Где кончается мир Маккорин Джеральдин

Огонь

Их возвращение в Хижину прошло незамеченным. Всё внимание было приковано к Доналу Дону, скрючившемуся у стены в окружении мальчишек – они лежали лицами вниз или сидели на корточках, прижав колени к ушам, и наблюдали, как он ударяет ножом о стену. Рядом с ним устроился Лаклан, держа наготове клок соломы, крабовый панцирь с маслом и пучок перьев. Всё выглядело так, словно они двое шумом и приманкой пытались выкурить тупиков из норы. На самом же деле они старались высечь огонь.

Время от времени сверкала искра, и все мальчишки победно взвизгивали, но она моментально тухла. Сломанную руку Дон неуклюже прижимал к груди. Пальцы его здоровой руки были в царапинах и ссадинах от многочисленных ударов о камень, но он продолжал бить лезвием о стену, пока кончик не поломался – раз, второй – и нож сделался слишком коротким. Лаклан принёс свой нож. Увидев у входа в пещеру Куиллиама, Лаклан покаялся в своём ужасном преступлении:

– Я знаю, я знаю! Прости! Я не доглядел, и он потух. Я Хранитель Огня, и я не доглядел! Но мы добудем огонь, Куилл. Ей-богу, добудем!

Очередная искра. Очередные радостные возгласы. Очередные разочарованные стоны.

Мистер Фаррисс приложил руку к паху – он потянул мышцы, втаскивая Куилла на Навес. На обратном пути к Средней он несколько раз потирал больное место. Однако в этот раз он просто нащупывал карман. Мистер Фаррисс вынул единственный оставшийся там камень.

– Попробуйте этим, – небрежно сказал он и кинул на Куилла предупреждающий взгляд, боясь, что он расскажет историю этого камня.

Дон ударил ножом о камень. Вспыхнула искра: перо загорелось, масло занялось – и у них снова был огонь.

– Спасибо, Воин! – закричал Дейви куда-то вверх. – Спасибо!

Остальные поблагодарили Донала Дона. Лаклан, Хранитель Огня, откинулся назад, опершись на руки, и заурчал от облегчения. Каждому мальчишке немедленно захотелось попрактиковаться высекать искры. Некоторым это даже удалось разок-другой.

Спустя несколько минут сверкнула ещё одна искра – такая яркая, что одиннадцать их теней стали чётко видны на задней стенке Хижины. Молния, где-то в море.

Как только фитили были зажжены, а котелок матушки Дейви с дождевой водой, приправленной маслом и рыбьими потрохами, поставлен греться, они собрались у устья пещеры и стали наблюдать, как гроза вяло движется по океану. Тёмные стволы дождя, веточки молний: единственные деревья, которые доводится повидать жителям Килды. Но зато какие деревья!

– Вы раньше видели китов? – спросил Куилл, но оказалось, что никто не видел. – А Хранитель Дозора видел, видели же, мистер Фаррисс?

– Видел, – сказал Фаррисс. – Там этот Левиафан, которого Ты сотворил играть в нём[5]… – Потом он сморщился – от боли в паху. А может, от недавних воспоминаний.

* * *

Плечо Куилла не отнялось. Рука не потеряла чувствительности целиком – лишь два пальца. Должно быть, ключица у него только треснула, а не сломалась напополам. Ничего серьёзного, говорил он себе. Не это его убьёт. Но боль отвечала ему, что хорошая новость её не радует. Когда Куилл поднимал руку, чтобы взбираться, или переворачивался во сне на левый бок, боль орала так громко, что у него звенело в ушах. Как-то ночью ему приснилось, что его собака Крапива спутала его с овцой, схватила за плечо и намеревалась сбросить с вершины Руйвала.

Клейты почти опустели. Разных мальчишек отправляли за едой к разным клейтам, чтобы ни один не знал точно, в каких пусто, а в каких ещё есть птичье мясо. Все выщипанные перья были собраны в попытке хоть немного приподнять их тела над холодными камнями во время сна. Они беспрестанно чихали, а кожа их кишела паразитами. Зудящая, в струпьях и болячках, она то и дело трескалась, как панцирь у выросших крабов. Мальчишки словно вырастали из собственной кожи, несмотря на куда как скудное питание.

У устья пещеры в котелок непрерывно капала вода – кап-кап-кап – словно само Время неумолимо истекало, секунда за секундой. Это было последнее, что они слышали, когда засыпали, и первое – когда просыпались. Передышку они получали только когда вода в устье пещеры превращалась в лёд, и тогда холод оказывался худшей пыткой, чем бесконечное капанье.

* * *

Кеннет, Хранитель Дней, сказал, что настал День Всех Святых. Он сказал это с вызовом на лице – попробуйте, мол, поспорьте, так что все поняли, что это Кеннет, а не календарь решил, что сегодня Праздник Всех Святых.

– А точно не Рождество? – спросила Джон. – День Всех Святых уж явно прошёл.

– Кто из нас Хранитель Дней? – протрубил Кеннет.

После первоначального прилива воодушевления он подзабросил свои календарные обязанности. Недели на стенках Хижины разбредались во все стороны, дни пропадали, потому что не нашлось золы, чтобы их записать, по полмесяца исчезало из-за нехватки интереса. Но Кеннет заявил, что настал День Всех Святых, хоть скалы и были покрыты ледяной коркой, а сверху у входа за ночь нарастали сосульки.

