Проклятые экономики Мовчан Андрей

Глава 6. Как Европа чуть не стала китайской колонией

О том, к чему приводит защита собственного рынка, антиглобализм, полное импортозамещение и отсутствие международной конкуренции

«Ресурсом» мы называем любое преимущество, благодаря которому экономика может получать доход, не пропорциональный вложениям и усилиям. Такой ресурс обычно создает дисбалансы, делающие экономику неспособной пережить сокращение или потерю источника ресурса. Однако бывают случаи, когда ресурс не вызывает дисбаланса, но страна всё равно движется к пропасти.

К середине X века Китай был разделен по меньшей мере на десять королевств, власть императоров над которыми была номинальной. Конфликты и торговая конкуренция между центральной властью и королевствами способствовали развитию экономики и технологии. К XI веку династия Сонг номинально консолидировала большую часть Китая, но централизации не произошло. Доля частного бизнеса быстро росла (состоялась даже массированная приватизация государственных производств), налоги были умеренными. Быстро развивалась торговля. Если период десяти королевств был временем активной инновации, то эра династии Сун была периодом развития инфраструктуры рынка. Даже столетняя война с монголами и переход к ним власти в конце XIII века не смогли ухудшить экономическое положение Китая.

В 1368 году китайцы свергли монгольское правление, и крестьянин Чжу Юаньчжан положил начало династии Мин. Первые императоры Мин наконец-то централизовали власть на всей ранее лишь условно подконтрольной территории и добавили к ней захваченные соседние страны. К XV веку Китай контролировал пространство от Северо-Восточной Африки до Явы. В Индокитае только Даль Вьет (нынешний Вьетнам) оставался независимым. Параллельно с правительственной инфраструктурой Мин создали иерархию евнухов, восходящую к совету при Императоре. Евнухи были надежным «балансом» для правительства и поначалу пользовались особым доверием. Чтобы повысить управляемость, была проведена широкая национализация, и государство получило монополии на целый ряд отраслей, включая внешнюю торговлю. Во всей империи установились мир и стабильность.

В это же время Великий шелковый путь, который связывал Китай с Европой через посредников – арабов, а потом монголов, перестал функционировать: сперва распад монгольской империи, а затем и поход Тимура просто уничтожили его инфраструктуру. Европейцы и китайцы одновременно нуждались в очном торговом контакте по морю: путь по морю теперь был более безопасным и быстрым (150 дней против 300), да и корабли могли везти существенно больше груза на одного сопровождающего, чем верблюды. Встал вопрос, кто будет контролировать морскую торговлю. Более того, уже тогда возник еще более важный вопрос – кто будет метрополией, а кто – колонией.

Ответ казался очевидным: Китай к XV веку обогнал Европу в развитии минимум на 200–300 лет.

Объем китайского производства железа уже в XI веке перешагивает за 100 000 тонн в год (и это только данные по обложенному налогом производству) – много больше Европы [36]. Китайцы использовали каменный уголь для выплавки металла, с VII века внедрили передельный процесс (через чугун). Европейцы перейдут с древесного угля на каменный и на передельный процесс только в XVI веке. Китайские воины в XIV веке вооружены в основном или дамасской, или (меньше) булатной сталью. Европейцы получат аналоги только к XVIII веку, а до того китайский меч будет перерубать европейский с одного удара.

Китай является родиной пороха. В Китае с XII века используются пушки, а с XIII века – пушки с разрывными снарядами. В Европе конкурентоспособные пушки появятся только в XV веке, будут они в основном осадными, то есть пригодными для нападения, а не для защиты.

Уже в XIII–XIV веках в китайской текстильной промышленности используются станки, работающие от водяного колеса. Они похожи на станки, разработанные Харгривом и Эркрайтом в Англии… в XVIII веке! Китай одевал своих подданных в разы лучше и дешевле, чем Европа. В случае «встречи» китайская добротно одетая армия, защищенная от холода и имеющая возможность замены одежды, имела бы дело с европейскими солдатами, одетыми в единственную грубую рубашку и в лучшем случае кожаные штаны. Китайские офицеры были одеты в шелк – материал, массово производившийся в Китае и бывший редкостью в Европе. Шелк отпугивает вшей – главных переносчиков тифа, окопной лихорадки и целого ряда других болезней. Европейская армия в те времена сильно страдала от подобных инфекций.

Китай с III века нашей эры использует бумагу. В Европе бумага появляется только в XI–II веках, но до конца XIV века в Европе будет только одна фабрика по ее производству, в Италии. Между тем бумага – это стратегическое преимущество в войне: это наличие карт, это легкость написания приказов и возможность рассылки множества копий, это, наконец, возможность завернуть, прикрыть, сделать легкую перегородку. Ни папирус, ни пергамент не могут производиться в таких количествах. Да и зачем? В Европе в XVII веке (и вплоть до середины XIX века) от силы 35 % населения (а по некоторым оценкам не более 10 %) могут написать свое имя [37], [38]. В Китае к XIV веку грамотны не только средний и высшие классы, но и существенное количество выходцев из низших классов. В случае вторжения Китая в Европу в XIV–XV веках, китайская армия была бы не в пример более координирована, чем европейская (даже если бы удалось создать единую европейскую армию).

Китай к XV веку стабильно производит больше продовольствия, чем может потребить. Мелиорация, развитое разделение труда, мультикультурное земледелие, два урожая в год позволяют выращивать устойчивый объем для продажи. В ежедневном потреблении китайских крестьян присутствует уголь, масло, вино, чай, у них есть время на занятие прикладным искусством, которое имеет широкий спрос. Городское население Китая сытно кормится за счет покупаемых продуктов и производит существенно больше ремесленных изделий, чем европейское[39]. Китайцы умеют дезинфицировать и консервировать продукты (чему очень помогают пряности), а основной продукт – рис – в консервации не нуждается. Китайская армия даже в Европе могла бы быть хорошо обеспечена пропитанием и защищена от желудочно-кишечных инфекций, чего не скажешь о европейской армии. Европа перешла к мультикультурному земледелию и даже заимствовала у китайцев существенно более эффективный «плавающий» плуг, но – в XVIII веке. А в XIV веке в Британии был Великий Голод (именно с большой буквы), во время которого крестьяне ели собак, кошек и, как утверждают некоторые источники, даже детей.

Китайцы имели явное преимущество в живой силе. В 1400 году только в Центральном Китае (без подконтрольного Индокитая) проживало около 85 млн человек, в то время как во всей Европе – около 60 млн [40]. (К 1600 году в Китае было более 180 млн человек, в Европе – 85–90 млн. В 1800 году – в Европе 120 млн, в Китае уже 300 млн.)[41]

Наконец, китайцы легко могли доставить свои войска в Европу. Только в период 1403–1419 годов и только по императорским заказам было произведено более 2868 боевых кораблей и кораблей сопровождения [42]. Длина корабля – от 50 до 150 метров (крупнейшие европейские корабли XVIII века были в длину чуть более 50 метров)[43]. В начале XV века китайский флот совершает успешные морские атаки на Борнео, Яву, Суматру, Шри-Ланку, Бирму. В 1431 году совершен успешный поход вдоль берегов Восточной Африки. Для сравнения, в Непобедимой Армаде у испанцев в конце XVI века было 130 кораблей максимальной длины 40 метров [44]. Самый большой известный флот в истории Испании насчитывал менее 250 кораблей [45].

По всем параметрам Китай должен был стать мировым гегемоном, в течение одного-двух веков добившись положения еще более прочного, чем США в современном мире. Европу ждала в лучшем случае роль зависимой лояльной колонии, в худшем – та же участь, что постигла цивилизации американских индейцев – инков и ацтеков.

Тем не менее пройдет совсем немного времени, и Португалия, а не Китай будет контролировать морской путь и даже выдавит китайцев из Африки и Индии. Через 100 лет европейцы будут господствовать во всех океанах, через 200 – превзойдут Китай в области технологий, а через 300 лет в Европе в разгаре будет то, что потом назовут Great Divergence (Великое расхождение). Китай же будет нищей провинцией, в которой две трети финансового оборота будет приходиться на торговлю опиумом.

Конкуренция как фактор развития

Чтобы понять, почему Китай не использовал свои возможности, надо осознать структуру китайской экономики и управления времен династии Мин. Китай к концу XV века состоит из центральной части и множества провинций (включая покоренные Тибет, Манчжурию, Синдзянь, большую часть Индокитая и пр.) – очень похоже на Римскую империю. Но в Римской империи провинции были обложены сравнительно невысокими налогами, что позволило им развиваться быстрее метрополии, а в Поднебесной провинции сознательно обкладываются таким объемом налогов, чтобы ликвидировать всякую возможность их активного развития. Им сохраняют только возможность поддержания существования на стабильном уровне – никакого развития инфраструктуры, никаких инноваций. Уровень налогов и административное регулирование так же исключают конкуренцию между провинциями. В Центральном Китае доходы от провинций создают избыточное богатство, которое не может быть инвестировано в развитие по причине слишком высоких регулятивных барьеров: господствующее конфуцианское учение предполагает стабильность во всем, в том числе в положении индивидуума в обществе. Мотивации к конкуренции внутри страны нет. Жизнь контролируется огромной армией чиновников, которая (естественно) не приветствует инициативу. Поскольку страна управляется «сверху», правила игры часто и непредсказуемо меняются: только за XV век в Китае частная торговля с иностранцами запрещается и разрешается десяток раз, а государственная торговля с иностранцами то признается важной, то вообще отменяется, то регулируется самыми разными способами.

Китайцы долго будут успешно использовать технологическое наследие прошлого. Высокая производительность и большое трудоспособное население позволяют бедным не бедствовать, а богатым – получать достаточную прибыль. Внешней угрозы нет. Конкуренции нет в экономике, а с ликвидацией в конце XV века института евнухов ее не станет и в политике. Китай консервирует политическую систему, экономику, науку и образование. Резко сокращается флот, вводится государственная монополия на морскую торговлю, вводится запрет на взаимодействие с иностранцами, особенно европейцами (которых, тогда справедливо, почитают варварами). Государственной политикой становится изоляция от внешнего мира с целью (буквально!) защиты страны от «негативного влияния Запада». Идеологией образования – «учиться у предков». Парадигмами управления – опора на свои силы и стабильность в ущерб развитию.

Следствием такого курса станет не только потерянный шанс на обретение мирового господства. В течение 100 лет в Китае умирают институты, которые могли поддерживать инновации. Экономика стагнирует, а затем начинает деградировать. К XVII веку Китай уже не использует упомянутые выше станки, их конструкция забыта. Элита не хочет инвестировать накопленный капитал никуда кроме предметов роскоши и недвижимости. Централизованная административная система не позволяет ответить на снижение производства товаров появлением альтернативных производителей, а в отсутствие внешней угрозы армия незаметно деградирует, не получая ни нового оружия, ни боевого опыта. При этом отсутствие соприкосновения с внешним миром не дает китайцам заметить свое растущее отставание. В стране год за годом крепнет убеждение, что Китай достиг пределов возможного. Позитивные изменения в Японии и Европе игнорируются, нарастает неадекватность в оценке собственных сил.

Система, однако, оказалась на редкость прочной. В ней случались кризисы – в основном из-за природных катаклизмов. Так, «маленький ледниковый период» в середине XVII века, когда север страны остался без урожаев на несколько лет, моментально привел лишенную частной инициативы и изолированную от мира страну к параличу – голод лишил казну налогов, армии стало нечем платить. Результатом стала смена династий, приход к власти манчжуров и воцарение Цин. Но голод прошел, и императоры Цин пошли по тому же пути, разве что еще более выраженному. При них появляются очевидные признаки деградации: идет широкая монополизация землевладения, преследуются «интеллектуалы», уничтожаются книги и вводится цензура. В это же время в Китае начинает расти употребление опиума.

Опиум использовался в Китае для обезболивания примерно с VII века. Но лишь в веке XVIII из Индии в Китай завезли искусство смешивать опиум с табаком и курить. С захватом Британией Бенгалии – тогда мирового центра производства опиума контроль над торговлей опиумом, достался Ост-Индской Компании (ОИК), которая накопила огромные долги и была близка к разорению. Руководство компании решило любой ценой создать в Китае рынок опиума, чтобы свести торговый баланс с Китаем. Несмотря на запрет на приобретение и употребление опиума, неоднократно выпускавшийся китайскими императорами, ОИК, благодаря сложной схеме, включавшей легальные аукционы в Калькутте, скрытую доставку опиума к берегам Китая на английских судах и распространение через местных дилеров, увеличила потребление опиума в Китае за 100 лет с 1730 года в 75 раз [46]. Власти Китая, долго колебавшиеся между жесткими мерами (количество наркоманов росло экспоненциально, в то время как торговый баланс Китая стал к 1820 году отрицательным – всё серебро уходило на опиум) и легализацией ввоза опиума для взимания налогов, выбрали жесткие меры. До этого момента можно было не замечать рецессию в экономике, многовековой застой, потерю инновационности, отставание от быстро прогрессирующего Запада. Но в 1838 году в ответ на уничтожение запасов опиума у дилеров и попытку пресечь поставки англичане ответили военными действиями, и оказалось, что китайская армия ничего не может противопоставить даже небольшому экспедиционному корпусу англичан. Первая, а затем вторая опиумные войны ставят Китай на колени. Отобран Гонконг, опиум де-факто легализован через предоставление англичанам пяти портов для неконтролируемой торговли, выплачены возмещения опиумным торговцам, англичане получают приоритетные права на торговлю и специальные цены на экспортные товары. Параллельно американцы и французы требуют тех же привилегий – и получают: Китай не в состоянии сопротивляться. Власть пошатнулась, и стабильности приходит конец. В середине XIX века восстание на юге Китая приводит к гибели 20 млн человек [47].

В результате вскрывается реальная сущность многовекового «равновесия на высоте», как называет это состояние экономист Марк Элвин. За века без развития страна пропускает далеко вперед своих стратегических противников, теряя шансы на защиту. Как только центральная власть отступает под внешними ударами, обнажается полное отсутствие каких-либо систем самоорганизации общества. Рушится вся экономика, кроме опиумной, Китай быстрыми темпами переходит с производства зерна и риса на выращивание мака. Медные деньги, которые еще недавно были универсальным внутренним средством платежа, уступают место мешочкам с опиумом – последние легче, их удобнее носить, и цена на них тверже. Еще вчера «идеальная» конфуцианская бюрократическая система оказывается насквозь гнилой: ни один чиновник не пытается бороться с опиумными посадками, как предписывает декрет императора. Устанавливается такса – размер взятки инспектору, пропорциональный размеру макового поля. Даже губернаторы провинций вводят полулегальный налог на опиум, делая таким образом бюджеты зависимыми от производства наркотика. Опиум фактически занимает место центральной власти в стране, объединяя ее торговыми путями, обеспечивая доход подданным и зарплату чиновникам.

Правительство Китая не понимает, что уже не правит страной, и даже организует активные кампании по модернизации под лозунгом «Движение за усиление страны». Эта кампания характеризуется множеством формальных действий, как сейчас сказали бы – «карго», и лишь создает иллюзию развития. В 1894 году военное столкновение с Японией приводит к сокрушительному поражению. Реальность становится явной, и «модернизация» заканчивается. Однако руководство Китая не успокаивается. К 1901 году оно начинает активную кампанию по искоренению производства опиума. Главными союзниками в этой кампании становятся… англичане: внутреннее производство опиума подорвало их бизнес по импорту опиума в Китай из Индии, и они хотят восстановить свои прибыли. После 10 лет неравной борьбы правительство Китая пало жертвой революции. Установленная нерушимым союзом опиумных фермеров, опиумных дилеров и наркоманов «Республика Китай» быстро завершит процесс превращения когда-то великой и передовой, а затем стабильной и спокойной страны в нищую отсталую провинцию – фактически место для разграбления иностранцами. Китай должен будет пережить огромные жертвы, оккупации и гражданские войны, страшные годы культурной революции, чтобы только в конце XX века выйти на путь экономического роста.

