …или как?

Новость о том, что Мурдо намеревается жениться на Джон, ошеломила его.

– А она знает? – спросил Куилл.

– Пока нет. Но она у меня в голове, понял? Как у тебя – мисс Галлоуэй. Я построил вокруг неё стену. Так что она теперь моя. И я собираюсь её вернуть. – И внезапно Мурдо как-то померк – его мстительный гнев превратился в простую печаль. Джон увели, а вместе с ней – великое множество любовно лелеемых надежд.

* * *

По возвращении в Среднюю Хижину Куиллиама не встретил град камней. Никто не прикрыл нос от вони его пороков. Хоть горело всего две пичуги-свечи, в Средней по сравнению с Нижней было приятно тепло: он просто стоял и наслаждался жаром на щеках.

– Откуда огонь, если трутницы нет? – спросил Куилл.

– Свезло на какое-то время, – ответил Донал Дон. – И Лаклан подсобил.

Сначала они поддерживали два пламени, поджигая от остатков одной сожжённой качурки фитиль следующей и одну держа горящей на всякий случай. Но в Среднюю раз за разом неизбежно врывался какой-нибудь дикий порыв ветра и, обшаривая её в поисках признаков жизни, задувал оба фонаря.

Тогда Лаклан сделал своей обязанностью взбираться к Верхней Хижине, заткнув за пояс две свечи-качурки с уже продетыми фитилями из конского волоса. Оказавшись там, он выклянчивал у «пастора» огонь и уносил горящие свечи вниз, прикрывая их собственной курткой.

– Прямо как Прометей, крадущий огонь с небес, – сказал мистер Фаррисс в стену.

Несмотря на все тяготы восхождения, были и другие мальчишки, мечтавшие занять место Лаклана.

Мурдо так отчаянно хотел спасти Джон, что тут же подорвал свои шансы.

– Позвольте мне пойти в следующий раз, мистер! – взмолился он. – Я достану трутницу, даже если мне придётся прикончить этого подлюгу!

Мистер Дон, долгие недели сдерживавший свой горячий норов, не собирался терпеть его проявлений среди мальчишек.

– Никуда ты не пойдёшь, мальчик. Сиди смирно и следи за языком.

– Как там, наверху? – спросил Юан Лаклана. – Там есть алтарь? Они молятся весь день?

Лаклан лишь пожал плечами.

– Он сам ко мне выходит. Мне в его нору нельзя.

Так что Юан продолжил воображать какое-то святилище и стал умолять, чтобы в следующий раз наверх отправили его. Он так горячо просился, будто восхождение к Верхней Хижине – это лестница прямиком в Рай. Очевидно, он скучал по «пастору», как ягнёнок скучает по своей матери. Но из-за этого Дон серьёзно засомневался, что Юан вернётся из Верхней Хижины, стоит ему туда уйти, так что он отмёл его предложение, настаивая, что только Лаклан может это делать.

– Он теперь Хранитель Огня, – пробормотал мистер Фаррисс и покосился на Куилла. Взгляд этот говорил, что на Стаке Воина ничего нельзя сохранить в секрете.

Когда Куилл спросил Донала Дона о его сломанной руке, тот лишь отмахнулся.

– А, срастётся, – был весь его ответ. – По крайней мере, плот готов.

И всё же с тех пор, как Куилл видел его в последний раз, лицо Дона покрылось незнакомыми морщинами – желобками, по которым будто стёк весь его оптимизм. Добавляя последние штрихи к своему плоту, он нечаянно наступил на комок водорослей и упал. Один удар о зазубренную поверхность Стака – и вот у него уже сломано предплечье и он не может в одиночку добраться до Хижины, не то что спустить на воду плот и управлять им.

Мистер Фаррисс беспрестанно проверял пульс Дона и цвет его ногтей, поправлял повязку из мешковины… Сбей он Дона с ног сам и сломай ему кости нарочно – и то не казался бы настолько снедаемым виной. Если бы он только был рядом, когда Дон поскользнулся! Он мог бы поймать его или соскрести водоросли!

Но мистер Дон был не из тех, кто упивается жалостью. Ему, как и Фарриссу, было прекрасно известно, что если рана начнёт гнить, он умрёт от гангрены. Он был вполне уверен, что даже если его рука заживёт, он больше уже не вырежет ни одной ложки, не починит ни одной лодки, не свяжет ни одного жилета. Только выбросив подобные мысли из головы, человек навроде Донала Дона мог выжить. Так что за то, что Фаррисс с ним так носится, он благодарен не был.

Дружба, объединившая мужчин против Коула Кейна, подувяла, когда Куилл ушёл.

Теперь, когда Дон воображал сигнальный костёр на Боререе, он уже не представлял, что зажигает его он. Кому-то придётся отправиться вместо него – на его плоту.