– Если Хранитель Дней говорит, что нынче День Всех Святых, пусть так и будет, – сказал Мурдо. – Какая разница-то?

Разницы действительно не было никакой – праздновать было нечем. Но Хранитель Воспоминаний назойливо напоминал им об осенних праздничных днях на Хирте – о танцах и представлениях, историях и соревнованиях. В голове Кеннета День Всех Святых ассоциировался с деревенским пиром. Какая-то его часть ожидала пира, просто в благодарность за то, что он сказал, будто сегодня праздник.

– Пировать мы не можем, зато можем устроить соревнования, – сказал Куилл.

Где-то высоко над их головами в склоне Стака была крошечная трещина, позволявшая дождю проникать в камень и течь словно кровь по венам Воина, в конце концов просачиваясь через потолок в Среднюю Хижину. Каждая капля раздваивалась и медленно скатывалась по стене. Четыре дня спустя после дождя капельки образовывались быстрее и чаще. На полу появлялись лужи. Теперь, в разгар зимы, каждый день был четыре-дня-спустя-после-дождя. Они начали ненавидеть эту сочащуюся влагой расщелину в каменном потолке, подмигивавшую им, отражая свет единственной свечи-качурки.

Но в тот день – в так называемый «День Всех Святых» – они дали каждой капельке имя одного из двенадцати пони с Хирты и стали наблюдать, как они соревнуются, стекая по стене, – по двое – на время – на скорость – и борются за звание чемпиона в финале Праздничного Забега. Мальчишки орали до хрипоты, подбадривая своих «пони», так что когда пришло время песен, Хранитель Музыки возглавлял хор лягушек и овчарок – квакающих, кашляющих и рычащих гимны, колыбельные и баллады.

Куилл попытался спеть Мурдинину песню: «Вода так широка…» Но сеть, удерживающая его память, поистёрлась, и в ней открылись прорехи, через которые слова выскользнули и уплыли прочь.

Танцевать пришлось младшим. Старшие были слишком высокими, чтобы встать в Хижине в полный рост. Некоторым из тех, кто не доставал до потолка, когда они только прибыли, теперь приходилось сгибать колени, чтобы не стукаться головами. (Плечо Куилла было радо оправданию не танцевать.)

Пира не было. Костра тоже. Зато они провозгласили Джон Королевой Стака и жирным пеплом от прогоревшей качурки нарисовали корону с острыми зубцами на стене пещеры над её спальным местом. Когда она садилась, прислоняясь спиной к стене, рисунок оказывался прямо над её волосами.

– Можно завтра у нас будет Пасха? – спросил Дейви.

– Баранья башка, – ответил Кеннет. – Пасха не после Дня Всех Святых.

– Нет, сначала должно прийти Рождество, Дейви, – мягче объяснила Джон.

– Кто тут Хранитель Дней? – рявкнул на неё Кеннет. – Рождество придёт тогда, когда я скажу.

Донал Дон поёрзал и вытащил из-за спины какой-то камень, будто он вдавливался ему в спину. Потом перевернулся на живот, чтобы заглянуть в открывшуюся щель. Оттуда он вымел гору гниющего мусора, напоминавшего надутые ветром листья. Это были лапки – лапки тупиков. Каждый день с видения Юана Дон отрывал от каждого съеденного им тупика по лапке – лапка в день – и совал их в эту дыру: вёл счёт времени. Тайное развлечение, поскольку остальные вроде как следили за календарём. Но Дон всё-таки был человеком осторожным и доверял самому себе больше, чем остальным.

– Допустим, мы начали… тревожиться примерно в конце лета – начале осени… – сказал он и стал пересчитывать засохшие крохотные лапки, словно сбережения. Десять ртов молча считали с ним вместе. Десять пар глаз наблюдали, как растёт гора богатств: валюта времени. Кеннет пересчитывал дни в своём календаре, готовый поспорить с объявившимся конкурентом.

– Декабрь. Адвент, – сказал Юан, когда последняя перепончатая лапка упала на кучку. – Время Пришествия. Теперь они придут за нами.

Но Дон не начинал вести календарь до тех пор, пока у Юана не случилось видение – много недель после их прибытия на Стак.

– Я так думаю, год уже сменился. Иногда ночами рука не даёт мне уснуть. На этой неделе светает раньше, чем на той. Год уже сменился.

Новость была встречена недоверчиво. Старшие мальчишки (хорошо представлявшие течение времени) увидели в этом знак, что зима уже наполовину миновала и, возможно, они ещё доживут до новой весны и возвращения птиц. Младшие увидели лишь приближающиеся морозные объятья января и февраля, от которых кровь в их венах обратится в лёд.

– Да будут наши друзья благословлены семикратно, – пробормотал Фаррисс. – Значит, уже 1728?

Так ли это было? Когда самому Времени пришёл конец, может ли один год сменить другой и будет ли у него номер? До сих пор ли абак Господа отсчитывает годы? Или и сам Господь потерял им счёт – годам, дням, душам, ожидающим, что их заберут в Рай, когда настанет Конец всего сущего?

Собрался Парламент, но не для того, чтобы что-то решить. На деле Фаррисс и Дон пытались сохранить хотя бы видимость нормальности, придать дням какой-то распорядок и цель. Вот только птицы улетели со Стака. Наступило Мёртвое время. И хотя говорить такого мальчишкам было нельзя, время у птицеловов заканчивалось. Очень скоро они начнут умирать от голода.