Великий Китай погубило отсутствие конкуренции – внешней и внутренней. Географическое положение вместе с консолидацией вокруг Китая всего региона явились тем ресурсом, который сперва создал условия для исчезновения конкуренции и установления стабильности, а затем сам исчез с появлением у европейцев быстрых кораблей, мощного вооружения и экономических интересов на Востоке. Китай, полностью адаптировавшийся к своему ресурсу, как всегда бывает в истории, оказался полностью не готов к его исчезновению.

А вот Европа – нищая, раздробленная, в постоянных войнах, в то же время сформировала идеальную конкурентную среду. Развитие, начинающееся за четыре столетия до Великого Расхождения, – результат бешеной гонки на выживание, в которой участвовали Испания, Англия, Португалия, Италия, Голландия, Германия, Франция и другие страны, понимавшие, что остановка равносильна самоуничтожению. Колонизация Европой Америки и Азии – лишь побочный продукт конкуренции и децентрализации внутри Европы. Колумб получил средства для своей экспедиции лишь с четвертой попытки: ни итальянцы, ни португальцы денег не дали. В Китае у Колумба была бы всего одна попытка – с очевидным результатом.

Если взглянуть на современную Россию, очевидно, что техническое наследие СССР вместе с дорогой нефтью позволяют власти верить в ложную «стабильность», бороться с конкуренцией и в политике, и в экономике, держать регионы на голодном пайке, не давая им самостоятельности, и отгораживаться от Запада в страхе «чуждых влияний». Но Россия – даже не средневековый Китай: мы никогда не были в лидерах технологического развития, никогда не могли конкурировать с Европой. К тому же сегодня процессы идут быстрее – мы уже видим деградацию во всех областях жизни страны, а нефть, которую мы экспортируем, всё больше напоминает китайский опиум как по своей экономической роли, так и по воздействию на умы граждан. Если ничего не изменить, не открыть страну для конкуренции внутри и вовне, очень скоро наше отставание от Запада станет критическим – и тогда вряд ли судьба России будет отлична от судьбы Китая XIX века.

Глава 7. Дети кукурузы

О слишком благоприятных условиях, которые способствуют не процветанию, а остановке в развитии и усилению неравенства в обществе

Наиболее ранние сведения о населявших Центральную Америку племенах относятся к X тысячелетию до нашей эры. Это были охотники и собиратели, потомки монголоидов, которые заселили Северную Америку еще в XII–XI тысячелетии до нашей эры, проникнув в нее, как полагают многие ученые, по суше в том месте, где сейчас располагается Берингов пролив. Климат и фауна Мезоамерики сильно отличались от «европейских аналогов». Примерно за тысячу лет до прихода человека, в XI тысячелетии до нашей эры, падение гигантского метеорита в Мексике уничтожило большую часть местной фауны, а ледниковый период здесь отступил на 3 тысячи лет позднее, чем в Европе, обусловив замедленное развитие цивилизации. Лишь около VII тысячелетия до нашей эры в Мезоамерике произошли значительные изменения климата. Он стал значительно суше и теплее, и возникли условия для аграрной революции. Но при этом из-за падения метеорита и этих изменений климата в Мезоамерике почти отсутствовали крупные животные: лошадей не было, быки были распространены значительно севернее. Это привело к тому, что вплоть до испанской колонизации в хозяйственной жизни народов Мезоамерики почти полностью отсутствовало скотоводство и применение тягловых животных.

Примерно в V тысячелетии до нашей эры (на 5000 лет позднее, чем в Евразии) местные племена стали предпринимать первые попытки развития земледельческого хозяйства, а в IV тысячелетии до нашей эры в Мезоамерике появляется трио важнейших сельскохозяйственных культур региона: кукуруза, фасоль и тыква. Уже через тысячу лет возникают первые земледельческие поселения, где племена индейцев жили родовыми общинами, а само земледелие начинает играть решающую роль в жизни коренного населения Мезоамерики. Наиболее древним видом земледелия у центральноамериканских племен, земли которых были богаты плодородной почвой, было мильповое («мильпа» – участок, очищенный от растительности), по сути своей соответствующее экстенсивному подсечно-огневому земледелию, при котором на выжженном участке леса или сельвы, удобренном золой, оставшейся от сгоревших растений, крайне продуктивно произрастают различные агрокультуры.

Вплоть до начала нашей эры происходит постепенное усовершенствование земледельческих практик, а в зарождающихся земледельческих центрах развиваются различные ремесла. Высокая урожайность земли позволяет земледельцам не работать круглый год. Естественным образом земледельцы начинают использовать свое свободное время, а часть населения переходит от земледелия к другим видам деятельности. В крупнейших земледельческих поселениях зародилась монументальная храмовая архитектура (знаменитые мезоамериканские пирамиды), и начала складываться прослойка профессионального жречества, знати и военных. Пространство между крупными центрами развития занимают более мелкие племена, в которых по тем или иным причинам не складываются цивилизационные процессы. Значительное число индейских племен региона оставалось на первобытной стадии развития вплоть до прихода испанцев в XVI веке, занимаясь лишь охотой, рыболовством и собирательством.

Первым народом, которому удалось сформировать собственную развитую цивилизацию на месте будущих владений ацтеков, были ольмеки (около 800 год до нашей эры). С наступлением нашей эры на территории долины Мехико и ее окрестностей сложилось изрядное количество довольно развитых по меркам доколумбовой Америки цивилизаций, ставших предшественниками и прообразами государства ацтеков – сапотеки, миштеки, тотонаки, тольтеки, тепанеки и др. На территориях южных штатов современной Мексики с древних времен (предположительно с начала второго тысячелетия до нашей эры) среди гор и джунглей параллельно существовала и развивалась цивилизация майя.

Самыми развитыми предшественниками ацтеков, от которых они впоследствии переняли большую часть технологических достижений, была цивилизация Теотиуакана и цивилизация тольтеков. Первой, названной в честь крупнейшего города этой культуры, принадлежит изобретение столь важной для дальнейшего развития городских цивилизаций Мезоамерики системы чинамп – искусственных островов, покрытых плетеными конструкциями из камышей и деревьев, на которых в илистой почве произрастали различные агрокультуры, дающие в некоторых районах до семи урожаев в год [48]. Именно эта инновация стала причиной быстрого увеличения производительности сельскохозяйственных угодий индейцев, обитавших в довольно засушливой долине Мехико, но при этом, по сути, лишила их всякой необходимости совершенствовать далее аграрные технологии. С технической точки зрения земледельческие практики оставались крайне примитивными – чинампы и снабжаемые водой при помощи ирригационных систем поля обрабатывались такими примитивными инструментами, как палка-копалка. Благодаря теплому климату такие угодья давали достаточные для обеспечения населения продовольствием урожаи.

Климат долины Мехико, обычно позволяющий ее обитателям столь легко добывать себе пропитание, порой играл с ними злую шутку: засухи и неурожаи не были редкостью. Индейцы Мезоамерики боролись с непостоянством природы необычным для европейцев способом: сокращение объемов сельскохозяйственной продукции они встречали сокращением количества ртов – приносили в жертву богам плодородия своих соплеменников и военнопленных.

Параллельно с «запаздыванием» по отношению к цивилизациям Евразии цивилизации Мезоамерики отличались существенно более низким уровнем инновационно-технологического потенциала. Самым известным примером является, конечно, отсутствие у них практического применения колеса (в то время как маленькие колесики приделывались к детским игрушкам, а водяное колесо использовалось для зачерпывания воды, большие грузы перемещались волоком). Цивилизация тольтеков, просуществовавшая с IX по XII век нашей эры, стала первой цивилизацией Мезоамерики, которая изобрела металлургию: тольтеки начали изготавливать изделия из меди, бронзы и золота. Однако металлические орудия широкого распространения в Доколумбовой Мезоамерике так и не получили – подавляющее большинство металлических изделий вплоть до самой Конкисты составляли украшения.

И цивилизация Теотиуакана, и тольтеки построили экономику своих государств на ирригационном земледелии. Благодаря значительному развитию в городских центрах ремесел и торговли они налаживали прочные торговые связи с соседними, менее развитыми племенами. Но рост населения и выделение всё большего количества граждан в непроизводительные страты, как и в Евразии, способствовали разрушению мирного сотрудничества. Центры достаточно скоро переходили к агрессивной экспансии, целью которой становился сбор дани с более слабых соседей и захват земель. Постоянные военные кампании, заменившие за счет притока дани и трофеев процессы технологического развития, параллельно делали цивилизации менее защищенными от внешнего удара. Конец у обеих цивилизаций был один: вторжение пришлых племен. Великие городские цивилизации гибли под ударами менее развитых, но лучше организованных в военном отношении и сплоченных пришельцев.

Тройственный союз

В 1325 году племя ацтеков (также известных как теночки и мешики), пришедшее с севера на земли тольтеков (уже фактически оставленные ими и заселенные такими же, как и ацтеки, вчерашними кочевниками – чичимеками) и обитавшее у берегов соленого озера Тескоко, основало на крупном острове город Теночтитлан, которому в будущем было суждено стать столицей их могущественной империи. Изначально Теночтитлан сам находился в зависимости от своих соседей – племени тепанеков, однако со временем ацтеки, основав Тройственный союз с городами-государствами Тлакопан и Тескоко, в ходе масштабной войны силовым путем разгромили тепанеков, положив начало ацтекской империи. История кочевой жизни и постоянные войны с соседями, в которых рождалась империя, с самого начала накладывали сильнейший отпечаток на общество ацтеков – война и, соответственно, военные всегда играли в его жизни крайне важную роль.

Оформившийся около 1434 года Тройственный союз не был империей в полном смысле этого слова: несмотря на господствующее положение Теночтитлана, остальные два города союза всё же сохраняли значительную долю самостоятельности во внутренних вопросах. Кроме входящих в союз городов, в долине Мехико были десятки других городов-государств, у которых было достаточно земледельческих угодий для обеспечения своего населения продовольствием. Все эти города, обладавшие примерно одинаковой военной силой, постоянно боролись за власть над остальными. Поскольку никаких развитых средств ведения войны у народов Мезоамерики не было (основу вооружения всех индейских армий составляли примитивные орудия из дерева, камня и обсидиана), залогом господства над соседями стала грубая военная сила, зависящая, в первую очередь, от воинской организации, мастерства и боевого духа воинов того или иного города-государства или племени и количества солдат. Именно поэтому с образованием мощного объединения Теночтитлана, Тескоко и Тлакопана, сделавшего ставку на развитие военной мощи, в долине Мехико появился новый гегемон, подчинивший себе огромные территории и населяющие их менее организованные индейские племена и в течение почти целого века выкачивавший ресурсы с их земель.

Кровожадные тлатоани

Тлатоани (верховным правителем или «Великим Оратором») ацтеков Теночтитлана, при котором начала складываться их могущественная империя, был Итцакоатль (годы правления: 1427–1440). Итцакоатль значительно изменил систему наследования власти в Теночтитлане: если раньше тлатоани назначали племенные старейшины, то теперь этим занималось своеобразное ацтекское «политбюро», так называемый Совет четырех, в который входили высшие должностные лица Теночтитлана. Каждым следующим тлатоани чаще всего становился более младший родственник действующего вождя, являющийся членом этого совета. После смерти каждого тлатоани в кулуарах «Совета четырех» сразу же начиналась полная интриг кровавая подковерная борьба за власть, победителем из которой, как правило, выходил тот его член, которому удавалось заручиться лояльностью военных элит.

Кроме административных реформ, Итцакоатлю принадлежат и некоторые идеологические нововведения: именно при нем стала зарождаться своеобразная «национальная идея» ацтеков об их исключительности и превосходстве над другими племенами, а также возникают первые проявления культа верховных правителей.

Итцакоатль, не останавливаясь на разгроме тепанеков, продолжил активную военную экспансию на соседние земли, силой оружия покоряя всё новые и новые племена. Эту экспансию продолжил племянник Итцакоатля – Монтесума I (годы правления: 1440–1469), который до прихода к власти являлся военачальником Теночтитлана. Он предпринимал многочисленные военные походы на соседей, и экспансия ацтеков при нем несколько замедлялась лишь стихийными бедствиями и голодом, вспыхнувшим в землях Тройственного союза. Так или иначе, но при Монтесуме I этот союз получил фактический контроль над всей территорией и всеми племенами, жившими в долине Мехико. Многие плодородные участки покоренных земель Монтесума I распределял между представителями знати (в первую очередь военной).

С усилением экспансии значимым элементом экономики ацтеков постепенно стала меновая торговля: по мере разрастания территории Тройственного союза, в котором всё более и более важную роль играли ацтеки, Теночтитлан налаживал прочные торговые связи между покоренными землями, позволяя племенам активно обмениваться продукцией. Главным торговым центром постепенно становился Теночтитлан, на огромных рынках которого можно было найти товары и продукты со всех концов Мезоамерики. Кроме того, торговля помогала обеспечивать всем необходимым разрастающиеся города Тройственного союза, в которых с какого-то момента чисто технически стало не хватать собственных ресурсов для огромного населения. Но мирная торговля всё равно была второстепенным источником ресурсов для ацтеков, а земля очень быстро стала третьестепенным – главным же становилась дань с покоренных племен и военная добыча.

Элита ацтеков обогащалась благодаря новым завоеваниям и доступу к распределению получаемой дани, что способствовало резкому росту социального расслоения в ацтекском обществе. Распределяющие огромную по своим совокупным размерам дань чиновники и военные получали всё больше и больше благ и преференций относительно остальных слоев населения. Несмотря на то, что все ацтекские мужчины, способные держать оружие, были военнообязанными, существовала огромная регулярная армия профессиональных воинов, своей свирепостью наводившая ужас на вассалов Тройственного союза и живущая исключительно за счет дани. Своеобразной элитой среди профессиональных военных стали ордена Орла и Ягуара, напоминающие рыцарские ордена средневековой Европы, в которые входили наиболее опытные и уважаемые воины. Для ацтеков война была частью религии: именно в ходе бесконечных завоеваний появлялись военнопленные, в промышленных масштабах приносимые в жертву ненасытным ацтекским богам. В частности поэтому задачей армии было не уничтожение, а пленение противников.

С периода правления Монтесумы I в ацтекских хрониках резко возрастает число упоминаний о многочисленных человеческих жертвоприношениях. Считается, что именно он способствовал усилению этой традиции, утверждая, что отсутствие жертвенной крови может навлечь бедствия на воинственную империю (видимо, он оказался под сильным впечатлением от пришедшегося на его правление голода и стихийных бедствий). Сложилась практика так называемых войн цветов, в рамках которых происходили своеобразные турниры между ацтеками и иными индейскими племенами, целью которых был захват пленных для их последующего принесения в жертву богам в относительно мирные периоды.

Сын Монтесумы I Ашайякатл (годы правления:1469–1479) положил начало переселению ацтекских земледельцев на покоренные земли из-за нехватки плодородных земель в Теночтитлане – население росло и требовало пропитания, а технологии стояли на месте.