– Как тебе такая работёнка, Куиллиам Маккиннон? – спросил Дон. – У меня пока нет желающих. Но кто-то из нас должен туда поплыть – и поскорее. Дальше погода будет только хуже.

Это была чистая права. Пожив у края воды, Куилл получше других узнал переменчивый нрав моря. Сейчас большую часть дней ветер то и дело менял направление, волны бежали во все стороны разом, сталкиваясь и разбиваясь друг о друга столпами брызг. Переправа – хоть сколько краткая – дело пугающее. Куилл не спешил принимать предложение, несмотря на умоляющее выражение лица Дона.

А выражение лица Юана можно было читать, как раскрытую книгу. Это он должен был отправиться на Боререй, когда ему представился шанс: он должен был перейти туда по плоскому, спокойному морю. Любой дурак, у которого найдётся хоть на полпинты веры, смог бы это сделать, и тогда пастор не отверг бы его…

Куилл перетащил потрёпанный, облезлый Трон Хранителей в центр пещеры. Пусть сослужит свою службу в последний раз. Пусть История придёт на помощь в последний раз. Пусть История спасёт Юана из бессмысленного замкнутого круга ненависти к самому себе. В конце концов, здесь больше нет Кейна, чтобы проклясть его или побить за это камнями.

– Как-то раз – слушайте, друзья, это чистая правда; мне отец рассказывал. Как-то раз наместник Владыки плыл на Хирту собирать налоги, и его лодка врезалась в косяк сельди – здоровенный, какой никто раньше не видал. Селёдки эти скользили и перекатывались друг по другу, да в такую плотную кучу сбились, что лодка намертво застряла в них. Олуши так и кружили над ними и лакомились рыбкой – такая стая собралась, что даже солнце заслонили – ныряли в воду, ловли селёдок и пожирали их – и так кругом сколько глаз хватит… вообразите! Потом одна олуша – самая здоровенная – промахнулась мимо рыбы и воткнулась в лодку, так что её клюв пробил в досках дыру, а сама она свалилась на дно. Крылья её раскинулись по сторонам, как парус. Люди сидели по одну сторону птицы и по другую, и всё они страшно боялись за свои жизни, потому что из-за дыры лодка могла потонуть. Но, к счастью, голова олуши так плотно застряла в дыре, что ни капельки воды в лодку не попало, и так она и торчала там, всю дорогу до Хирты… После того, как косяк селёдок расплылся, поняли? Люди потом до конца своих дней об этом судачили. Селёдки было столько, что впору ходить по ней, как по дорожке! – Куилл откинулся назад, опираясь на локти. – Сам-то я думаю, это-то и случилось с Иисусом и его друзьями-рыбаками.

Донал Дон, пробовавший масляный бульон в котелке, поперхнулся, выплюнув бульон на пол. Мальчишки стали упрашивать Куилла продолжить рассказ.

– Иисус же сотворил всех селёдок в мире, правильно? Так что селёдки, конечно, приплывали, если Он им свистел? Так что когда Он был на берегу, а Его друзья – в море, Он свистнул и призвал огромный косяк селёдок и пошёл по воде по их спинам – чтобы добраться до своих учеников, ага? (Они рыбу не видели, поэтому очень впечатлились.) И Иисус сказал Святому Петру тоже так попробовать… и Пётр попробовал – и это у него, конечно, получилось! А потом селёдки решили, что с них довольно, и все расплылись, а Пётр начал тонуть. Вот поэтому-то больше никто в мире и не может ходить по воде. Без селёдок, по крайней мере. Или кораклов из ивняка на ногах. Ни один из святых, никогда, ни разочка.

Несколько младших мордашек повернулись к Юану, охваченные восторгом. Конечно, он не смог пройти к Боререю по волнам! Селёдок-то было маловато!

Куилл чувствовал на себе взгляд Юана, но не стал оглядываться (просто на тот случай, если Юан догадается, что он придумал эту историю исключительно ради него).

Коул Кейн вскричал бы «Богохульство!» и стал бы кидать в Куиллиама камни за то, что он приправил священную библейскую историю какими-то шотландскими селёдками. Но «пастора» здесь не было – он отпустил бразды правления, и на смену ему пришёл Рассказчик Историй.

– С возвращением, Куиллиам, – со смешком сказал Донал Дон.

– Я бы сказал, что Куилл должен быть «Хранителем Историй». – Это были первые слова, которые произнёс Кеннет с того момента, как Изгнанник вернулся в Среднюю Хижину. И почему-то это польстило Куиллу сильнее, чем он мог бы подумать.

– Ей-богу, я б сам мог по воде пройтись, когда он это сказал, – рассказал он Мурдине Галлоуэй, засыпая той ночью в её воображаемых объятьях.