– Что мы должны делать, – оживлённо сказал Юан, – так это искать знамения.

Они и впрямь забросили это дело. Дома на Хирте было заведено, что они занимались поиском знамений каждый день. Когда птицеловы ещё ожидали, что в любой момент прилетят ангелы, они внимательно искали знаков в небесах, намёков среди звёзд, парящих птиц-душ или выбрасывающихся из моря чудищ. Когда они перестали искать?

Кеннет сказал, как всегда грубо:

– Я за дверь выгляну и сразу увижу парочку, ага? Нечего хвосты на улице морозить.

Лаклан согласился с ним, но на стороне Юана было больше голосов. Донал Дон (человек, любящий практические решения) одобрительно кивнул.

– Только пообещайте, что по дороге заглянете в каждый клейт; возможно, мы всё-таки пропустили парочку. – И добавил едва слышно: – Птицами-то брюхо набить попроще, чем знамениями.

– Мы можем спуститься к воде, и тогда сине-зелёный люд расскажет, что нас ждёт! – предложил Найлл.

– Ага, а пока вы там будете, набейте карманы крабами и морскими блюдцами, – согласился Дон, оживившись при мысли о рыбной похлёбке.

Но Фаррисс запретил:

– К воде на таком ветру никому не ходить. Волны поднимутся громадные.

– Ненавижу крабов, – сказал Лаклан.

– Тогда поешь пирога из воздуха – или раздобудь нам птиц! – взревел Дон, и рука, которой он постоянно двигал (чтобы доказать, что она ещё шевелится), очень напомнила дёргающего лапками краба.

* * *

Хоть плечу Куилла мысль о восхождении к Верхней Хижине пришлась не очень по нраву, остальное его тело сочло, что это самый верный путь отыскать знамение.

– Наверняка в какой-нибудь щели найдётся страница-другая из Кейновой Библии.

Мурдо сказал:

– Знамения – уже не знамения, если знаешь где их искать.

Но Куилл с ним не согласился: было куда как здраво искать их там, где они скорее всего будут. Мурдо это не убедило.

Когда у первого обрыва птицеловы разделились и каждый пошёл своей дорогой, Мурдо увидел облако в форме наковальни – «ну вылитая наковальня, друг!» – и решил, что должен отчитаться об этом знамении мистеру Дону. Куилл предположил, что Мурдо просто хочет поскорее вернуться и укрыться от ветра. Они поспорили.

Силы на разговоры и шутки у них двоих постепенно закончились. На рационе из маслянистого варева и ледяных бессонных ночей добросердечность уходила всё глубже и глубже внутрь их тел и уже не могла заставить глаза глядеть внимательнее, рот – улыбаться, а горло – говорить.

– Делай как знаешь, – бросил Мурдо. – Я возвращаюсь.

Дейви, однако, проворно подобрал то, от чего Мурдо отказался.

– Я пойду с тобой, Куиллиам! – сказал он. – А куда мы?

Куилл потёр плечо, поглощённый мыслями – беспокоясь, что может вообще не суметь взобраться. Но видя рвение на лице Дейви, он не смог заставить себя остудить его пыл.

– Можем спуститься и порыбачить! – предложил Дейви. – Железный Перст у меня с собой, в целости, смотри, может, он подманит рыбу, а внутри неё окажется знамение, как в той истории.

Куилл попытался понять, в какой истории: слишком много их было. Нынче всё, о чём он мог думать перед сном, была твёрдость камня под его больным плечом да голод в животе.

– Может, завтра, Дейви, – сказал он. – Мистер Фаррисс сказал, волны слишком большие.

И это была сущая правда. Море вздымалось, словно на дне его было слишком много камней, чтобы покоиться. Каждая волна поднималась на многие фатомы, разбиваясь о скалы. И всё же лучше бы они пошли рыбачить.

Вместо этого они полезли на вершину, а порывистый ветер хлестал их по лицам, бил по почкам, кидал отросшие волосы им в глаза. Дейви смахивал на девочку – так сильно отросли у него волосы. Куилл подозревал, что и сам выглядит не лучше. (Одна только Джон взяла острый нож и отрезала свои покороче, чтобы не давать повода Кеннету, Мурдо или Калуму.)

Они миновали мистера Фаррисса, стоящего в нише скалы, словно статуя в стене церкви. После случая на Навесе Хранитель Дозора со всей серьёзностью взялся за свои обязанности, многие часы проводя на улице, выглядывая знамения или китов… Мальчики поприветствовали его, пробираясь мимо, но он был слишком сосредоточен, чтобы их заметить.

Только несколько минут спустя снизу до них донёсся его голос:

– Корабль! Огонь! Нужен огонь! Сигнал!

Фаррисс был скрыт из вида неровными выступами Стака, но они расслышали его вопли за воем ветра. Мальчишки, взбирающиеся по крутой «груди» Стака, не могут просто оглянуться и посмотреть, не могут повернуться к скале, уступы которой – это единственное, что не даёт им упасть, спиной. Поэтому лишь достигнув более-менее широкой площадки, Куилл и Дейви смогли вглядеться в море.

– Где? В какой стороне? – крикнул Куилл, но Фаррисс уже был далеко – не расслышать.