Нехватка земледельческого продукта способствовала развитию кровавых практик. Ауицотл (годы правления: 1486–1503) прославился невероятной жестокостью: по некоторым сведениям, однажды по его приказу и при его непосредственном участии единовременно были принесены в жертву двадцать (!) тысяч военнопленных, захваченных в одном из многочисленных военных походов [49]. На деле эти цифры, вероятно, были несколько скромнее, но даже по ним можно судить о масштабе массовых жертвоприношений, которые устраивали ацтеки в период заката своей цивилизации. Но, кроме того, Ауицотл запомнился постройкой главного храма Теночтитлана и акведука, необходимого для обеспечения пресной водой огромного населения города. Растущее население также влияло на изменение характера взимаемой с покоренных племен дани: в период правления Ауицотла основной ее частью было продовольствие, необходимое для обеспечения не занятого в земледелии городского населения Тройственного союза, большую часть которого составляли разрастающаяся военная знать, чиновники и жрецы, чьи функции сводились лишь к добыче и распределению дани.

Весь период правления Тройственного союза территорию Мексиканской долины сотрясали восстания неацтекских племен. Восстания подавлялись, ацтекская знать отправлялась править непокорными племенами, но центр вызывал всё больше антагонизма и требовал всё больше ресурсов, человеческих и материальных.

В 1503 году Ауицотл погиб от несчастного случая, и ему на смену пришел его племянник – Монтесума II, ставший последним правителем Тройственного союза. Свое правление он начал с репрессий, устранив всех крупных чиновников, служивших своему предшественнику, и заменив их своими ближайшими родственниками и приближенными. Жестокостью и религиозным фанатизмом, выражавшимся в массовых человеческих жертвоприношениях, он ничуть не уступал своему дяде и точно также продолжал войны как с соседями, так и с уже покоренными племенами, поднимавшими всё более и более масштабные восстания. В 1516 году Монтесума II совершил фатальную для всей своей империи ошибку: вопреки традициям он решил самолично назначить правителя одного из трех главных городов Тройственного союза – Тескоко, не посоветовавшись с местными элитами. Те, разумеется, пришли в ярость, назначили своего собственного вождя и подняли восстание против ацтеков. Тройственный союз не выдержал такого потрясения и распался.

Дальнейшая судьба ацтекской империи известна. В 1519 году в Мезоамерике появились испанские конкистадоры во главе с Кортесом, которые начали военный поход на земли ацтеков. Монтесума II оказался абсолютно беспомощен перед иноземцами. Считается, что разочарованные в правителе подданные предали его самосуду и насмерть забросали камнями. По другой версии, Монтесума II был убит испанцами.

Вопреки расхожему мнению отряд конкистадоров, пусть и обладавший огнестрельным оружием, не был основной ударной силой войска Кортеса – ею стали многочисленные индейские племена, которые ненавидели ацтеков и были рады возможности расквитаться с ними за былые поборы, убитых соплеменников и жестокие порядки, наведенные на покоренных землях. В мае 1521 года Кортес со своим войском осадил Теночтитлан и в итоге разрушил его до основания.

Причины упадка

Причины того, что три империи мезоамериканских индейцев оказались колоссами на глиняных ногах и погибли в результате появления, на первый взгляд, не опасных внешних противников, как и в случаях многих других цивилизаций, следует искать в экономике.

Как и у предшествующих городских цивилизаций долины Мехико, основой экономической жизни как ацтеков, так и покоренных ими народов, было земледелие, практикуемое во всех характерных для древней Мезоамерики формах: существовало подсечно-огневое мильповое земледелие, широко использовалась система плавучих полей-чинамп, ирригационное и террасное земледелие, а также система приусадебных участков (так называемый калмиль), позволяющая многим землевладениям жить на почти полном самообеспечении. Тем не менее земледельческие практики мезоамериканских индейцев в период существования и экспансии Тройственного союза никак не отличались от способов возделывания земли, изобретенных за тысячи лет до его появления, – система чинамп и иные примитивные ирригационные технологии на первых порах позволяли населению обеспечивать себя продовольствием, никак при этом не совершенствуя способы обработки земли и увеличения урожайности. Порой урожаи были столь велики, что более сильные племена отбирали огромные излишки в качестве дани. Так, собственно, поступали ацтеки, поскольку растущее население Тройственного союза с каждым годом становилось всё труднее и труднее прокормить за счет собственных сельскохозяйственных мощностей. Излишки продовольствия позволили значительной части населения перестать заниматься производительным трудом. Постепенно равномерная дифференциация внутри каждого племени и территории привела к образованию неземледельческих центров – городов. А затем к расслоению племенному – формированию системы, в которой центральные города, специализировавшиеся на применении силы к племенам периферии, жили за счет огромной дани, которую они собирали с соседей, одновременно разрастаясь и не давая данникам развиваться и конкурировать с ними.

Централизация власти лишила Мезоамерику конкуренции, а обильные урожаи в сочетании с их перераспределением в виде дани создали классическую систему ресурсной экономики, в которой не было места инновациям и развитию – основные силы и ресурсы уходили на борьбу за власть и поддержание статус-кво, а внешних угроз до поры до времени не существовало. Остается добавить, что в отличие, скажем, от Древнего Китая, где инновационная активность существовала, прежде всего, на низовом уровне, в конкуренции хозяйств и территорий, в цивилизациях Мезоамерики избыток рабочей силы исключал потребность в технологическом развитии (примерно то же самое происходило в Древнем Египте), а постоянное изъятие излишков сельскохозяйственной продукции в виде дани и привлечение земледельцев в армию и на стройки в свободное время лишало земледельцев мотивации к интенсификации своего труда – зачем, если дополнительный урожай и дополнительное время всё равно отберут?

К прибытию испанцев дань ацтекам платило около 500 покоренных городов и поселений [50]. Выражалась эта дань в самых разнообразных формах: от зерна, бобов и прочих продуктов питания до предметов роскоши, тканей, доспехов, оружия и даже экзотических животных. Кроме того, существовала дань службой в виде воинской и трудовой (строительство масштабных инфраструктурных объектов) повинностей. Сложилась своего рода территориальная дифференциация видов дани: например, наиболее близкие к Теночтитлану земли поставляли дань продовольствием, давая пищу огромному городу (к прибытию испанцев население Теночтитлана, по разным оценкам, составляло от 70 до 100 тысяч человек)[51], а наиболее отдаленные поставляли те виды продукции, которые не требовали специальных условий хранения. По мнению большинства исследователей, дань взимали раз в 80 дней [52], и отказ от ее выплаты влек за собой самые неприятные последствия для бунтовщиков. Теночтитлан посылал карательные экспедиции, которые жестоко подавляли любые выступления против выплаты повинностей, и отбирали дань силой, да еще и с процентами. Помимо Теночтитлана дань с покоренных земель собирали и два других члена Тройственного союза, города Тескоко и Тлакопан, однако их доля от общей добычи была куда меньше, чем доля Теночтитлана, и до самого падения империи ацтеков она становилась всё меньше и меньше, поскольку наиболее активным разграблением соседей занимался именно Теночтитлан.

Доходы от дани в основном шли на содержание государственных институтов (армии, чиновников и жрецов), а также в карман ацтекской элите. Все покоренные землевладения, производящие различную сельскохозяйственную продукцию, также становились собственностью тех или иных государственных структур Тройственного союза (дворца тлатоани, храмов, и т. д.) или же даровались верховным правителем в частное владение особо отличившимся по службе чиновникам и военным (что в Тройственном союзе, как правило, было синонимами). Кстати, сами жрецы и чиновники никаких податей не платили.

Простые ацтеки, не причастные к элитарным сословиям, выплачивали государству подати, которые, строго говоря, от дани отличались несильно. До простых жителей империи, в большинстве своем занятых в земледелии, торговле и ремеслах, по всей видимости, полученные в виде дани предметы не доходили, однако известно, что тлатоани бесплатно раздавал продовольствие горожанам (не правда ли, ситуация напоминает древнеримскую?). За исключением больших городов, где население уже чисто физически не могло прокормиться за счет собственных угодий, ацтекские общинники находились фактически на самообеспечении. Когда же случались голодные годы, государство открывало закрома и раздавало народу продовольствие значительно активнее (вот вам и Древний Египет), а жрецы приносили кровожадным богам в жертву бесчисленных пленников, захваченных в походах. Судя по тому, что Тройственный союз просуществовал почти целый век, такие способы решения кризисных ситуаций казались ацтекам вполне эффективными.

Образовывался уже известный замкнутый круг: зависимость от ресурса, которым постепенно для ацтекских элит стала дань, заставляла их завоевывать всё новые и новые земли, чтобы обеспечивать лояльность армии, духовенства и госаппарата, штат и аппетиты которого росли вместе с новыми завоеваниями. Но при этом с новыми завоеваниями увеличивалось и количество потенциально нелояльных подданных, протест которых ацтеки могли усмирять только силой оружия.

История ацтеков – очередная в ряду аналогичных. Когда благосостояние государства строится на ренте, получаемой от доступных ресурсов, добыча которых не требует от страны постоянного технологического развития, это ведет к остановке прогресса. Ацтекские элиты, получившие доступ к добыче и распределению дани, очень напоминают по своему поведению элиты ресурсозависимых стран. Ацтекские элиты были убеждены в незыблемости своей власти, и постоянные кризисы, бунты и периодически случавшиеся масштабные неурожаи не заставляли их меняться: регулярные жертвы богам казались надежной альтернативой прогрессу и техническому развитию.

Ацтеки превзошли в масштабах военной силы всех своих соседей и только благодаря ей смогли в течение века господствовать над обширными территориями в долине Мехико и за ее пределами. Но когда пришли люди, у которых вместо каменных топоров были мушкеты, их цивилизация не выдержала конкуренции и рухнула.

Глава 8. Ресурс кусает хозяина

О термине «люди – новая нефть», удивительном примере человеческого ресурса и о последствиях его использования

Ресурс, сперва делающий общество «незаслуженно» богатым, а затем либо ломающий общественное устройство, как было в Египте, либо становящийся бесполезным, как в Киевской Руси, может быть практически чем угодно. Это может быть что-то неодушевленно-материальное, например земля, полезные ископаемые, торговые пути. Это может быть специфика положения, защищающая от конкуренции, как в Древнем Китае. Это, наконец, могут быть даже люди – те же рабы в Киевской Руси. Чем дальше мы смотрим на случаи «проклятия экономик», тем чаще мы встречаем одушевленный, разумный ресурс – экономики, богатые таким ресурсом, живут по тем же законам, что и изобилующие ресурсом куда менее совершенным. Вот еще один пример одушевленного ресурса, да еще какого – в итоге он не исчерпался, не стал бесполезным, не исчез – он атаковал своего хозяина и фактически уничтожил его.

К началу XIV века на территории полуострова Малая Азия обитало множество исповедовавших ислам тюркских племен. Из-за монгольского нашествия могучее государство сельджуков превратилось в выплачивающего дань вассала Монгольской империи, их контроль над Малой Азией значительно ослаб, и тюркские племена, бежавшие от натиска монголов, стали образовывать на территории полуострова соперничающие между собой небольшие государства – эмираты. Одним из таких государств стал Османский эмират, основанный выходцами из огузского племени кайи, которые получили право на свои владения на западе Малой Азии от сельджуков, вассалами которых долгое время являлись. Первые упоминания о турках-османах, получивших свое название в византийских хрониках по имени их правителя Османа I, относятся к 1301 году, когда произошло их первое столкновение с византийцами, окончившееся сокрушительным поражением последних. Эта победа очень сильно подняла авторитет Османа I среди других тюркских эмиров, и он в течение всей оставшейся жизни (умер в 1324 году) с большим успехом присоединял к своим владениям новые земли в Малой Азии, а после его смерти экспансию османов продолжил его сын Орхан (годы правления: 1324–1362).

В 1352 году османы проникли на европейский берег Дарданелл и Галлипольский полуостров, начав процесс захвата территорий Византии и Болгарии. В 1362 году столица Османского султаната (амбициозный сын Османа Орхан провозгласил себя уже не эмиром, а султаном) была перенесена в захваченный у византийцев город Адрианополь, расположенный севернее Константинополя. В 1370 году византийский император был вынужден признать себя вассалом османского султана. Преемник Орхана султан Мурад I (годы правления 1362–1389) продолжил экспансию на Балканский полуостров. Именно Мураду принадлежала идея создания нового мощного регулярного войска, ставшего основной ударной силой империи и тем самым ресурсом, который даровал османам столько военных побед и территорий: Мурад создал султанскую гвардию, называемую капыкулу, основу которой составил корпус янычар.

Янычары («Новое войско») представляли собой военное подразделение, укомплектованное юношами-рабами, которые в детском возрасте были отобраны из семей христиан, оказавшихся на оккупированных территориях, и воспитаны в семьях мусульман. Такая система набора военнослужащих называлась девширме («набор детей») и была частью обязательных повинностей для проживающих на территории Османской империи христиан. Примерно раз в пять лет набиралось по одному мальчику с каждых сорока христианских дворов, благодаря чему ряды янычар ежегодно пополняло несколько тысяч новых воинов. Кроме того, по такой же системе набирались и многие османские чиновники. Поскольку система девширме позволяла любому принятому на службу мальчику-рабу достичь невероятных карьерных высот (вплоть до должности Великого визиря), многие семьи мечтали отдать своих детей в янычары и даже были готовы платить за это взятки. Новобранцев направляли в мусульманские семьи, где они учились турецкому языку и исламским обычаям, а затем в специальные школы, где они изучали военное дело и иные науки в течение как минимум шести лет под надзором султанских евнухов. Жили янычары в специальных казармах, и очень долгое время им запрещалось иметь семью и детей до выхода на пенсию.

Все янычары, согласно закону, были личными рабами султана. Тот, в свою очередь, был обязан выплачивать им жалованье и всячески о них заботиться, и не имел права распустить их по своему желанию, несмотря ни на что. Создатель «Нового войска», видимо, плохо знал историю и не понимал, что именно реформы Мария и создание регулярной армии были причиной гибели Римской республики. Из-за способа комплектации армии, делающего султана заложником своих рабов, в конечном итоге именно янычары превратились в настоящих хозяев Османской империи.

Мурад I погиб в ходе вторжения в Сербию, во время знаменитой битвы на Косовом поле. Османы вышли к Дунаю, но стремительный расцвет государства Тамерлана на целых тридцать лет остановил их экспансию. Вновь расширить османские владения удалось только его сыну Мураду II (годы правления: 1421–1444, 1446–1451), который, используя новую армию и янычар как ударную силу, продолжил завоевания своих предшественников: атаковал Грецию и захватил все византийские города на берегах Черного моря. Экспансия стоила дорого, и впервые новая империя встала перед необходимостью спасать свою экономику уже через 25 лет после его прихода к власти. Сын Мурада II Мехмед (которому отец уступил трон), чтобы покрыть расходы по управлению разрастающейся Османской империей, впервые в истории государства осуществил девальвацию национальной валюты – серебряного аспера, на 10 %[53]. Хотя это принесло значительный доход казне, девальвация резко снизила доход служащих, находящихся на государственном жаловании, которое не изменилось в номинальном объеме. Эта мера Мехмеда II вызвала в 1446 году первый масштабный бунт корпуса янычар, которые жили исключительно за счет казенного жалования. В связи с этим бунтом Мурад II вновь вернулся на османский престол, отстранив допустившего беспорядки сына от власти. Мурад все-таки повысил янычарам жалование, однако никаких выводов из первого прецедента «взбунтовавшегося ресурса» не сделал.