Портки царя Саула

На следующий день ветер снова задул свечи. Так что Лаклан полез вверх по Стаку, чтобы купить у «пастора» огня. С собой он взял связку угрей-песчанок, которых Куилл поймал в Нижней Хижине, но не смог съесть от отвращения. Как обычно, Кейн услышал, как он карабкается по последнему откосу, и встретил на широкой площадке перед пещерой. С полным гадливости лицом Кейн взял гниющих угрей и бросил их на землю.

– Можешь расплатиться со мной работой. Принеси-ка мне побольше камней, чтоб от ветра защититься.

Складывать грудой перед устьем пещеры валуны и каменные глыбы – изнурительный труд, после которого синяков не оберёшься. Джон помогла Лаклану, но не сказала ни слова – не бросила ни взгляда – и заговорщических рожиц не строила. Возможно, ей не разрешалось говорить ни с кем с низов.

На обратном пути руки у Лаклана устали в два раза сильнее после ворочанья валунов. А одной рукой ему приходилось держать двух зажжённых птиц под курткой. Так что когда раздался раскат грома, он напугался, мускулы его спины пронзил приступ боли, и он едва не выпустил птиц. Чувствуя, как свечи-качурки выскальзывают из его хватки, он инстинктивно прижал их к себе плотнее. Из шеи у одной брызнуло масло и попало прямо на пламя. Палящий жар обдал челюсть Лаклана, а потом спустился вниз по груди, по дорожке из капель горящего масла. Куртка загорелась тоже. Мальчик закричал, и где-то в вышине ему вторила какая-то морская птица.

Мгновением спустя с небес хлынул дождь. Он почти немедленно потушил Лаклана, но боль осталась – от челюсти до пупка, да такая, словно с него содрали лоскут кожи. Он наполовину ожидал, что из него вывалятся внутренности. То, что у него не осталось зажжённой свечи, мучило его почти так же, как боль.

Кое-как, неловко и неуклюже из-за сломанной руки, мистер Дон побрызгал на лоснящийся ожог маслом глупыша – его снадобьем от всех хворей, от зубной боли до кашля и запора.

– Я бы дал тебе виски, друг, но твоя маманя за это шкуру б с меня содрала, так что и хорошо, что виски у меня нет, – сказал он.

Пользуясь случаем, Мурдо попытался вызваться добровольцем, чтобы забраться к Кейну вместо Лаклана за новой порцией огня. Но он оказался недостаточно расторопным. Маленький Юан опередил его, странно радуясь рискованному подъёму и вероятности упасть и разбиться насмерть.

С золотисто-рыжими волосами, голубыми глазами и в заплатанной и покрытой перьями одежде, взбираясь, он очень напоминал возносящегося ангела. Лаклан подробно объяснил ему, как спускаться с зажжённой птицей-свечой, укрывая её курткой. Но кому-то стоило бы спросить, что именно Юану понадобилась в «пасторовом» ските.

Юан стремился получить прощение грехов и быть принятым Коулом Кейном обратно в прислужники у алтаря. Он был вполне готов (собирался он сказать этому святому человеку) противостоять всем лишениям отшельничьей жизни: и поститься, и молиться, и мёрзнуть, и хранить молчание…

* * *

Все отрепетированные слова покинули Юана, когда он наконец встал на пороге Скита Кейна.

В пещере горело неприлично расточительное количество свечей-качурок. Пол устилали остатки дюжины трапез из гуг, а рядом лежал лучший нож, который только был у птицеловов. Алтаря никакого не было – если только не считать за алтарь груду камней, не впускающую внутрь восточный ветер. С потолка свисала пара подбитых перьями штанов, заплатанных и грязных. Преподобный Коул Кейн спал, храпя, на куче раздавленных соломенных корзин для яиц и двух мешках с перьями. На той же постели, спиной к нему для тепла, лежала Джон.

Щёки Юана покраснели от неумеренного жара всех этих свечей. Его восхищение Кейном воспламенилось в груди и сгорело дотла. Так называемый «пастор» покинул Среднюю Хижину вовсе не для того, чтобы оказаться поближе к Богу! Он ушёл за миром и покоем, и чтобы есть больше, чем ему причитается, и спать на перьях, и присвоить лучшие орудия, и делить тепло тела с мальчишкой – прислужником у алтаря, который был не Юаном – хоть Юан и пытался быть лучшим прислужником на свете и вообще-то это именно у него случилось видение.

Юан подобрал нож и встал над напыщенным диктатором, который притворился, будто сам придумал про Конец Света, а потом изображал из себя праведного, бескорыстного человека.

Что ж, Юан знал Библию гораздо лучше могильщика. Он помнил библейский рассказ о другой пещере, где замечательный безгрешный юноша Давид отыскал своего смертельного врага царя Саула и застал его спящим рядом с мечом. Юный Давид мог бы убить злодея Саула прямо на месте, во сне, но, будучи человеком праведным, он предпочёл оставить ему послание, сообщающее: Я был здесь. Я мог бы убить тебя. Я пощадил твою жизнь. Взяв меч царя, он отрезал кусок от его плаща.