Был ли огонь на самом деле? А если был – горел ли он на корабле или Фаррисс принял желаемое за действительное? Ангельские колесницы или стайка белых птиц? Одно было ясно: это был не сигнальный огонь, потому что кто же зажигает огонь на борту корабля? Потом до Куилла дошло, что сказал Фаррисс: это он должен зажечь сигнальный огонь, чтобы его увидели на корабле.

– Это знамение, Куилл? – спросил Дейви.

– Это не знамение. Это корабль. Мы должны дать ему сигнал!

Куилл улёгся на живот и закричал с края скалы:

– Я зажгу огонь! Я зажгу костёр! – Потом, не желая оставлять Дейви одного, он велел ему лезть следом.

– Но знамение… – начал Дейви, указывая на море.

– Молчи и лезь, будь так добр.

Из глубин памяти поднялось воспоминание о перьях и корзинах для яиц, лежащих горой, как незажжённый костёр: постель, на которой Кейн и Джон спали спина к спине.

– Вперёд, Дейви!

– Куда?

– В Верхнюю Хижину, ясно куда!

* * *

Перьев в пещере не оказалось, но раздавленные корзины для яиц, служившие Кейну матрасом, были на месте. Ветер разметал кучу, но отдельные куски сплетённой соломы виднелись тут и там и на первый взгляд были сухими. Дейви заскакал в устье пещеры, высматривая в океане корабль.

– Там ангелы, Куилл? На том корабле ангелы?

Куилл собрал всю солому в горку. Потом начал бить лезвием ножа по полу – по стене – пытаясь высечь искру. Он отодрал заплатку из рыбьей кожи, которую Джон любовно пришила ему на куртку, и надёргал из подкладки клочок перьев.

– Скорее, Куиллиам! Он уплывёт! – торопил Дейви.

Искра. Два восторженных возгласа. Очередное разочарование. Чтобы огонь зажёгся, нужен приток воздуха. Куилл стал толкать каменную баррикаду, возведённую в устье пещеры, чтобы не впустить внутрь ветер. Стена поддавалась неохотно, по камню за раз, а потом неожиданно рухнула, и Куилл потерял равновесие и опёрся на плечо. Ключица взвыла. Груда соломы всколыхнулась, и в Хижину ворвался порыв холодного ветра, словно только того и ждал. Куилл бил и бил ножом по полу в такт пульсирующей боли в плече и даже не заметил, как на клок соломы наконец упала искра, обращая пшеничный цвет в чёрный. Потом в лицо ему внезапно бросился дым. Новый порыв ветра поднял весь матрас с пола. Когда ветер покинул пещеру, он забрал с собой весь воздух, и Куилл раскашлялся.

Матрас прогорал и чернел без единого намёка на пламя. Ему нужен был воздух. Нужно было, чтобы ветер вдохнул в него жизнь. Куилл выполз на четвереньках наружу, таща матрас за собой; клубы грязного дыма проводили его к выходу, а затем снова скрылись внутри, недовольные погодой. Он оставил его у устья пещеры, где солома уж точно займётся на ветру вовсю, и отполз от удушающего дыма подальше.

Ветер толкал и пихал стоящих обнявшись, чтобы сохранить равновесие, на пологом уклоне у Хижины Куилла и Дейви, так что казалось, будто они неуклюже переминаются в танце. Тени за ними танцевали тоже… потому что в устье Хижины наконец разгорелось прыгучее пламя. От тепла воздух пошёл завихрениями, так что сотни лёгких соломинок начали кружиться, кружиться, кружиться, кружиться. От костра то и дело отлетали искры – огненные птицы, взмывающие в ночь.

Ночь?

Ночь ещё не настала! Они покинули Среднюю Хижину сразу после Парламента и лезли часа два, может, три. Вряд ли было сильно позднее полудня. И всё же небо казалось тёмным, как поздно вечером. Над Стаком нависла плотная, синевато-серая туча, словно Небесная Твердыня спустилась к Святой Килде и теперь парила над ней, а они видели её основание.

– Получилось, получилось, получилось! – кричал Дейви, одурманенный и очарованный завихрениями соломинок. Они превратили Стак Воина в маяк, пустив луч света на четверть компаса далеко в море.

Буря

Мгновения. Прошло всего несколько мгновений, прежде чем жалкие остатки корзин для яиц сгорели дотла и огонь потух. Опасаясь ступать по пеплу, мальчики отправились к ближайшему клейту разжиться едой. Возможно, тупиком. Заслужили же они кусочек тупика за то, что зажгли сигнальный огонь! Однако, всё сильнее и сильнее терзаемым ветром, им пришлось скрючиться с подветренной стороны башенки-кладовой. Куилл осознал, что они не смогут спуститься, пока ветер не утихнет. Спуститься? Они и в Верхнюю Хижину вернуться не смогут, настолько сильны были порывы.

– Будет буря, – сказал Дейви под шум ветра.

– Наверняка будет, – крикнул Куилл. Их головы были на расстоянии меньше ладони друг от друга, и всё же им приходилось кричать. И шапки пришлось снять – чтобы ветром не унесло. Тогда-то Куилл и заметил, как встопорщились у Дейви волосы, каждая прядка по отдельности, будто он, как животное, мог ощетиниваться. Положив руку на свою собственную голову, Куилл почувствовал треск: воздух был так заряжен электричеством, что оно просто кишело у них в волосах.