После смерти Мурада II его сын Мехмед снова стал полноправным султаном. Чтобы обезопасить себя от возможных посягательств на султанский трон со стороны иных наследников своего отца, он убил единственного брата, заложив жуткую практику братоубийства, которая была официально узаконена к концу его правления и в последующие годы стала нормой жизни османского двора. Мехмед II продолжил экспансию и даже получил прозвище «Фатих» («завоеватель»). Главным его достижением стал окончательный захват Константинополя, ознаменовавший конец Византийской империи. Мехмед готовил осаду долго и кропотливо, и в 1453 году, после длившегося 54 дня штурма, вошел в город, подвергнув его разорению, после чего приказал перенести в Константинополь столицу султаната, переименовав его в Стамбул. Следующим завоеванием Мехмеда II стало повторное и окончательное покорение временно ставшей самостоятельной из-за внутренних распрей турок Сербии (1459), а также Валахии (1462), Боснии (1463), ряда генуэзских и венецианских колоний, части Греции (в том числе Афин), Крыма, а также новых владений на территории Малой Азии (таких как тюркское государство Ак-Коюнлу). Мехмед II активно развивал военный флот, что позволило Османской империи стать сильнейшей морской державой региона Черного моря. Благодаря завоеваниям Мехмеда II Османская империя, получившая, наконец, контроль над важнейшими торговыми путями и значительными территориями, смогла обеспечить своей казне стабильный приток доходов. Важнейшими статьями доходов империи стали дань, взимаемая с покоренных государств, признавших себя вассалами османов, и торговые пошлины. Но управление огромными территориями империи, где жило множество народов, многие из которых не спешили выражать лояльность завоевателям, требовало огромного административного и силового аппарата, существующего исключительно за счет казенного жалования (за исключением провинциальной кавалерии тимариотов, которым было позволено взимать налоги с крестьян, живущих в предоставленных им ленных владениях – тимарах, то есть находиться на фактическом самообеспечении). Роль армии, и в особенности корпуса янычар, вместе с их численностью, возрастала из-за постоянного стремления вести военные кампании по всё увеличивавшейся границе империи для присоединения новых земель, чтобы в итоге увеличивать дань и налоги. Если в период начала завоеваний основной ударной силой османов были приграничные тюркские племена, совершающие набеги на соседние земли, то теперь, за счет всё большего и большего расширения системы девширме, вся армия империи стала регулярной. Содержание огромного числа чиновников и янычар ложилось на казну тяжким бременем, и Мехмеду II, который, помимо прочего, взялся за масштабную перестройку захваченного Константинополя, за время своего правления пришлось шесть раз искусственно обесценивать национальную валюту.

Мехмеда сменил его сын, Баязид II (годы правления: 1481–1512), которому пришлось бороться за трон со своим братом Джемом. Впервые янычары показали, насколько велико их значение: поддержка корпуса янычар помогла Баязиду одержать верх над братом. Его правление трудно было назвать спокойным, поскольку сыновья самого Баязида неоднократно устраивали восстания против отца. В итоге его сын Селим (годы правления 1512–1520), по примеру отца заручившись поддержкой корпуса янычар, сверг его и через некоторое время, по видимости, отравил. Селим запомнился как очень жестокий правитель, и подобно русскому царю Ивану IV, получил прозвище «Явуз» («Грозный»). Он беспощадно расправлялся со своими противниками, проявлял чудовищную жестокость к побежденным врагам, а за всё время своего правления сменил шесть великих визирей, троих из которых казнил.

Корпус янычар к концу XVI века окончательно стал важнейшим ресурсом империи, благодаря которому достигались новые завоевания и контроль над уже покоренными землями, снабжающими государство данью. Сами янычары добились для себя множества преференций: с середины XVI века отставным янычарам было позволено отдавать в корпус своих сыновей, и служба начала носить династический характер, а система девширме постепенно уходила в прошлое. Янычары перестали быть исключительно военным формированием и стали выполнять функции полиции и пожарных частей, что делали они из рук вон плохо – в мирное время янычары часто вели себя хуже любых грабителей и дебоширов, а пожары случались в столице империи с завидной регулярностью. Численность янычар стремительно росла: если в 1574 году она составляла 13 500 человек, то в 1609 году она составила уже 37 000 человек, а к 1680 году в корпусе, согласно официальным спискам, числилось 53 222 человека [54].

К началу XVII века империя достигла максимального могущества: Порта владела множеством важнейших торговых путей, обладала боеспособной армией, подчинила многие народы и земли и стала центром исламского мира. Казна пополнялась за счет дани, военной добычи и податей, а также таможенных пошлин с иноземных торговцев. С османскими султанами были вынуждены считаться правители всех соседних государств, в том числе и могущественных европейских держав. Казалось бы, Османская империя была сильна и прочна как никогда.

Постоянно ведущиеся военные кампании требовали огромных финансовых расходов, которые в течение первых двух веков существования Османской империи удавалось покрывать за счет дани с завоеванных земель. Однако к началу XVII века экспансия османов замедлилась (в дальнейшем долговременные расширения территории ограничились лишь захватом Кипра, Крита, а также Правобережной Украины и Подолья), и бюджет Османской империи находился в состоянии перманентного дефицита. Султаны решали эту проблему уже ставшим традиционным методом: обесценивали национальную валюту, снижая долю серебра в деньгах. Таким образом, получавшие фиксированное жалованье государственные служащие (в том числе и янычары), в реальном выражении за сто лет теряли до половины своих доходов [55]. Кроме того, государство увеличивало налоговую нагрузку на подданных, поэтому в обществе зрело недовольство, часто переходящее в восстания и бунты.

В 1589 году недовольные обесцениванием денег янычары, поддержанные духовенством в лице шейх-уль-ислама (высшего представителя духовенства), вновь устроили бунт, и напуганный султан Мурад III выдал им для расправы ответственных за выплату жалования чиновников. В дальнейшем султаны, сталкиваясь с бунтами янычар, всегда старались найти «козлов отпущения» из руководителей государственных структур и знати, чтобы избежать свержения – никто из них не решался противостоять «воле янычар».

На периферии владений Порты ситуация тоже становилась неспокойной. Из-за затрудненной коммуникации между отдаленными регионами и центром многие губернаторы провинций, населенных покоренными народами, становились своего рода местными царьками, ставящими свои интересы выше государственных и часто игнорирующими распоряжения и «генеральную линию» Стамбула. Кроме того, в провинциях существовали собственные центры силы, состоящие из местных элит и группировок, которые постоянно враждовали между собой, а также различные секты и духовные объединения, претендующие на власть над умами в тех или иных районах империи. В совокупности с тяжелым экономическим положением империи эти факторы нередко приводили к восстаниям, а также к усилению разного рода сепаратистских тенденций. Бунтовали не только инородцы: недовольные турецкие крестьяне, демобилизованные солдаты, дезертиры, духовенство, местные нерегулярные формирования на службе султана и просто обыкновенные бандиты тоже то и дело устраивали восстания на территории Анатолии.

Менялась и сама природа султанской власти. Если раньше султаны были в первую очередь харизматичными военными предводителями, ведущими армию правоверных в бой, то теперь они превратились в самовластных чиновников, склонных проводить время в столичных дворцах, в обществе жен и наложниц из гарема, а также многочисленных фаворитов и прихлебателей. В XIV–XV веках будущие султаны несли службу в окраинных гарнизонах, изучали военное дело и обучались гражданскому управлению, но теперь принцы фактически никак не готовились к управлению страной и становились легкой жертвой манипуляций своих приближенных. Влияние матерей, жен и наложниц султанов, а также их многочисленных фаворитов на принцев и султанов усиливалось с каждым годом. Решающей же силой в дворцовых интригах империи стал, разумеется, корпус янычар, которые периодически смещали неугодных им султанов, визирей и чиновников, заменяя их теми, кто устраивал армию, – сохранял ее привилегии, не слишком часто отправлял в дальние походы и исправно платил жалованье. Естественно, янычары доставляли всё больше и больше неудобств каждому новому султану своими бунтами, интригами и непомерными амбициями. Султан Осман II (годы правления: 1618–1622) стал первым правителем Порты, который задумал реформировать армию, заменив строптивых янычар рекрутированными с территории Анатолии мушкетерами, но кончилась эта затея для него очень плохо: янычары, узнав о замысле, подняли бунт, возвели на трон нового султана (которого вскоре тоже сместили), а Османа удавили. Янычары понимали, что любая реформа армии, в рамках которой корпус будет заменен другими военными формированиями, лишит их всех столь ревностно оберегаемых ими привилегий, вытекающих из, как бы парадоксально это ни звучало, их формально рабского положения. Кроме того, янычары фактически не имели никаких навыков кроме знания военного дела, и расформирование корпуса сказалось бы на их материальном положении катастрофически.

Поскольку корпус янычар, изначально являвшийся гораздо более передовой армией, нежели европейские, стремительно разлагался, а его методы ведения войны устаревали, с начала XVIII века Османская империя начала нести всё больше и больше военных поражений, теряя территории. Европейские державы, а также Россия, армию которой Петр I перевооружил по европейскому образцу, усиливали свои конкурентные преимущества над архаичной и раздираемой восстаниями и кризисами Турцией. Немаловажную роль в потере Портой своих территорий сыграла и национальная политика османов: огромные поборы, притеснения немусульманского (говоря шире, несуннитского) населения страны, а также жестокое подавление любого недовольства усиливали сепаратистские тенденции на периферии империи. В течение XVIII века Россия под предлогом освобождения «братских» православных народов и защиты южных границ захватывала османские владения в Крыму, Приазовье, Правобережной Украине и на Кавказе, а Австрия вместе с Речью Посполитой начали теснить турок с Балкан. В начале XIX века на османские владения нацелилась и Франция, поскольку Наполеон горел желанием, присоединив ее территории, проникнуть в Индию. Ситуация не могла не пугать османских правителей, и голоса критиков корпуса янычар звучали всё громче. По совету французского перебежчика Александра де Бонневаля, осевшего в Османской империи и написавшего множество трактатов о военном деле, в 1734 году в Стамбуле была открыта артиллерийская академия и проведена реорганизация артиллерии. Но вскоре школу закрыли под давлением духовенства и янычар. Вместе с янычарами духовенство, имевшее (и не бескорыстно) крайне консервативные взгляды на то, как должна развиваться Османская империя, последовательно выступало против каких-либо прогрессивных реформ, особенно в сфере образования и военного дела. Если для янычар статус-кво был залогом сохранения многочисленных привилегий и власти, то для духовенства сопротивление реформам было необходимым условием сохранения роли «властителей над умами». Священнослужители крайне болезненно реагировали на любые прогрессивные веяния в этой сфере, боясь потерять свое монопольное положение. В то же время для реформ как армии, так и государства в целом требовались люди с «нетрадиционным» образованием (под которым в то время уже подразумевалось исключительно европейское), которого духовенство дать никак не могло.

В течение всего XVIII века корпус янычар становился всё более и более неуправляемым и неэффективным подразделением. Когда боевые действия не велись, янычары находились на казарменном положении, но не занимались воинской подготовкой (когда их пытались заставить это делать, они немедленно начинали бунтовать), из-за чего сильно падала их дисциплина. Штат янычар невероятно возрос из-за практики продажи свидетельств о принадлежности к корпусу, которые позволяли получать казенное жалованье и не платить налоги. Люди, получавшие фальшивые свидетельства, к армии, естественно, никакого отношения не имели.

Султан Селим III, который активно пытался реорганизовать многие сферы жизни Порты по европейскому образцу, видя разложение и моральное устаревание корпуса янычар, как и многие его предшественники, задумался о создании новой армии и с 1794 года начал формировать вооруженные силы «нового порядка». В новые полки рекрутировались, в основном, исповедовавшие ислам крестьяне и анатолийские кочевники, которые получали современную военную подготовку, и к 1806 году численность армии «нового порядка», полки которой были расквартированы в Анатолии, Стамбуле и на Балканах, составляла уже 22 000 солдат и 1500 офицеров. Янычары прозевали формирование «альтернативной армии», но даже их запоздалый протест был успешен – в ходе масштабного восстания, поддержанного духовенством, в 1807 году они добились смещения Селима III и роспуска армии «нового порядка».

Однако янычары были ослаблены восстанием. Для подавления мятежа янычар, которое потребовалось, несмотря на роспуск новых войск и смену султана, лояльным войскам пришлось перебить значительное количество янычар, даже произвести масштабный артиллерийский обстрел их казарм, попутно расстреляв и предав огню находящиеся поблизости мирные кварталы. Пришедший к власти султан Махмуд II (годы правления: 1808–1839) был изначально против сохранения янычар как отдельной силы, тем не менее даже ослабленные янычары были изначально ему не по зубам. В первые годы его правления мятежи янычар сотрясали Стамбул с запредельной частотой, а новобранцы, получившие заветное свидетельство о статусе янычара, всё чаще и чаще сразу же дезертировали из казарм.

Во взглядах на будущее корпуса среди османских элит наметился явный раскол: наиболее консервативная их часть полагала, что янычары были главной силой, соединяющей земли огромной и полиэтнической империи в единое целое, и что главным преимуществом янычар над армиями «неверных» был их религиозный пыл, а вооружение и военная подготовка являлись вторичными факторами. Другая часть элит, придерживающаяся более прогрессивных взглядов, видела в янычарах лишь ставшее абсолютно неэффективным и неуправляемым формирование, приносящее империи одни проблемы, и желала заменить их на армию, организованную по европейскому образцу.

Империя продолжала терять территории. В начале XIX века Россия отобрала у Порты ее владения на Кавказе и Бессарабию, Австрия захватила Далмацию и Иллирию, а несколько греческих островов в Ионическом море стали протекторатами Британии. Кроме того, стали набирать силу национально-освободительные движения исповедовавших православие славянских народов и греков, стремящихся избавиться от ига мусульман-османов. Постепенно и Россия, и европейские державы переставали воспринимать находящуюся в упадке империю как равное им по статусу государство, и каждая из могущественных держав стала пытаться либо обогатиться за счет Порты землями, или же сделать Турцию проводником своих интересов. Стремительная потеря влияния, а также военного преимущества над соседними державами вынуждали Махмуда II ускорять реформы армии, чтобы империя могла дать им достойный отпор и сохраниться хотя бы в рамках существующих границ. В 1826 году он объявил о создании нового воинского подразделения численностью в 7500 человек, которое планировалось укомплектовать за счет янычар – это делалось еще и для того, чтобы реструктурировать строптивый корпус, раскидав его солдат по различным подразделениям, где бывших янычар должны были обучать европейским военным наукам. Справедливо полагая, что янычары вновь взбунтуются, он заблаговременно начал договариваться с духовенством – Махмуд демонстрировал имамам свою приверженность исламу: строил мечети, исправно посещал все молитвы – словом, вел себя как примерный мусульманин. Пользуясь поддержкой религиозных деятелей, он приравнял расформирование корпуса янычар к религиозному долгу, и имамы стали транслировать это убеждение в широкие массы.