С помощью Кейнова же ножа Юан, охваченный праведным гневом, как-то умудрился откромсать штанины от «пасторовых» запятнанных, бесформенных штанов, свисающих с потолка в свете свечей. Вшитые в них для теплоты перья измученным ангелом опустились на пол.

* * *

– Ты порезал его портки? – спросил Фаррисс.

– Он не постится, и бдение не несёт, и не воздерживается ни от чего! – простенал Юан и немного описал, что он видел. – И спал он на здоровенной кровати с перьями! Вместе с Джоном.

Мурдо взревел, как раненый лев, и уронил лицо в ладони.

– Так что я сделал, как святой Давид из Библии! – сказал Юан.

– И ты не забрал трутницу? – не веря своим ушам, спросил Донал Дон. – Ты отрезал штанины его портков, но и не подумал взять трутницу?

Юан его не понял:

– Но это же было бы воровство, мистер!

Младшие мальчишки (несведущие в библейских историях) сочли невероятно смешным, что Юан порезал Коулу Кейну штаны. Но мужчин лишь шокировала упущенная возможность. Юан закрыл рот в мрачной тишине.

Если бы не сломанная рука, Донал Дон сам бы полез до Верхней Хижины и немедленно забрал бы трутницу. Говоря это, он сверлил взглядом мистера Фаррисса, потому что хотел, чтобы туда отправился именно он. Если бы Дон мог, он бы встряхнул Фаррисса как тряпку – вытряс бы из него Килдскую Тоску, вернул ему краски. Но Фаррисс был вялым и больным, кожа его стала бледной и воскоподобной, а мысли никак не желали превращаться в слова. Он походил на потухший костёр, последние угольки которого умирают.

Внезапно Мурдо рявкнул, что он с радостью отправится наверх и перережет Кейну глотку. Никто не принял его предложения. Никто, кроме Куилла, не понимал, почему Мурдо так гневается; почему, в последовавшей за его словами тишине, у него так громко и яростно скрежещут зубы.

– Ob, друг. Успокойся, – сказал Куилл. – Завтра пойдём вместе.

Переправа

Джон взбиралась к Верхней Хижине с «пастором», боясь немыслимого, гадая, кто шепнул её секрет Кейну. Его представлением об отшельничьей жизни она оказалась приятно удивлена. Ей нравилась еда, и её самым большим страхом – ну, вторым самым большим страхом – было то, что Кейн станет отказывать себе (и ей) в радостях ежедневной трапезы и только лишь пить по воскресеньям птичий бульон, пока они оба не умрут от святости. Но выяснилось, что обязанности Джон как его прислужника у алтаря состоят в том, чтобы приносить птиц и перья из каждого клейта на расстоянии двадцати чейнов[2] от пещеры и готовить еду. Кейн оказался обжорой и лентяем.

Что же до самого большого её страха – он поутих, когда Кейн продолжил называть её «парень» и «мальчишка», продолжил рассуждать о политике и мочиться у неё на глазах. По её опыту, никто из мужчин с Хирты не стал бы делать ничего подобного в присутствии женщины. Она по-прежнему не понимала, почему Кейн выбрал её вместо набожного маленького Юана, но уже скоро выяснила. Кейн, несмотря на свою страсть к нравоучениям, был из тех, кто предпочитал утруждаться как можно меньше. Внешность Джон – сильной, проворной и плотной – говорила о том, что она может подносить и таскать, готовить и шить и не устанет так быстро, как мальчишки потощее.

На третий день, когда за гигантский пик Стака не зацепилось ни одного облака, Джон разглядела далёкий Скай. Это было редкое и волнительное зрелище, но Коулу Кейну она говорить об этом не стала: он велел ей отвечать только тогда, когда заговорит с ней первым. От этого её существование делалось мирным, хоть и немного одиноким.

* * *

Однако теперь «пастор» неистовствовал.

Проснувшись и обнаружив, что штанины его портков обрезаны на уровне бёдер, Коул Кейн обвинил Джон. А кто ещё, в конце концов, мог это сделать? Осыпая своего прислужника шлепками и тумаками, он содрал со спины бедняжки лохотья, намереваясь устроить абсолютно заслуженную порку. И тут, сквозь красную пелену ярости и метель кружащихся перьев он сделал второе за день открытие. То, чего он не понял, три недели проспав спина к спине с Джон, открыл ему один порыв гнева.

Оказалось, что Джон вовсе не мальчишка. Человек, стоявший перед Кейном теперь, трясущийся от холода и страха, определённо был не мальчишкой.

Страницы: «« « 12345678 » »»