На мгновение ему подумалось: не они ли тому виной? Вместо того, чтобы привлечь внимание горстки рыбаков на проходящем мимо фрегате, не призвал ли их костёр бурю? Пот, казалось, застывал и превращался в корочку на коже, ветер огибал клейт, хватая Куилла, пытаясь вытянуть его на открытую местность, чтобы сразиться врукопашную. Камни клейта начали шевелиться, но всё же он оставался стоять, защищая потомков тех птицеловов, что построили его многие годы назад.

И, судя по всему, нескольких святых тоже.

Потому что когда мальчишки повернулись, чтобы прислониться к башенке спинами, на них глядела дюжина пар глаз. У земли теснились качурки, а эти птицы обычно никогда не выходили на берег зимой. Маленькие святые, преданные огненной смерти, крылатые свечки в Средней Хижине. «Цыплята Богородицы», кружившие над душами утонувших моряков; «птицы-души», что хватали души суровых капитанов кораблей и убегали с ними по гребням волн.

Качурки, штормовые ласточки, искавшие укрытия с подветренной стороны судов, когда надвигалась буря.

К первым двенадцати присоединились ещё несколько, шаркая прямо по ступням мальчишек, даже залезая им на колени. Ни один из них не двинулся, разве что Дейви наклонил голову поближе к Куилловой, чтобы они могли расслышать друг друга.

– Что им надо? – спросил он.

– Укрыться, как и нам.

– Это знамение, не знаешь?

– Конечно. Их Дева Мария послала. На ужин.

– Но мне нечем их покормить!

– Дейви, – сказал Куилл, – ты, конечно, самая яркая звёздочка на небосклоне твоей матушки, и я нежно тебя люблю, но… ужинать будем мы, а не они. – И он осознал, до чего же давно не смеялся.

Они хватали по две птицы разом с ловкостью истинных птицеловов, которой и карточный шулер позавидовал бы. В попытке свернуть им шеи плечо Куилла предало его, так что он совал их головы себе под бедро и надавливал всем весом на каждый хрупкий череп. Он чувствовал через портки кровь – теплее дождя. Они едва ли заметили, когда начался дождь, но совсем не огорчились ему; от дождя птицы взлетали медленнее и поймать их становилось легче. За две минуты они обеспечили ужином всю команду, а бульона им теперь хватит на много дней вперёд.

Решив, что ещё больше качурок будет укрываться с подветренной стороны других клейтов, они уложили обмякшие тельца в каменную башенку и отправились к следующей, чуть дальше от Хижины.

Наградой им послужили ещё сорок качурок, стоявших подобно прихожанам у алтаря со втянутыми в плечи головами.

– Смотри, Куилл! Смотри! – окликнул Дейви и показал зажатый между костяшек рыболовный крючок – чтобы быстрее хватать птиц и убивать их.

Огонь в море. Искра. Вздымающийся в небеса костёр. И теперь качурки – словно дар, посланный из самого сердца моря! Знамения проливались словно дождь, застилая мальчишкам глаза и крича им в уши: «Всё должно быть хорошо, и всё будет хорошо, и всё, что бы ни было, будет хорошо!..»[6]

…Вот только качурки укрылись от чего-то более жуткого, чем дождь, или зимний холод, или бабкины сказки. Они тоже могли читать знамения – в облаках, в беспокойном море, в собирающейся далеко в Атлантике опасности. Инстинкты говорили им, что надвигается буря, от которой весь мир завертится, словно флюгер.

Теперь она вышла из укрытия, разрывая верёвку горизонта, отделяющую небо от моря, и устремляясь к Сент-Килде, словно намеревалась погрузить каждый остров и Стак на дно морское. Сам океан покрылся чешуйками от ударов дождя, извиваясь и вздымаясь: уже не океан, а дракон – Пожиратель Мира, который, как гласили мифы, лежал на дне моря, а чрево его было полно огня. Молнии-трезубцы ударяли и вонзались в его плоть, но это лишь разжигало в драконе ещё большую ярость. Хотя дождь уплощал дальние гребни волн, когда эти волны достигали Стака и разбивались об него, их брызги взмывали в воздух на сотни футов с шумом, подобным пушечной канонаде. На Хирте буря сдирала бы с пляжа белый песок, солому с крыш домов, дёрн с горных склонов. Между молнией и раскатами грома уже не было промежутков, они превратились в один бесконечный каскад света и грохота.

На вершине Стака Воина буря погребала каменистые склоны под водопадами ледяной воды, смывая мёртвых качурок во тьму, смывая помёт со скал и снова делая их чёрными. Только когда молния разрезала небо, Куилл и Дейви могли разглядеть друг друга или увидеть, куда поставить ногу, положить руку. Они не осмелились пробираться в укрытие Верхней Хижины, хоть до неё и было всего минут двадцать подъёма. Они остались прятаться, скрючившись, за клейтом, Дейви сидел у Куилла между коленей, обнимая руками оставшихся качурок, словно крошечных сморщенных младенцев.

Так что Куилл увидел, как ладошки мальчика разжались, став похожими на морские звёзды, ярко-белые в свете молнии.

– Я выронил его! – ахнул Дейви и начал вырываться. – Я выронил Железный Перст!

– Не страшно.