Естественно, через две недели после объявления реформ армии янычары подняли мятеж, требуя выдачи инициаторов нововведений и возвращения к традиционной армии, но это были уже не те янычары, которые в авангарде турецкой армии завоевывали Порте новые земли. Нетренированные, опытные лишь в бесчинствах и грабежах мирного населения, состоящие по большей части из мнимых солдат, которые даже не появлялись в казармах, они могли напугать, но не победить. Махмуд, ожидая мятежа, тут же укрылся в одной из своих дальних резиденций. Вместе с чиновниками в султанском дворце находилось 13 000 верных ему солдат, которые, услышав зачитанную им фетву (вынесенное исламским духовным лицом на основе исламского права решение по какому-либо вопросу) шейх-уль-ислама, предписывающую подавить янычарское восстание силой, двинулись исполнять ее. Первым делом были взорваны и сожжены казармы янычар, где те укрылись от верных султану сил. Тех, кто не погиб в пожаре, убивали в рукопашной схватке прямо у ворот. Махмуд твердо решил довести устранение корпуса янычар до конца: были блокированы дороги и порты, всем губернаторам провинций приказали конфисковать снаряжение янычар и выставить их вон из крепостей, заменив местными воинскими подразделениями. Также начались казни янычарских командиров и принудительная высылка рядовых янычар из Стамбула в провинции без права возвращения. Вместе с корпусом было также приказано расформировать силы ополчения, часто поддерживавшие янычар в их мятежах. Бунтующий ресурс Османской империи, обернувшийся против нее самой, был уничтожен окончательно.

Казалось бы, теперь можно было спокойно реформировать государство и вновь вернуть Порте ее былое величие. Махмуд II, покончив с янычарами, начал долгожданные реформы армии по европейскому образцу. И хотя в первых столкновениях с Россией и западными державами она понесла поражение, султан не отчаивался. Но духовенство, восприняв поражение новой армии и очередную потерю территорий (Сербии, Молдавии, Валахии и Греции) как неудачную попытку внедрения западных новшеств, поддерживать Махмуда перестало – и реформы остановились. Только его преемник, Абдул-Меджид I (годы правления: 1839–1861), провозгласил политику Танзимата (от османск. «упорядоченье»). В рамках этой политики были проведены реформы образования, законодательства, социально-политической жизни и экономики империи по европейскому образцу. Также была окончательно реформирована армия, комплектуемая теперь с помощью всеобщего призыва мужчин-мусульман. Для противостояния сепаратистским настроениям было уравнено в правах мусульманское и немусульманское население империи, а также введено светское образование. Однако на деле эти нововведения, по большей своей части, остались на бумаге, а государство осталось таким же архаичным и отсталым, и власть над умами осталась в руках консервативного духовенства. После устранения янычар именно имамы стали основным препятствием империи на пути к реформам, продолжая настаивать на том, что западные веяния лишь разрушают государство правоверных.

Другой важнейшей проблемой Порты стала ее крайне отсталая и закрытая экономика, подорванная бесконечными войнами, восстаниями, коррупцией и просто неэффективным управлением. Лишившись дани и пошлин, потеряв возможности для захвата территорий и трофеев, но не умея избавиться от огромного административного аппарата, который требовал государственного финансирования и активно воровал бюджетные средства, султаны начали прибегать к заимствованию у европейских держав в огромных размерах и на кабальных условиях. Эта практика, характерная для Турции на протяжении всего XIX века, окончательно превратила ее в полуколонию тех стран, у которых делались эти займы.

Ослабление Османской империи, как бы странно это ни звучало, вынудило европейские державы искусственно поддерживать ее существование, поскольку каждая из заинтересованных сторон понимала, что если какой-либо из великих держав удастся завладеть Стамбулом и получить власть над проливами Босфор и Дарданеллы, то это приведет к невероятному дисбалансу на политической карте Европы, не сулившему ничего хорошего. Правители Российской империи не разделяли этой точки зрения, и весь XIX век упорно теснили османов с их владений, вследствие чего остальные европейские державы, боясь, что Россия получит проливы, оказывали Турции всяческую поддержку, самым ярким примером которой стала Крымская война (1853–1856).

Параллельно европейские державы не останавливались перед разделом периферийных территорий Порты. «Европейский больной», как в середине XIX века стали называть Порту, терял владения со стремительной быстротой: Египет перешел Великобритании (1877), Босния и Герцеговина – Австро-Венгрии (1878), Сербия, Черногория и Румыния получили независимость (1878), а остров Крит отошел независимой Греции (1897). В новом XX веке эта тенденция только усилилась, и до начала Первой мировой войны Турция окончательно лишилась Болгарии (1909) и Ливии (1912).

В конце XIX века османские правители, видимо, желая избавиться от постыдного для империи статуса полуколонии, заключили союз с оппозиционной альянсу Франции и Великобритании Германией и поддержали ее в Первой мировой войне. Поражение Четверного союза привело Османскую империю к окончательному распаду и превращению множества ее бывших провинций в колонии и протектораты стран Антанты (Франции отошла Сирия и Ливан, а Британии – Ирак, Палестина и Иордания) или же в новые независимые государства.

Пример Османской империи наглядно показывает, как ресурс, благодаря которому фактически сформировалась вся экономика страны, превратился в силу, тормозящую ее развитие и подрывающую государственность как таковую. Янычары, профессионализм и воинские умения которых даровали Порте огромные территории, торговые пути и выплачивающее дань население, на крайне важном этапе становления Османской империи избавили страну от необходимости создавать конкурентную экономику и развиваться. Зачем это было нужно, если военные походы и поборы с покоренных народов и так позволяют обеспечить всё государство необходимыми финансами? С прекращением завоеваний ситуация быстро переменилась, но основные действующие лица турецкого политического поля не могли договориться об изменениях, а ключевой фигурой в принятии стратегических решений слишком долго оставался корпус янычар, переродившийся, как это постоянно случается с контролирующими политику «силовиками», во «внутреннего бандита» и преследовавший только одну цель – охранять свое паразитическое существование.

Интересно, что история корпуса янычар в каком-то смысле заложила модель поведения силовых структур Турции на многие годы вперед: именно турецкая армия сыграла решающую роль в Ренессансе Турции при Ататюрке, именно армия впоследствии «решала», как будет выглядеть власть в стране. Как показала попытка военного переворота в Турции в 2016 году, и по сей день каждому новому турецкому правителю, если он желает сохранить свою власть, приходится или заручаться поддержкой армии, или же подчинять ее руководство себе теми или иными (чаще крайне жесткими) способами.

Глава 9. Закатившееся солнце Испании

О том, как неожиданное богатство ведет к отставанию общества, и как настоящую пользу из него извлекают не имеющие его, а те, кто вынужден с ними конкурировать

Истории «ресурсного проклятия» бывают иногда настолько прямолинейными, что кажется будто их сочинили для учебника, и остается только удивляться, как великие правители и мудрые советники не понимали, что происходит со страной. Здесь можно вспомнить наши первые главы: возможно, они и понимали, но вряд ли могли что-то сделать, тем более что в Средние века ресурсные циклы развивались медленно, и каждый правитель мог более или менее уверенно сказать: «На наш век хватит». Рано или поздно хватать переставало. Вот и Испанская империя, над которой в XVI веке не заходило солнце, стала жертвой собственного величия и самого банального ресурса – золота и серебра.

Восход империи

До самого конца XV века Испании как единого государства не существовало. На севере ее будущей территории располагалось несколько романских католических королевств феодального типа. Огромное значение в жизни королевств играли так называемые кортесы – региональные сословно-представительные собрания, в которые входили наиболее влиятельные жители городов. Кортесы оказывали значительное влияние на политику монархов, порой серьезно препятствуя тем или иным их решениям и действиям, но их основной функцией было согласование взимаемых с населения налогов. Через кортесы также направлялись петиции, а в Арагоне и Каталонии были даже разрешены жалобы кортесов на королевскую бюрократию. Королям приходилось утверждать свой будущий бюджет исходя из позиций экономически активного населения, выражаемых кортесами.

Видимо, по этой причине испанские короли традиционно вели достаточно скромный образ жизни. Испанские монархи, разумеется, планомерно снижали роль этих органов, но функции согласования налоговой нагрузки за ними сохранялись. Такой «баланс интересов» ограничивал нагрузку на экономику страны и позволял Испании сравнительно быстро развиваться.

На юге полуострова располагались многочисленные эмираты (небольшие мусульманские государства, возглавляемые монархом-эмиром) арабов-мусульман, с которыми католики вели ожесточенную борьбу за отнятые ими когда-то земли. Эта борьба, длившаяся многие века, известна как Реконкиста («отвоевывание»), и завершилась она лишь к 1492 году, когда под натиском испанцев пал последний оплот арабов – Гранадский эмират.

За двадцать три года до этого на Иберийском полуострове произошло значимое событие: был заключен династический брак между наследниками престолов двух могущественных романских королевств – Изабеллой I Кастильской (королевство Кастилии и Леона) и Фердинандом II Арагонским (королевство Арагон). После смерти отца Фердинанда, короля Хуана II, тот стал правителем обоих королевств, которые слились воедино, и таким образом было положено начало единой Испании.

Победа над мусульманами и централизация власти двух крупнейших королевств полуострова способствовали усилению королевской вертикали. Медленно редуцируя самоуправление и роль кортесов в жизни страны, Фердинанд и Изабелла стремились использовать самоорганизацию дворян и их финансовые и военные возможности для решения внешнеполитических задач – ведения многочисленных войн, защиты и распространения католицизма, присоединения новых земель. Многочисленные испанские идальго (потомственные дворяне средней руки, не имевшие в «старой» системе шансов использовать «социальные лифты») получали в войнах возможности для осуществления своих амбиций, и впоследствии именно благодаря этой прослойке испанского общества были захвачены огромные территории в Новом Свете.

В 1492 году Христофор Колумб отправился в свое знаменитое путешествие. Он пытался найти альтернативный португальскому путь в Индию, но в ходе своего плавания, открыв ряд островов в Карибском море, попал в Новый Свет. Начался процесс создания новых колоний: сначала были захвачены многочисленные острова Карибского моря, а чуть позже испанцы проникли и на сам американский континент. Открытые испанскими мореплавателями земли в Америке оказались богаты различными ресурсами, самым важным из которых стали драгоценные металлы – в первую очередь, золото и серебро, которые местные жители ценили совсем не так сильно, как европейцы.

Благодаря сочетанию хитрости и жестокости испанцам удавалось успешно продвигаться внутрь континента. Они осваивали Новый Свет, а испанская корона активно поощряла переселение в колонии. В колонии отправлялись как маргиналы и преступники, так и жаждущие подвигов и наживы представители дворянства. Для идальго экспедиция в Новый Свет могла стать источником несметных богатств. Они могли заполучить землю на новых континентах, рабов из числа индейцев и ввозимых из Африки негров и, если повезет, прииски благородных металлов.

Постепенно во владение испанской короны попали огромные по размеру территории в Северной, Центральной и Южной Америке, которые были несказанно богаты золотом и серебром, ставших главными источниками доходов страны.

Сразу же после того, как испанские короли осознали масштаб богатств, которые можно было «добыть» в колониях, во избежание их расхищения и для пресечения любых попыток самоуправства наместников в Америку были отправлены многочисленные королевские чиновники, ведшие тщательный учет добываемых в колониях драгоценных металлов.

Испанская корона различными способами «выжимала» драгоценные металлы из своих колоний. Первоначально действовал закон «кинто» (исп. quinto, что означает «пятая часть»), по которому пятая часть любой военной добычи или обнаруженных запасов драгоценных металлов отходила в пользу испанского короля [56]. Со временем роль военной добычи, отнимаемой у индейцев, отошла на второй план, и основным источником драгоценных металлов стали рудники, приносившие баснословные доходы короне. Так, например, один только рудник Потоси, расположенный в одноименном боливийском городе, приносил более миллиона песо (серебряных монет) в год, что равнялось 250 тоннам серебра [57].

Потекшие в метрополию богатства стимулировали амбиции до того стесненных экономическими обстоятельствами и решениями кортесов властей Испании. Карл I, внук Фердинанда, захотел стать императором Священной Римской империи. Чтобы подкупить немецких герцогов и королей, обладавших правом избрания императора, ему были необходимы средства. Жесткое противостояние по поводу бюджета и сборов с населения с кортесами и в целом испанским обществом, вылившееся даже в восстание комунерос («сообществ»), поднятое рядом кастильских городов во главе с Толедо в 1520 году, закончилось «ничьей». Карл получил свои бюджетные возможности в основном за счет денег из колоний, но роли кортесов в противостоянии не забыл и параллельно стал стремиться ограничить возможности кортесов и максимально милитаризовать страну. Это отвечало как его геополитическим амбициям, так и необходимости «занять» дворян и создать мощный механизм подавления внутренней оппозиции.

В 1519 году Карл таки был избран императором Священной Римской империи и собрал под своей властью огромные территории. Ни один из королей в истории Европы не имел столько титулов – только королевских корон у него было 17! Милитаризированная страна не могла не воевать, и Карл вел бесконечные войны – в первую очередь с Францией, являвшейся главным геополитическим соперником Габсбургского дома. Он вел войны против Османской империи, обосновывая их защитой католицизма в Европе, и активно боролся с протестантизмом, набиравшим обороты в его германских владениях [58].

Драгоценные металлы, завозимые из Нового Света, стали источником средств для того, чтобы снабжать всем необходимым постоянно ведущую войны огромную армию и разросшийся бюрократический аппарат, а также обеспечивать непомерно (вернее – пропорционально росту доходов) растущие потребности королевского двора. Независимость финансирования двора и армии от внутренних поступлений лишала кортесы политической силы, и их роль в государстве стремительно сокращалась не только из-за нелюбви императора: общество переставало видеть в них необходимый противовес королевской власти, скорее, наоборот, они уже представлялись тормозом на пути Испании к успеху. Да даже если и противовес, зачем он при таком росте благосостояния, низких податях, военных успехах?

Между тем сверхдоходы делали свое дело. Американское серебро резко повысило спрос на товары конечного потребления в метрополии. На протяжении XVI века это даже способствовало активизации существовавших секторов экономики. Благодаря появлению новых рынков сбыта в колониях испанская промышленность и ремесла динамично развивались в начале XVI века. Осваивающие Новый Свет конкистадоры нуждались в продовольствии, оружии, одежде и прочих необходимых для жизни товарах и были готовы щедро платить за них американским золотом и серебром. Главной отраслью промышленности стало производство сукна, поскольку в Испании было очень распространено овцеводство. Кроме того, Испания экспортировала продукты питания (вина, фрукты и оливковое масло), металлы, а также изделия из кожи. Однако абсолютизм, непредсказуемость государственной политики, разобщенность испанских регионов, феодальные отношения тормозили развитие собственного производства. Неожиданно оказалось, что можно закупать все товары в других странах (в том числе в неиспанских владениях императора) и продавать на внутреннем рынке. Единственным реальным стимулом к развитию был доход от сбыта товаров в колониях, на торговлю в которых корона имела монополию. Однако и туда можно было направлять импортные товары, маржа всё равно была очень высока.

Качество испанской продукции, разумеется, оставляло желать лучшего – попытка «быстрой индустриализации» в условиях местного протекционизма, так же как спустя 400 лет в Аргентине, привела к отсутствию кадров, технологий, опыта – все компенсировалось растущими доходами. Даже в самое благоприятное для экономики страны время – во вторую половину XVI века, объем импорта значительно превышал объем экспорта, и товары из Англии, Франции и Нидерландов пользовались на внутреннем рынке значительно большим спросом. Закупалась даже, казалось бы, в изобилии имеющаяся в стране шерсть.

Период европейской экспансии длился дольше, чем власть первого императора. Борьба Карла с протестантизмом в своих германских владениях закончилась провалом, он отрекся от престола императора, ушел жить в монастырь и поделил свои владения между своим братом Фердинандом, ставшим следующим императором, и сыном Филиппом, получившим испанскую корону и американские колонии, а также Нидерланды, Франш-Конте (ныне регион Франции) и испанские владения в Италии. Король Филипп II (годы правления: 1556–1598) объявил о беспощадной борьбе с Реформацией и продолжил активную военную экспансию предшественников.