– Нет! Нет! Это же Железный Перст! Он волшебный! А я его выронил! Я его Хранитель, и я его выронил! – И он начал хлопать по земле вокруг себя, в ужасе, в панике, в отчаянии.

– Найдём его попозже, друг. Не выходи из укрытия.

– Нет! Нет! Дождь смоет его! Я должен его найти! – И Дейви уполз из-под защиты их маленькой каменной башенки – искать рыболовный крючок на склоне горы в полной темноте.

– Дейви. Вернись. Сюда. Сейчас же!

«ВОН ТУТ», – сказала молния, указывая своим огненным скипетром на Стак Воина, чтобы высветить кусочек кривого металла на голой скале, омытой дождём. Дейви набросился на него с беспредельной радостью, подобрал и в победном жесте вскинул кулак с зажатым в нём крючком вверх, чтобы Куилл посмотрел. Он раскрыл рот и начал что-то кричать.

С таким же победным ликованием ветер подхватил Дейви – и поднял его высоко, высоко в воздух, так что на мгновение показалось, будто он сам встал на крыло: птицелов превратился в птицу. Но потом ветер швырнул его на Стак. Шум должен был раздаться невыносимый: треск плоти, и костей, и черепа. Но там, где стоял на четвереньках и таращился во тьму Куилл, гул бури стирал все звуки.

Вниз лицом, прижавшись животом к камням, неуклюже, как выбирающийся на берег тюлень, Куилл пополз по земле, и без света ощущая каждую впадину, возвышение и трещину. Каждый разряд молнии словно оставался выжженным отпечатком в его мозгу, но в следующей за ним темноте этот образ угасал и покидал его. В какой-то момент он обнаружил, что пытается нащупать противоположную сторону канавы, только чтобы следующая вспышка молнии осветила тошнотворную пустоту под его подбородком.

– Я иду, Дейви! Я иду, друг! Держись! – крикнул он, но едва мог расслышать собственный голос, не говоря уже об ответе. Ветер наполнил куртку и потянул за неё с такой силой, что Куилл почувствовал себя практически невесомым.

– Я иду, Дейви! Оставайся на месте!

Рукой он нащупал мальчишеский башмак. Прошло долгое время, прежде чем вспышка молнии осветила обутого в него мальчика.

Дейви ударился о камни не лицом. На его лице не было ни ссадин, ни царапин, только кровь сочилась из носа и рта. Его ноги лежали под невозможными углами к телу, но он приземлился – или соскользнул – в неглубокую впадину, так что хищный ветер не смог вытащить его и поглотить свою добычу. Он мог лишь трепать длинные волосы мальчика, бросая их ему в лицо. Однако впадина была полна воды, и тело Дейви было температуры рыбы на разделочном столе. Его нужно согреть. Нужно обсушить. Нужно унести в укрытие. Нужно, чтобы он был жив. Всё остальное было немыслимо.

Темноту ночи усилил чёрный плащ бури, так что не было видно ни звёзд, ни луны – лишь вспышки молний, подобные затачивающим свои ножи призракам убийц. «Новые знамения», – подумал Куилл с тошнотворной, горькой неприязнью. Какой смысл в знамениях, если некому их растолковать? Какой смысл в знамениях теперь для Дейви?

Поднимая верхнюю часть тела Дейви из воды правой рукой, левую Куилл сунул ему под рубашку, но сердцебиения не ощутил.

– Эта-то рука ничего не чувствует, – сказал он мальчику. – Знаешь, когда долго поспишь на одной руке и она немеет? Знаешь? Вот и я этой рукой ничегошеньки не чувствую.

Он прикинул силу бури. Буря двигалась на запад, но за ней следовала стена дождя: непрекращающегося, студёного дождя. Казалось, будто дождь будет идти, пока весь мир не растворится в нём.

– Между порывами ветра, – велел он Мурдине. – Мы должны двигать его, когда ветер будет затихать на время. – Но Мурдина едва ли могла помочь ему перетаскивать Дейви. Какой же он был тяжёлый – такой мучительно тяжёлый, что даже ветер не мог подхватить Куилла и швырнуть его, чтобы он разбился насмерть. Он намеревался оттащить Дейви в Хижину, но Мурдина запретила, сказала, что он слишком вымотан, чтобы идти дальше первого клейта, у которого они укрывались. Может, это она нащупала пульс под мышкой Дейви и объявила, что он жив; Куилл не мог вспомнить. А может, он себя обманывал. Но как-то вдвоём им удалось поднять мальчика и уложить его в кладовую-башенку, рыбно пованивавшую мёртвыми птицами. Дейви занимал места не больше, чем один-единственный глупыш. Его пояс при этом порвался, и из-за него выпали две качурки. Куилл разорвал их и вылил их масло на мальчика – не как благословение и даже не как лекарство; хоть птичье оперение и было ледяным, масло внутри ещё сохраняло тепло, а Дейви нуждался в тепле.

Куилл и Мурдина Галлоуэй забрались к нему и провели там всю ночь. Всю ночь ветер выл и рыскал вокруг башенки, как почуявший падаль волк. Куиллу снилось, что он в могиле.

* * *

Утром они с Мурдиной смогли дотащить Дейви до Верхней Хижины. Буря не прекратилась, но ветер насупился и обиженно подутих. К тому же стало светло. Вчера здесь был соломенный матрас, готовый служить постелью. Но Куилл сжёг его, не так ли? И развалил защитную стену? Ничего не осталось, только тёмное пятно на полу и суетливые ледяные сквозняки – и всё из-за напрасного, бессмысленного костра.

И всё же Хижина оказалась занята.

Внутри пещеры ютилась целая армия качурок. По привычке, даже не задумываясь, Куилл прошёлся между них, выдёргивая их и засовывая за пояс, словно морковь собирал, велев Дейви и Мурдине сторожить вход и загонять обратно любую, какая попытается сбежать. Раздражённый, что они совсем ему не помогают, он встал у устья сам, потрясая курткой. Скоро вся пещера наполнилась птицами, как недавно наполнялась огнём, такими же суматошными, как мысли в его голове.

– Сегодня нам будет что положить в котелок твоей матушки, друг! Сегодня мы поедим на славу, гляди!

Некоторые птицы сбежали, некоторые попадали на пол, и наконец движение в Хижине прекратилось, а вместе с ним – и сумбур в голове Куиллиама.

Он разложил мёртвых качурок рядами крылом к крылу и уложил на них Дейви, пока они были тёплыми. Оба мальчика были перемазаны маслом, отрыгнутым на них перепуганными птицами. У Куилла не было фитилей, чтобы продеть через качурок, как не было иглы, чтобы проткнуть их, и трутницы, чтобы превратить их в лампы, но если бы были, он бы сам воспламенился, как свеча-качурка.

Птицы под головой Дейви окропились красным, словно превращаясь в зарянок. Может, это было ржаво-красное масло из маслянистых птах, а может, кровь из его затылка, которым он ударился о скалу. Когда Куилл подложил ему под голову свою шапку, она тоже побагровела, как наградная розетка, словно Дейви выиграл во сне какой-то приз.

– Он ещё у меня, Куиллиам! – Дейви распахнул глаза. Это был самый первый признак, что жизнь в нём ещё теплилась. – Железный Перст ещё у меня, правда? – И он раскрыл ладонь.

– Правда.

Он так крепко стискивал его, что остриё вонзилось глубоко ему в ладонь.

– Я сохранил его, правда?

– Правда. Молодец, друг.

– Так что я могу оставаться Хранителем?

– До тех пор, пока не сделаешься седым стариканом с бородой до колен, а каждую рыбёху будешь знать по имени.

Дейви хихикнул.

– Я думал… может, мы смогли бы приманить Перс-том кита, чтобы он приплыл и перенёс нас на Хирту. Чтобы собак проведать, понимаешь?

– Как Иона во чреве кита?

– Только снаружи. Не внутри. Больно уж там темно. Вообще темноты я не боюсь, но…

Куилл согласился, что темнота внутри кита стала бы испытанием и его смелости тоже. Это была худшая темнота – пропитанная зловоньем. Но он знал, что сейчас темнота иного рода, куда хуже, испытывает Дейви на храбрость. Сейчас Хижину заливал тусклый рассвет, но для Дейви кругом по-прежнему царила ночь.

– Чтобы собак проведать, понимаешь? – повторил Дейви.

– А потом что, вернёмся назад? На Стак?

– Чтобы ждать кораблей, да, – сказал Дейви.

– Кораблей с ангелами? Ох, друг, а на Хирте мы их подождать разве не сможем? Конечно, сможем. Мы зажжём огонь в каждом очаге, пусть себе трубы дымят круглые ночь и день, так что ангелы уж наверняка увидят. Как думаешь?

– Если у матушки найдётся лишний торф, – ответил Дейви. Единственный мужчина в семье, он всё ещё беспокоился о хозяйстве.

Куилл назначил себе тяжкое, непосильное задание – заново отстроить защитную стену, которую он сокрушил вчера, чтобы впустить сквозняк. Поскольку он расстался с курткой, чтобы накрыть ею Дейви, труд должен был его согреть. И освободить голову от мыслей. В любом случае, лучше заняться делом и казаться беззаботным, чем сидеть рядом с Дейви, как девчонка, утешающе воркуя, молясь и гладя его по волосам. Это же не то, что нужно мальчишке в беде, а? Мальчишке, который хочет быть храбрым?

По крайней мере, по мнению Дейви, корабль теперь должен был явиться. Куилл зажёг костёр, так что теперь корабль, который увидел Фаррисс, уж наверняка приплывёт. Вера пропитывала Дейви сильнее, чем масло и кровь, запутывалась в его волосах крепче, чем песок и мелкие камешки. Из-за обломков горизонта, по долинам между горами-волнами, приплывёт корабль, белый, как альбатрос, и полный ангелов, и увезёт птицеловов со Стака Воина домой.

– Это твоя гагарка вызвала бурю. Они такие, гагарки. Мне матушка говорила. Они вызывают бури. – Он сообщил эту новость Куиллиаму мягко, словно извиняясь, зная, что друга расстроит горькая правда и птичье вероломство.

– Она не «моя». Это просто гагарка.

Вспышка испуга, хныканье и округлившиеся глаза дали понять, что Дейви попытался пошевелить каким-то суставом, какой-то конечностью – и не смог.

– Ты поможешь мне забраться на корабль, Куилл? Когда он придёт?

– А как же. Конечно.

Дождь снаружи насмешливо зашипел. Двое мальчишек, насаженные на кончик гигантского каменного когтя и застрявшие в поднебесье на потеху чудищам-облакам? Им никак не спуститься.