В 1581 году он, воспользовавшись династическим кризисом в Португалии, посредством Иберийской унии добился включения страны (вместе с огромными колониальными владениями) в состав Испании. Таким образом, Испания стала не только европейским, но и мировым гегемоном.

К концу XVI века Габсбургская Испания вела ряд изнурительных и невероятно дорогостоящих войн. Изобилие средств и отсутствие достойных соперников (более сильных, чем индейцы или повстанцы на периферии) быстро привели к полной остановке развития вооружений и военной стратегии. А самовластие короля и щедрость короны к военным чинам вывели на командные высоты в европейской армии самых лояльных, но далеко не самых умных. К тому же европейская Испания теряла тысячи самых предприимчивых, профессиональных, отважных идальго в год – те перебирались в колонии. Борьба Филиппа с протестантизмом вызвала масштабное народное восстание в Нидерландах, которое вылилось в кровопролитную многолетнюю войну. Положение усугублялось тем, что восставшим стала помогать Англия. Попытка монарха в 1588 году остановить Англию окончилась провалом. Огромный, но несовременный и плохо управляемый испанский флот, названный «Непобедимой армадой», был наголову разбит, и Испания начала терять статус «владычицы морей», уступая его Англии и де-факто независимым Нидерландам. Пираты и каперы на службе этих держав начали активно захватывать нагруженные драгоценными металлами испанские галеоны, атаковать испанские порты в Новом Свете, блокировать транспортные пути, что сказывалось на финансовом положении страны не лучшим образом. Борьба с Османской империей и лояльными ей североафриканскими пиратами за Средиземное море тоже давалась испанскому флоту очень тяжело, хотя на этом фронте Испания еще сохраняла инициативу. Неудачей закончилось и вмешательство Филиппа в гражданскую войну во Франции: протестанты-гугеноты в 1594 году одержали верх над испанской армией, изгнав ее из Парижа.

В середине XVI века на войну уходило до 80 % бюджета страны [59]. Планомерное вливание на рынок огромного количества золота и серебра из колоний оставалось единственным средством поддержания уровня расходов. Однако прогресс не стоял на месте – к середине XVI века в Европе появляются новые технологии добычи серебра из бедных руд и рудники Восточной Европы начинают выдавать на рынки в 7–8 раз больше серебра, чем раньше. Испания к середине XVI века завозит в Европу в 60 раз больше серебра, чем в конце XV века [60],[61],[62]. Вместе с колониальными драгоценными металлами восточноевропейское серебро создает на рынке Европы (на котором действует бивалютный стандарт) «количественное смягчение» такого масштаба, что цены на основные товары за несколько десятилетий вырастают в 4 раза.

Испанская промышленность, казалось бы, начавшая рост в середине века, к концу XVI – началу XVII века впадает в кризис – никому не нужны дорогие и некачественные товары. Производство сукна и других тканей, являющееся основной ее отраслью, фактически сошло на нет, уступив рынок импортной продукции, которая оказалась дешевле испанской. То же самое происходило и в других сферах производства. Сельское хозяйство Испании также находилось в глубочайшем упадке, а высокие таможенные пошлины и состояние войны едва ли не со всем миром убивали торговлю.

Пока испанские короли воевали, колонии организовывали свою жизнь, которая требовала всё больше ресурсов, а правители колоний и местная знать становились всё более изощренными в методах обогащения и учились жить в реальности постоянной войны их патронов со всеми теми странами, с которыми им было бы куда выгоднее торговать.

К концу XVI века контроль над морскими путями между Новым Светом и Испанией уже не принадлежал короне. Более того, атаки британцев и французов на прибрежные города Южной Америки стали постоянными (они останутся таковыми до XIX века). Испанцы часто теряли галеоны, груженые золотыми и серебряными слитками, но не реже, по-видимому, тонули, атакованные неприятелем, галеоны, до верху заполненные булыжником или свинцовыми чушками. Предприимчивые местные губернаторы сообщали об отправке драгоценного груза пиратам, сам же груз тайно прятали, заменяя его балластом – в итоге золото и серебро оставалось им, а официально числилось «утраченным в море».

К середине XVII века начался спад притока драгметаллов в Испанию – помимо морских потерь и жульничества на это влияло оскудение рудников. В последнее десятилетие XVI века наблюдался пик импорта драгоценных металлов – Испания получила серебра на 5,3 млн песо. До 1620 года он еще удерживался на близком уровне, но уже к десятилетию 1651–1660 он упал до 1 млн песо [63]. Иссякающий внешний источник доходов вызвал спад потребления, и этот спад добил местную промышленность.

Постоянно ведущиеся войны и сокращение добычи драгоценных металлов вынуждали испанских королей увеличивать налоги, что вызывало крайнее недовольство населения – уже к началу XVII века начались крупные народные волнения, не утихавшие до самого конца Габсбургской Испании. Кроме того, желая изыскать деньги на продолжение войн, монархи стали прибегать к займам у итальянских и немецких банкиров, постепенно отдавая им на откуп важнейшие сферы экономики. Параллельно короли перешли к прямому грабежу своего населения: в начале XVII века королем Филиппом III (1598–1621) было санкционировано изгнание морисков (принявших христианство мусульман) в Северную Африку, в ходе которого у них было изъято всё имущество и финансы. Естественно, такие акции вызвали резкое сокращение «иностранных инвестиций», отказ многих банкирских домов ссужать деньги и новые волны оттока предприимчивых испанцев в колонии.

Все добытые деньги монархи отправляли в основном на финансирование военных кампаний. От бесконечных войн, изгнания морисков и вызванных экономическим кризисом массовой эмиграции в колонии и падения рождаемости страна обезлюдела: для поддержания жизнеспособности и без того дышащей на ладан экономики страны пришлось обращаться к иностранным работникам и специалистам, что тоже обходилось крайне дорого.

Система власти в Испании постепенно менялась: монархи Филипп III и Филипп IV (годы правления: 1621–1665) практически отстранились от управления страной. Кортесы уже не оказывали на управления никакого влияния, и у власти де-факто оказались чиновники и фавориты, чьей специализацией были интриги и казнокрадство.

Агрессивная политика Испании (как и иных стран, где правили Габсбурги) привела к Тридцатилетней войне (1618–1648), в ходе которой истощенная страна окончательно потеряла статус ведущей европейской державы, уступив его Франции. В 1640 году от Испании отделилась Португалия со всеми ее колониями. В 1648 году по итогам войны Испания признала независимость Голландии, которая стала стремительно набирать политический вес, осваивать колонии и торговые пути, лишая испанцев инициативы. Могущественная империя стремительно теряла территории.

До самого конца династии испанских Габсбургов в 1700 году упадок только усиливался. Обезлюдевшая страна с нищим населением и уничтоженной экономикой уже никак не напоминала могучую империю.

Сын Филиппа IV, Карл II, страдавший слабоумием и многочисленными дефектами тела, причиной которых стали близкородственные браки в династиях Габсбургов, никак не мог самостоятельно управлять страной, став очередной марионеткой придворной знати. Не оставив наследников, он умер в 1700 году, и династия прервалась. Сразу после его смерти встал вопрос о том, как быть с огромным «Испанским наследством» – территориями и колониями некогда могучей империи. Крупнейшие европейские державы начали яростную войну за право владения многочисленными испанскими территориями, и в ходе этого конфликта, продлившегося 14 лет, в Испании воцарилась династия Бурбонов, плотно связав страну с интересами Франции.

Краткое резюме

Пример Испании демонстрирует, что может случиться с обладающей огромным потенциалом страной, когда она получает в распоряжение легко централизуемый властью избыточный денежный ресурс. Независимые от экономики страны и ее основных агентов властители зачастую ставят перед государствами ложные цели – типа усиления военной мощи и достижения максимального влияния на мировую политику с позиции силы, но при этом игнорируют формирующиеся внутренние социальные и экономические проблемы – их так легко до поры до времени заливать деньгами или забивать дубинками. Но военная экспансия и защита «дружественных режимов» не приносит никакой пользы гражданам ни тогда, ни сейчас, а пассионарная доктрина «мирового влияния» быстро превращается в источник обогащения для задействованной в силовом и управленческом аппарате элиты и средство удовлетворения имперских амбиций правителей.

В то же время экономика приходит в упадок, поскольку получаемые от ресурса средства вызывают «голландскую болезнь» – свои товары становятся дороже импортных, целые отрасли умирают из-за потери конкурентоспособности. Этому только помогает истощение человеческих ресурсов – они уходят на «геополитику», а раздувающийся контрольно-управленческий аппарат контролирует добычу того самого ресурса (в случае Испании – в колониях).

Характерной особенностью ресурсных периодов является очевидный по Испании регресс системы управления – в данном случае от зачатков сбалансированной системы власти времен позднего феодализма к абсолютизму (в других случаях это может быть регресс от ранней демократии к авторитаризму, от развитой демократии к гибридной системе и пр.). Из-за такого регресса Испания сильно отстала от остальных европейских стран, в которых система управления быстро развивалась – достаточно вспомнить распространение Магдебургского права, рост роли Парламента в Англии после гражданской войны, демократические системы правления в Швейцарии и Голландии, образовавшихся в середине XVII века. Ресурс имеет свойство заканчиваться – и экономические проблемы приводят к упадку не только промышленности, торговли и сельского хозяйства, но и к ослаблению армии и государственных институтов, распаду и без того ослабленной системы управления страной и хаосу. Испании ее «ресурсное проклятие» стоило независимости и места в первом ряду Европейских держав – места, которое она не вернула себе и спустя 200 лет.

Глава 10. За английским забором

О жесткой специализации, ведущей к катастрофическому расслоению, и о том, как можно справиться с ее последствиями, не разрушив конкурентных преимуществ

Ресурс – это, как правило, «сперва хорошо, а потом плохо» или даже «сразу плохо». Но такой взгляд достаточно примитивен – часто интересным и поучительным вопросом является «для кого хорошо и для кого плохо?». Конечно, чаще всего этот ответ стандартен – «хорошо» для той части элит, которые «приватизируют» ресурс или потоки прибыли от него тем или иным образом; «плохо» – для всей экономики страны. Но бывают ситуации, когда «распределение» меняется – и весь вред ресурса обрушивается на какую-то общественную страту. Если она оказывается достаточно сильной (мы позже увидим это на примере Ирана), то страну ждут потрясения прямо на фоне ресурсного изобилия. Если нет – она становится жертвой ресурса, своим благополучием и часто жизнью оплачивая ресурсное развитие страны. Ярким историческим примером такой расплаты за процветание является Англия XVI–XVII веков, в которой начавшаяся промышленная революция и бурный рост производства шерсти привели к катастрофе мелких крестьянских хозяйств.

В XI веке Англия стала более или менее стандартной европейской аграрной страной, в которой, как и в большей части Западной Европы, господствовал феодальный строй, установленный Вильгельмом Завоевателем в 1086 году введением статута распределения земли в рамках классической феодальной формулы: земля принадлежит королю, она передается великим лордам в долгосрочное пользование, они, в свою очередь, передают ее арендаторам. Более 85 % населения Англии не попало в эти три категории населения – они были «прикреплены» к земле и обязаны на ней работать, не имея возможности сменить место жительства или занятий без разрешения пользователя земли [64]. Постепенно права на землю, формально оставаясь леном и арендой, стали приобретать всё больше черт собственности – уменьшалось количество причин для отзыва лена и расторжения аренды, возможности передачи земли новым пользователям ограничивались.

Чума в XIV веке явилась если не причиной, то триггерной точкой изменений: гибель низшего сословия была такой массовой, что трудовые ресурсы стали повсеместно дефицитными. Их мобильность оказалась так важна, что многие бароны стали готовы нанимать свободных крестьян за «рыночную цену» и получать подати в денежной форме вместо отработки на земле. Законодательство, на которое после подписания Великой хартии вольностей Magna Carta королем Джоном бароны оказывали большое влияние, быстро адаптировало новые практики, способствуя освобождению крестьян. К середине XV века лишь 1 % крестьян в Англии оставался в крепостной зависимости [65], а к началу XVI века крупные юристы, в частности Энтони Фитцхерберт, называли крепостную зависимость «крупнейшим неудобством в системе английского права».

Но за свободу всегда приходится чем-то платить. Земля оставалась в руках лордов, свободные крестьяне, за редким исключением, не имели никакой полноценной земельной собственности. Незначительной частью земель владели так называемые freeholders, фригольдеры, «свободные держатели», часто – крестьяне, распоряжавшиеся земельными участками по своему усмотрению. Однако большая часть крестьян находилась в положении субарендаторов земли, бывшей в лене у лордов. Предполагалось, что дворянин-землевладелец обязан заботиться об арендующих его землю крестьянах и следовать устоявшимся обычаям при установлении арендной платы, дабы не изнурять крестьян чрезмерными поборами. Субаренда была долгосрочной, передающейся по наследству, а факт ее был закреплен записью в «судебном свитке», копию которого держал у себя крестьянин как доказательство права на такую аренду. Крестьян с арендованной землей называли «держателями копии свитка» или просто «держателями копии» – copyholders (копигольдеры). Копигольдеры не могли использовать арендованную землю по своему усмотрению, были обязаны испрашивать разрешения феодала-арендодателя на любые связанные с ней операции и действия и при этом платили арендную плату. Практически все пригодные для земледелия пространства в Англии представляли из себя поля большого размера (несколько сотен акров и больше), разделенные на полосы, арендованные одной семьей копигольдеров. В каком-то месте вблизи полей стояли компактные деревни, в которых селились копигольдеры. Обработка земли была крайне трудозатратным занятием, участки земли в аренде – небольшими, но «открытые поля» (термин, которым назывались такие поделенные на полосы зоны земледелия) позволяли высокую степень кооперации и существенно оптимизировали работу земледельцев. Именно поэтому другие формы организации сельского хозяйства практически не существовали.

Основным занятием английских крестьян в XVI веке являлось земледелие, но уже активно развивалось и овцеводство – из овечьей шерсти в многочисленных городских мануфактурах уже тогда производилось сукно. В XVI–XVII веках роль производимого в Англии сукна начала заметно возрастать. Из-за массовой колонизации новых земель европейскими державами и развития морских путей сообщения резко возросло значение международной торговли и упала ее себестоимость. Качественное английское сукно, экспортируемое в другие страны, заняло прочные позиции на международном рынке. К концу XVI века перенасыщенная золотом и серебром из колоний Испания теряет своё производство шерсти в пользу импорта – прежде всего из Англии (хотя чаще всего – обходными путями, в связи с враждой двух стран). Спрос на английское сукно начал стремительно расти, сукно становилось выгодным источником прибыли как для производящих его мануфактур, так и для владельцев овец, поставлявших мануфактурам шерсть. XVI век ознаменовался небывалым ростом производства сукна в Англии, а овечья шерсть превратилась в ресурс, дающий огромную прибыль всем, кто был так или иначе связан с циклами ее обработки и продажи. Английские власти стремились поддерживать рост рынка шерсти самыми необычными мерами. В конце XVI века был даже издан закон о том, что все низшие классы общества обязаны носить «в церковь и другие места» шерстяные (именно – шерстяные) шапки. Видимо он был пролоббирован крупными производителями.

Бизнес овцеводства в отличие от земледелия был выгоден только при наличии определенного минимального масштаба производства и становился тем выгоднее, чем большее поголовье овец было у скотовода. Овцы требовали больших земельных угодий под пастбища и заготовку корма на зиму, и в выигрыше оказывались владельцы больших пространств свободной земли. Высокая маржа, получаемая владельцами больших стад овец, и растущий рынок шерсти стали привлекать к овцеводству новых участников: дворяне, в чьих владениях превалировало земледелие, стремились перепрофилировать свои открытые поля под нужды овцеводства. Задача перепрофилирования, однако, была не простой: открытые поля, которые можно было бы использовать как пастбища, в основном были давно сданы и арендованы обрабатывавшими землю крестьянами-копигольдерами.

Естественным стремлением землевладельцев стало выдавить копигольдеров со своей земли часто «серыми» и даже «черными» методами, поскольку законы всё же защищали интересы мелких арендаторов, не позволяя просто так прогонять их с земли. Чаще всего это делалось через многократное увеличение арендной платы: в какой-то момент она становилась для крестьянина абсолютно неподъемной, и лорд изымал у копигольдера его участок в качестве штрафа за неуплату ренты.

Было распространено и насильственное изгнание крестьян с их наделов без поиска нарушений договора с их стороны. Центральные власти поначалу достаточно вяло сопротивлялись процессу – были выпущены даже королевские акты, запрещающие снос построек копигольдеров (естественно, что превращение открытых полей в пастбища сопровождалось сносом земледельческих деревень и включением их в периметр пастбищ) и изъятие земель в долгосрочной аренде без нарушений договора. Но в течение XVI века позиция властей под действием потока прибылей от производства сукна коренным образом поменялась – уже к концу XVI века появляются законы, существенно ограничивающие возможности мелких землевладельцев и арендаторов, в частности акт о строительстве коттеджей, запрещающий любое строительство тем, кто владеет менее чем четырьмя акрами (примерно 1,5 гектара) земли. Положение крестьян усугублялось и тем, что суды, как правило, вставали на сторону дворян (которые чаще всего и были судьями), и отсудить право аренды участка было сложно.

Владельцы открытых полей, завершая процесс изъятия земель у арендаторов, приспосабливали их под выгоны для овец и, естественно, выстраивали вокруг участков изгороди или вырывали рвы – «огораживали» территорию (по-английски этот процесс назывался enclosure – ограждение). Огороженные земли сдавались в аренду фермерам, которые разводили на них овец для производства шерсти и платили дворянам ренту, которая была гораздо выгоднее той, что ранее выплачивали крестьяне.

Огораживание стремительно вело к тому, что большое число крестьян оставалось без земли. Овцеводство было значительно менее трудозатратным бизнесом, а выручка от продажи шерсти и сукна позволяла закупать продовольствие за границей, тем более что кормить оставшихся без работы крестьян никто не собирался. Уже в первую половину XVI века возникла целая армия таких безземельных крестьян, которые были лишены возможностей для заработка и добычи пропитания законными способами. Вследствие этого в Англии получило распространение массовое бродяжничество. Крестьяне устремлялись в города. Во времена царствования Елизаветы Тюдор (годы правления: 1558–1603) только в Лондоне было не менее 50 тысяч бродяг при 200 тысячах жителей [66]. Обнищание крестьян усиливалось и начатой еще королем Генрихом III (годы правления: 1509–1547) секуляризацией обширных церковных земель, из-за чего лишившиеся монастырского крова монахи и задействованные в работе на церковь крестьяне также пополняли армию бродяг.

Нищие бродяги не производили никакой продукции и превращались в маргиналов, живущих за счет попрошайничества и преступной деятельности. Естественно, власть видела в бродягах зло и прямую угрозу «добропорядочным» гражданам и стремилась бороться с ростом преступности и распространением бродягами болезней наиболее понятными всем властям мира средствами – запретами. Издавались многочисленные законы против бродяжничества, которые даже получили название «кровавых». В 1495 году за бродяжничество могли отправить в тюрьму на три дня и три ночи – по средневековым меркам это было довольно мягким наказанием. Но в скором времени работоспособных нищих стали наказывать уже более долгим тюремным заключением, а также телесными увечьями. После первой поимки власти брали с бродяги обещание отправиться туда, откуда он пришел, и начать работать, при повторной поимке отрезали пол-уха, били плетьми или клеймили, а в случае третьей – казнили. Те же бродяги, которые не могли работать физически, в 1530 году получили право собирать милостыню, если им выдавали на то письменное разрешение.

Уже в 1536 году, видимо, осознав масштабы бедствия, король выпускает акт, в котором местным властям предписывалось искать работу всем работоспособным нищим и бродягам. Однако поиск работы был возложен исключительно на городские и приходские органы власти, которые сами не до конца понимали, как решить проблему, – у них не было ни достаточного фронта работ, ни средств на их оплату. Идей «национальных проектов» в Англии XVI века не возникало, центральные власти на трудоустройство бродяг средств не выделяли, и акт 1536 года фактически не применялся.

Лишь единицы из потерявших землю крестьян могли надеяться на счастье попасть батраками в овцеводческие хозяйства. Единственным выходом для остальных становилась работа в мануфактурах на предельно невыгодных условиях. На протяжении XVI–XVII веков мануфактуры пополнило огромное количество новых рабочих рук, высвободившихся из-за обезземеливания крестьян, и мануфактурное производство получило грандиозный импульс к развитию. Впоследствии именно переход крестьян на работу в мануфактуры послужил одной из причин аграрного переворота в Англии, в более отдаленной перспективе создавшего в ней условия для промышленной революции.

В XVI и XVII веке положение широких масс в стране было крайне бедственным. Томас Мор, автор известного произведения «Утопия», так высказывался по поводу происходившего в Англии: «Мужчины и женщины, мужья и жены, сироты и вдовы, объятые отчаянием матери с грудными детьми, все домочадцы, бедные средствами к жизни, но многочисленные… бредут прочь… и нигде не находят приюта… Внезапно выброшенные на улицу, они вынуждены распродавать имущество за бесценок. И когда этими несчастными скитальцами истрачено всё до последней копейки… то… что им остается делать, как не красть? Но тогда их вешают по всей форме закона»[67].

Кроме того, авторству Мора принадлежит и более известное высказывание, наиболее точно отображающее суть огораживания: «Ваши овцы, обычно такие кроткие, довольные очень немногим, теперь, говорят, стали такими прожорливыми и неукротимыми, что поедают даже людей, разоряют и опустошают поля, дома и города»[68]. Выступая с речью в английском парламенте, знаменитый философ Фрэнсис Бэкон аналогично обосновывал наблюдавшееся бродяжничество и рост пауперизма – массового обнищания крестьян.

Страдавшие от нищеты крестьяне, вынужденные выживать в крайне неблагоприятных экономических условиях, часто поднимали восстания против властей. Требованием восставших, как правило, было «восстановление старого порядка» и появление «хороших господ», которые вернут арендные отношения и открытые поля. Самым крупным восстанием можно считать бунт Роберта Кета из Норфолка. Хотя Кет и сам был землевладельцем, имевшим огороженные пастбища, он оказался далеко не столь успешен, как владельцы более обширных пастбищ и поголовий овец, и потому, как и крестьяне, был недоволен политикой огораживаний. Восстание началось в июле 1549 года в Эттборо со стихийного сноса ограждений между пастбищами и крестьянскими наделами, быстро охватило соседние поселения. Далее восставшие крестьяне во главе с Кетом двинулись на Норфолк. Под Норфолком к восставшим присоединились тысячи сочувствующих. В конце июля город был занят, и английской короне пришлось послать 12-тысячное войско под предводительством Джона Дадли, состоявшее из иностранных наемников. Восставшие потерпели поражение, а Кет и 300 его ближайших сподвижников были казнены.

Настроения обнищавших крестьянских масс ошибочно было бы называть «левыми», хотя они и требовали отказа от более экономически эффективных моделей хозяйствования и апеллировали к традиционному укладу экономических отношений. В отличие от «левых» более поздних эпох, они искали не компенсации за вынужденную безработицу, а права продолжать работать и зарабатывать свой хлеб. Королевская власть, с другой стороны, не занимала чисто «правой» позиции. Она смотрела на возникший кризис неоднозначно. С одной стороны, издавались очень жестокие законы против многочисленных безработных, которых преследовали по всей стране и пытались вынудить трудиться без попытки создания рабочих мест даже в рамках дискриминационных законов (тот же акт о строительстве сильно снижал возможности для возведения жилищ для бедных). С другой стороны, государство, видимо, опасаясь более крупных восстаний крестьян, пыталось ограничивать и масштабы огораживаний. Акты против огораживаний выходили в 1489, 1515 и 1536 годах. Создавались комиссии, специально для работы с проблемами, возникающими от огораживания (1517, 1548 и 1565 годы). Однако усилия английских властей, естественно, наталкивались на упорное сопротивление бенефициаров огораживаний – крупных феодалов. Лобби дворян, заинтересованных в продолжении огораживания, было сплоченным и влиятельным. В итоге преследование бродяг и притеснение крестьянства, с одной стороны, и нападки на систему огораживаний – с другой, порождали массовое недовольство королевской властью как среди низших сословий, так и среди феодальной знати.

К середине XVII века в Англии, несмотря на усилия власти, начался кризис перепроизводства шерсти и сукна. Новый Свет понемногу выстраивал свое производство и меньше закупал сукна в Европе. Европа была ослаблена и финансово истощена Тридцатилетней войной – в Германии население сократилось более чем 20 %, по некоторым данным даже на 30–40 %[69],[70], Испания, терявшая доходы из колоний и обанкроченная войнами, впала в депрессию, стоимость драгоценных металлов на рынках Европы сильно сократилась вследствие завоза их из Южной Америки и открытия более эффективных способов добычи. Нидерланды и Швейцария, напротив, обрели независимость, и производство шерсти там развивалось, создавая конкуренцию английской шерсти.

Англия, несмотря на всё вышеперечисленное, могла бы побороться за продолжение доминирования на рынках шерсти и сукна. Однако, как часто бывает, в ситуацию вмешалась центральная власть – и, как обычно, это вмешательство привело к катастрофе. Под влиянием советников, убеждавших, что Англия теряет огромные прибыли, продавая сукно вместо продажи готовой одежды, парламент издал закон о запрете экспорта сукна и шерсти. Реакция мирового рынка была жесткой – Нидерланды полностью прекратили импорт из Англии, остальные европейские страны существенно его снизили. Закон был отменен через несколько лет, но покупатели уже перестроились: если в 1603 году Англия поставляла в Европу сукно на сумму 1,2 млн фунтов, то к 1640 году всего лишь на 850 тыс. фунтов [71].

Получавшие ранее огромные прибыли суконщики и занятые в его производстве рабочие сами стали пополнять армию безработных бродяг. Из-за усугубляющегося кризиса суконной промышленности огораживания так же стали постепенно сходить на нет, поскольку производить шерсть становилось экономически невыгодно. Но запущенные обезземеливанием крестьян в XVI веке центробежные процессы было уже не остановить: обнищание широких масс и противоречия между дворянством и королевской властью в конечном итоге привели к Английской революции, двум гражданским войнам и коренному изменению социально-экономического уклада страны. На базе «класса бродяг» выросло первое промышленное производство, а потеря Англией собственного сельскохозяйственного производства подстегнула ускоренное развитие промышленности и обеспечила Англии место «фабрики Европы» в мировом разделении труда. К XVIII веку английская промышленность, производящая широкий спектр товаров, вплоть до станков и специального оборудования, будет доминировать во всем мире. Это ее положение сохранится и после объявления независимости британских колоний в Северной Америке и будет причиной гражданской войны в США в середине XIX века, но это уже другая история.

Процесс огораживания традиционно связывают исключительно с XVI веком, но он наблюдался как в более ранние века, так и вплоть до XIX века, хотя и в гораздо меньших масштабах. В последовавшие после Английской революции века огораживания были направлены в первую очередь на ликвидацию архаичных крестьянских общин, не желавших встраиваться в капиталистическую систему взаимоотношений, и на создание более современных агропредприятий. Огораживания полностью прекратились лишь к середине XIX века.

Краткое резюме

Англия XVI–XVII веков являет собою не совсем типичный пример «ресурсного проклятья». Ключевой причиной глубокого кризиса, в котором оказалось английское общество того времени, были неразвитые и архаичные институты собственности и права, которые прошли через жесткий процесс реформирования именно благодаря последствиям «ресурсного проклятья», в том числе в результате Английской революции. Переориентация экономики на производство шерсти и сукна в ущерб другим ее сферам принесла стране немало бедствий. Но если бы не «шерстяной бум» и огораживание, крестьяне, желавшие сохранять статус-кво и продолжать жить фактически натуральным хозяйством под опекой феодалов, никогда не устремились бы в города и не пошли работать на мануфактуры. Если бы не массовое обнищание низших классов, постоянные восстания бывших крестьян, репрессии со стороны власти и ее неуклюжие попытки разрешить проблемы, в Англии не изменились бы основы права, не была бы серьезно ограничена королевская власть, не развилось бы самоуправление, не появились зачатки системы социального обеспечения.

Здоровая рыночная экономика, верховенство права, система политических сдержек и противовесов не рождаются в архаичном обществе безболезненно и постепенно. В социуме, склонном к неумеренному консерватизму, перемены являются результатом долгих и мучительных социальных кризисов и потрясений. Англии повезло – «ресурсное проклятие» сработало в конечном итоге во благо стране. Увы, этот пример – скорее исключение из правила.

Глава 11. Белое золото, черная кожа

Об одном конфликте за рынок сбыта, в котором победили плохие производители, о том, почему освобождают рабов, и сколько жизней это стоит

До сих пор мы говорили про развитие и упадок стран, которые были внутренне едины и в пользовании своим ресурсом, и в его последующей утрате. Но история знает случаи, когда ресурс разделял страну на части, и даже когда одна часть страны становилась ресурсом для другой. Эти истории тоже заканчивались плохо, чаще всего или распадом, или гражданской войной.

Северо-восток, Юг и Северо-запад: источники экономического развития и смертельные угрозы

Сегодня США – бесспорный лидер мировой экономики. Но так было не всегда. 200 лет назад ВВП США был в семь раз меньше ВВП Великобритании – около 5,2 млн долларов 1990 года против более чем 36,5 млн, а промышленность только зарождалась [72],[73],[74]. Жесткая протекционистская политика со стороны Англии по отношению к США в период до подписания мирного договора 1783 года (США не имели права развивать свою металлургию и металлообработку, напрямую торговать с другими странами и пр., акты Гренвиля и Таншенда [75] существенно увеличивали стоимость импорта в США) не давала Штатам развиваться, а война за независимость существенно сократила финансовые возможности страны.

Перед содружеством штатов в начале XIX века стояла проблема выживания – призрак реколонизации висел над страной. Слабая экономика, малочисленное население, обширные плохо освоенные территории – это всё, что можно было противопоставить амбициям Великобритании, которая долго еще считала США «временно потерянной территорией», Франции, которая после реставрации вполне могла претендовать на территориальное развитие, тем более, что у нее был богатый опыт освоения Америки, и даже Германии. В итоге в США сформировались три крупных региона, каждый из которых имел свое решение задачи быстрого экономического развития, свои ресурсы и свои интересы.

На северо-востоке находились «ворота», через которые в США прибывали эмигранты из Европы. Через восток шла морская торговля с Европой. Вокруг портов образовывались города и «логистические хабы», концентрация населения требовала местного производства и позволяла создавать промышленные центры, а торговля требовала развития финансовой инфраструктуры. Северо-Восток специализировался на промышленном производстве, торговле и финансах. При этом собственного рынка для создания конкурентных товаров и услуг ему не хватало, а Европа явно не была потенциальным покупателем. Поэтому главным рынком для Северо-Востока должны были быть остальные части США – это был вопрос жизни и смерти.