Застигнутый новой мыслью, Дейви изо всех сил вцепился в запястье Куилла – на этот раз в чистом ужасе.

– А ты не дашь Кеннету меня съесть?

– Съесть?

– Он сказал, когда закончится еда, он станет готовить мелюзгу и есть!

– Полно, дружок, полно. Этот тупица не ртом говорит, а задницей. Ничего он такого не сделает… Думаешь, остальные ему позволят? Очень уж мы тебя любим… Хочешь, что-то расскажу? Когда мы с Мурдо влезли сюда, мы нашли белые перья. Перья орлана, вот так. Знаешь, что нам надо сделать? Надо поймать их с полдюжины, запрячь – и пусть унесут нас на Хирту, сначала посмотреть на собак, а потом караулить белый корабль.

– Прошлым летом у нас орлан ягнёнка утащил, – с сомнением сказал Дейви.

– Значит, за ними должок! – весело произнёс Куилл, будто договор с орланами был на мази.

– А мисс Галлоуэй ещё здесь? – спросил Дейви.

У Куилла едва сердце из груди не выпрыгнуло. Камень, который он держал, с грохотом сорвался со стены и выкатился из пещеры. Волдыри на его руках лопнули и оросили ладони слезами.

– Мне попросить её уйти?

– Нет! Она мне нравится. Когда я был мёртвый – ну, лежал в могиле – она гладила меня по голове. Я представлял, что это матушка. – Очевидно, во время долгой и жуткой ночи в клейте Дейви был в сознании… почти в сознании… время от времени… Всё время? Куилл подошёл и сел перед матрасом из птичек на колени. Он сгорбился, положил лоб на камень и распростёр руки по полу.

Он молился Стаку Воина, чтобы тот сохранил жизни всех людей с Килды. Он молился ангелам, препирающимся над своими помятыми картами, чтобы они явились к ним на помощь. Он молился птицам-душам, на которых покоилась переломанная спина Дейви, чтобы они не высасывали душу из его тела, как высасывают невидимых насекомых из морских брызг. Он молился Мурдине, чтобы она пришла и напомнила ему слова своей песни про плот. Он молился Фарриссу и Доналу Дону, которые были там, внизу, чтобы они наплевали на дождь, влезли к Верхней Хижине и освободили его от этого невыносимого бдения. Он молился Богу, чтобы тот сделал его храбрее – хотя бы вполовину таким храбрым, как Дейви. Он молился всем явившимся на воскресную службу в кирк, чтобы они вспомнили о птицеловах, отправленных на Стак и позабытых там. Он молился призраку Фернока Мора, чтобы тот сжалился, и китам в океанских глубинах, чтобы те прислали подмогу.

Но явилась лишь Мурдина.

Он сел прямо, скрестил ноги и начал гладить Дейви по волосам. Сначала он спел:

Позже он спросил:

– Хочешь, расскажу тебе историю?

– Ту, про наместника Владыки и шар из жира?

– Хочешь верь, а хочешь нет, но это чистая правда – вот тебе моё слово. Как-то наместник Владыки попал в шторм, и взбрело ему в голову успокоить волны пудингом из олушьего жира.

«Не делайте этого! Не делайте этого!» – сказала команда.

«Не делайте этого! Не делайте этого, сэр!» – сказал старший помощник.

«Не делайте этого! Не делайте этого! – сказал капитан. – Вы разве не видите, что творится за бортом?»

Но наместник решил, что они просто хотят разделить пудинг между собой. Взял да привязал шар из жира к верёвке и сбросил его за корму – плюх. И вот спроси меня, успокоилось ли море?

– Успокоилось оно, Куиллиам?

– Оно сделалось гладким, как пруд, друг. И корабль перестало качать. И приплыла целая куча рыб, чтобы полакомиться жиром, и тут бы порыбачить на славу… Но приплыла ещё одна рыба. Да такая могучая, что с ней рядом и самые огромные акулы казались не крупнее килек. Приплыла она, повела своим носищем – нюх-нюх – повращала глазами-бусинками да как разинет пасть! А за пастью у неё – двенадцатитонная туша, а за тушей – хвостище размером с королевский якорь! Потому что это кит учуял этот шар из олушьего жира и явился его сожрать!

Дейви булькнул от смеха, не открывая глаз. Его тело расслабилось и слегка вытянулось, руки раскинулись ладонями вверх. Рыболовный крючок так и лежал на его ладошке, впившись в плоть. Куилл продолжил гладить его по волосам.

– Ну, наместник от испуга аж поседел и постарел лет на тридцать. Он поставил парус, и корабль понёсся вперёд – а кит-то не отстаёт! До самых Оркнейских островов за ним плыл, пока наместник не додумался перерезать верёвку и отдать чудищу лакомство. И знаешь что? С того самого дня и до сих пор наместник Владыки никогда не начищает башмаки жиром – боится, что кит его учует и вломится ему в окно.

Шум ветра снаружи стал напоминать шелест дождя, а потом – шаги проходящих мимо гигантов: моряков в длинных морских накидках или женщин в синих платьях и красных косынках.

Куилл вытащил остриё рыболовного крючка из ладони Дейви. Мальчик совсем не почувствовал боли.

Ритуал

Страницы: «« « 23456789 » »»