На юге, за 36-м градусом северной долготы, климат и почвы идеально подходили для выращивания хлопка. Себестоимость хлопка в те времена сильно зависела от размера обрабатываемых площадей, а основным элементом себестоимости был труд. Первый фактор привел к быстрому образованию класса плантаторов (сравнительно небольшой группы владельцев больших земельных участков), но он же фактически остановил приток эмигрантов на юг: выходцы из Европы, имевшие смелость (или необходимость) отправиться «в никуда» через океан, стремились к обладанию собственной землей, а не к тяжелой работе по найму. Постоянно ощущавший нехватку рабочей силы Юг США решал эту проблему за счет роста количества чернокожих рабов, а высокая доля труда в себестоимости хлопка делала использование любого труда, кроме рабского, ощутимо невыгодным. В южных штатах, отрезанных от промышленных районов Европы океаном, граничащих с промышленными, но отсталыми и не способными на инновации северными штатами, не было надежды на значительную механизацию выращивания и обработки хлопка. Рост числа рабов, увеличение нагрузки на одного раба, снижение стоимости их содержания – это было единственное направление «инноваций» на Юге. В результате система рабовладения в США к середине XIX века стала едва ли не самой жестокой за всю историю цивилизации (о положении раба в Древнем Риме американские рабы не могли даже мечтать). Юг производил очень много хлопка, много табака и значительно меньше других товаров – хлопок и табак были существенно более маржинальными. Рабы были классическим ресурсом экономики Юга, которая стала практически монопродуктовой. А основным покупателем хлопка была Европа. Таким образом, поддержание свободного экспорта в Европу и возможность использования выручки для импорта стали вопросом жизни и смерти Юга.

Северо-Запад США представлял из себя в начале XVIII века в основном дикие степи, без инфраструктуры, но изобилующие свободными плодородными землями. Выше 36-й параллели растить хлопок было невозможно, а выращивание других культур и ведение животноводства не обладало такой выраженной экономикой масштаба, как хлопководство. Поэтому на северо-западе многочисленные переселенцы из Европы быстро (если опустить подробности про разрешения и запреты на выделение земли, борьбу вокруг цен на землю и закона о гомстедах, сквоттерство и пр.) развивают фермерское сельское хозяйство в борьбе с расстояниями, индейцами, болезнями и природой. Плантаторы Юга не против двинуться на север и увеличить свои земли, но выгода от этого невелика по сравнению с прибылями от производства хлопка, и они легко отступают ввиду сопротивления фермеров. Последние хотят гарантировать себе «безопасность», и в результате появляется «миссурийский компромисс»: США законодательно запрещают рабство выше 36-й параллели, выбивая у плантаторов их основное экономическое преимущество; одновременно фермеры получают дешевую рабочую силу в лице беглых или (значительно реже) освобожденных рабов, мигрировавших на север. Основным потребителем продукции Северо-Запада становится Северо-Восток, от него же Северо-Запад получает всю промышленную продукцию: бедному Северо-Западу недоступны более качественные, но и более дорогие европейские товары. Юг покупает у Северо-Запада, но значительно меньше: климат и аграрная специализация позволяют Югу обеспечивать себя продовольствием в большей степени. Таким образом, Северо-Запад заинтересован в процветании Северо-Востока, для него это вопрос жизни и смерти.

Северо-Восток: экономические предпосылки войны с Югом

Итак: Юг ориентирован на товарооборот с Европой, ему нужны качественные европейские товары. Северо-Запад же нуждается в Юге как рынке сбыта своей промышленной продукции – без этого рынка накопленный финансовый капитал Северо-Запада не может функционировать (и есть риск, что он будет утекать в Европу), а население не может себя прокормить. Решение проблемы было предложено апологетом идей протекционизма в экономике, министром финансов Александром Гамильтоном еще до 1800 года: в США были введены значительные импортные тарифы, которые шли в федеральный бюджет. Надо заметить, что в США до 1865 года не было подоходного налога, бюджет формировался исключительно пошлинами, акцизами и тарифами. За счет тарифов европейская продукция стала дороже, и Юг начал покупать продукцию Северо-Востока – просто за счет разницы в ценах. Статус-кво устраивал все части США – поначалу.

В теории защитные тарифы (около 10 %) должны были помочь экономике Северо-Востока развиться и стать более конкурентоспособной. На практике они стали для промышленности США классическим ресурсом. Вместо борьбы за качество, которая требовала капиталовложений и таланта, промышленники включились в политическую борьбу за дальнейшее повышение тарифа, пользуясь тем, что население Севера растет быстрее (к середине XIX века на Севере жило в два раза больше людей, чем на Юге), и капитал, который «покупает» голоса, тоже концентрируется на Севере.

На фоне общего быстрого роста ВВП США, в основном за счет Юга (доля США в мировом производстве хлопка выросла с 9 % в 1801 году до 66 % в 1860 году и затем до 75 % в 1897)[76], промышленность развивалась медленно, качество оставалось низким, зато в 1816 году тарифы поднимаются в среднем до 20 % (максимум – 30 %)[77]. Параллельно США активно развивают транспортные магистрали (железные дороги, речной транспорт), а на сцену океанских перевозок выходят пароходы. Это приводит к снижению себестоимости транспортировки товаров из Европы, падению доходов северо-восточных транспортных компаний и в совокупности со стагнацией промышленных предприятий Северо-Востока скоро опять ставит их на грань разорения. В 1824 году Конгресс вводит уже 35 % тариф [78], и эта мера не выглядит «неоправданной»: известный экономист М. Билс в своих расчетах показывает, что, если бы такой тариф не был введен, разорилось бы более 50 % только текстильных предприятий Севера [79] (в других отраслях ситуация была еще хуже).

Терпение Юга лопается, когда в 1828 году был введен «тариф ужаса» – более 40 %[80] (промышленники в этот момент уже не видят никаких других способов существования; о конкуренции качеством или себестоимостью, даже в условиях массового притока дешевой рабочей силы – эмигрантов, они и не помышляют). В 1832 году Южная Каролина отказывается платить тарифы и угрожает выйти из федерации. Конфликт настолько пугает Северо-Восток (тарифы составляют до 85,2 % доходов федерального бюджета [81]), что принимается решение снизить тарифы до 20 %[82].

Южная Каролина осталась в составе США, но промышленность Северо-Востока вступила в период затяжного кризиса. Северяне полагают (справедливо), что Юг просто не хочет сотрудничать, не хочет ничем жертвовать «во благо всей страны», чтобы поднять промышленность США. Вот если бы Юг покупал только товары Северо-Востока, всем было бы лучше (остается только догадываться, как деградировала бы промышленность Северо-Востока совсем без конкуренции). Южане полагают, что Север живет за счет Юга и потому не вправе требовать от южан приобретения менее качественных и более дорогих товаров. Впрочем, остается только догадываться, что было бы, если бы тарифы вообще отменили: рабы настолько хорошо играли роль ресурса на Юге, что, скорее всего, конкуренция упала бы так же, как и производительность, и финансовые результаты были бы в итоге теми же.

Но на стороне Севера две трети населения и постоянная иммиграция; 90 % промышленного (какого-никакого) потенциала [83]; торговые пути в Европу; банковский капитал; система централизованного управления. Не удивительно, что в критический момент спада на Северо-Западе, по правилам идеальной демократии, меньшинство приносится в жертву большинству: в начале 1860 года на выборах побеждает убежденный сторонник высоких тарифов Авраам Линкольн, и к принятию готовится закон Морилла – о повышении среднего тарифа до 37 %[84].

Начало войны

Часть южных штатов решают действовать. В декабре 1860 года Южная Каролина, за ней Миссисипи, Флорида, Джорджия, Луизиана, Техас и Алабама объявляют об отделении от США. Но маховик протекционизма уже не остановить. В марте 1861 года новая администрация США во главе с президентом Линкольном вводит закон в действие. Южные штаты ведут себя вполне вежливо, они даже пишут подробные объяснения причин выхода и ссылаются на отсутствие запрета на выход в конституции США. Но война уже объявлена Севером: Линкольн не останавливается на этом тарифе (а уже и он уничтожает экономику Юга). Поскольку представители шести штатов покинули Конгресс, через него Север может протолкнуть любое решение. В мае 1861 года принято решение о постепенном повышении тарифа до 47 % в течение трех лет[85].

Южные штаты создают конфедерацию, принимают конституцию и предполагают наладить самостоятельную торговлю с Европой. Но центральное правительство не может себе позволить отпустить Юг – это будет означать крах Севера. Линкольн находит юридические основания (со ссылкой на более ранние, чем конституция, соглашения) объявить выход штатов незаконным и делает южанам официальное предложение по «закреплению ресурсов»: южные штаты возвращаются в США, тарифная политика делается компромиссной, а рабство закрепляется законодательно и его отмена в будущем исключается.

Южные штаты не соглашаются. Они требуют их признания и заключения мирного договора; но прежде всего им нужно наладить торговлю с Европой, поэтому они конфискуют морские форты на своей территории (они были федеральной собственностью, таким образом Северо-Восток удерживал монополию на торговлю) и готовы компенсировать США их стоимость. Линкольн понимает, что возможность Юга самостоятельно торговать – это конец США. Он видит, что общественное мнение выступает за разделение с южными штатами: 21 марта 1861 года «Нью-Йорк Таймс» выходит с передовицей «На Севере растет понимание того, что южные штаты нужно отпустить». Ему нужны обстоятельства, которые позволят изменить общественное мнение. И он объявляет, что США будут защищать свою федеральную собственность. Объявление запаздывает: четыре из пяти фортов Южной Каролины уже конфискованы, при этом оказал сопротивление только форт Самтер, сдавшийся конфедератам после артиллерийского обстрела.

Сам обстрел не повлек за собой ни одной жертвы (а вот на салюте по случаю капитуляции форта погибли двое) – и тем не менее США получили повод для решительных действий. На следующий день Линкольн объявляет взятие Самтера актом агрессии и мятежа, заявляет о начале морской блокады Конфедерации (а что еще требовалось?) и начинает набор добровольцев в армию. Обострение резко разделило американское общество. Еще четыре штата и индейские земли центральной части США примкнули к Конфедерации. При этом «варварский обстрел федерального гарнизона» благодаря усиленной пропаганде позволил быстро поменять общественное мнение на Севере: жители поверили в агрессию Юга и необходимость защитить страну.

С обеих сторон были быстро мобилизованы армии, в армию Севера было принудительно зачислено еще около 300 тысяч новых иммигрантов. Уже в июле войска встретились у ручья Булл-Ран и… северяне терпят сокрушительное поражение: новые иммигранты не могут воевать против добровольцев из штатов, в которых белые среди рабов жили как спартанцы среди илотов, и дисциплина, и качество владения оружием, и готовность рисковать были существенно выше. В Конгрессе возникает паника, опасаются взятия Вашингтона. 25 июля Конгресс принимает резолюцию Криттендена – Джонсона, прямо запрещающую правительству предпринимать любые действия по отмене рабства: все боятся, что оставшиеся штаты, использовавшие труд рабов, выйдут из Союза.

Южане, несмотря на существенно превосходящие ресурсы северян, завладели инициативой, и угроза военного поражения Севера стала реальной. К тому же Англия, лишившаяся из-за блокады южан торгового партнера, уже готова была выступить на их стороне. Линкольну и США нужно было найти «оружие возмездия», которое, как через 80 лет ядерная бомба, кардинально изменило бы расклад сил. И к концу 1862 года оно было найдено.

Перелом

В декабре 1862 года Линкольн подписывает Декларацию об освобождении рабов. Правда, она касается только враждебных штатов (вспомним поправку Криттендена – Джонсона). Но эффект декларации всё равно трудно переоценить.

Во-первых, в глазах мирового сообщества война из захватнической сразу становится освободительной. Общественное мнение Европы, до того нейтральное, разворачивается в сторону США; общественное мнение Англии, до того поддерживавшее конфедератов, становится нейтральным; Россия, только что освободившая крестьян, прямо заявляет о солидарности с США. Северяне быстро переводят позицию России в материальную плоскость: в обмен на поддержку России в польском вопросе они просят военной помощи, и русские эскадры приходят в Сан-Франциско и Нью-Йорк с целью «защитить США от возможной агрессии Англии». «Вежливые люди» из России заставляют Англию отказаться от помощи Конфедерации, а Европа начинает помогать США материально.

Во-вторых, на самом Юге, где 38 % населения составляли рабы [86], ситуация коренным образом изменилась. Постепенно (еще в середине 1863 года южане продолжали одерживать победы) информация доходила до рабов, и многие рабы если и не поднимали бунты, и не бежали (и того и другого после Декларации было предостаточно), то начинали существенно хуже работать и требовать больше прав. За счет беглецов с Юга пополнялась и армия США, которая в итоге была в три раза больше армии Конфедерации.

Отказ Англии от разблокирования Конфедерации привел к тому, что уже в 1863 году южане начали испытывать существенный недостаток боеприпасов и вооружений. Северо-Запад США, после принятия в 1861 году «усеченным Конгрессом» закона о праве каждого фермера на практически бесплатный земельный минимум, естественно поддержал Северо-Восток, в том числе в надежде получить плодородные земли плантаторов Юга. Соответственно, южане стали испытывать проблемы и со снабжением продовольствием. Так или иначе, но к весне 1865 года Конфедерация проиграла войну, которая на 98 % велась на ее территории.

Считается, что Линкольн погиб вследствие покушения на него сторонника южан. Возможно, и так, хотя странно, что это произошло в момент, когда война уже была проиграна и его смерть Югу помочь никак не могла. Но мы знаем наверняка, что перед концом войны победители активно обсуждали, что делать с Югом. «Партия разгрома», к которой принадлежал и Уллис Грант (генерал северян и будущий президент США. – Примеч. ред.), считала, что Юг надо поставить на колени, с которых он больше не поднимется (забавно, но сам Грант освободил своих рабов только в 1865 году, после полного запрета рабства в США – на пять лет позже, чем командовавший армией южан генерал Ли). Линкольн выступал за компенсацию плантаторам и создание единого плана по восстановлению Юга. Понятно, что после его смерти победили бескомпромиссные северяне. Юг был разорен; новая администрация, получившая под свой контроль всю страну, в том числе за счет люстрации на Юге и предоставления политических прав неграм, стала знаменита в основном финансовыми скандалами. В итоге только в 1877 году, ввиду угрозы повторения гражданской войны, в результате приватного соглашения между южанами-демократами и северянами-республиканцами был создан план экономической помощи Югу и начался процесс интеграции.

Экономические итоги войны

Итогом войны стало обретение Севером надежного внутреннего рынка, но без защитного тарифа, который убивал конкуренцию и вел к деградации: Юг просто не смог бы платить такие цены за товары. Таким образом, Север де-факто не достиг в этой войне поставленных задач. Зато обнищание Юга заставило искать другие пути развития. Пересмотр бюджетной политики и введение налогов на доход позволили совместить наличие рынка сбыта с формированием нормальной конкурентной среды. Тем не менее плата была огромной: США потеряли в войне 600 000 человек [87], а экономика Севера рухнула настолько, что уровень потребления 1860 года восстановился только к 1873 году. Остается вопрос: можно ли было достичь того же эффекта без войны? Но история не знает сослагательного наклонения.

Если Север выиграл войну, то Юг проиграл. Потребление на Юге не восстановилось до уровня 1861 года и к 1900 году, урожайность достигла уровней 1861 года еще на 10 лет позже. Еще к 1940 году южные штаты серьезно отставали по ВВП на человека от северных [88]. Да и если смотреть на США в целом, война резко затормозила экономику. С 1865 года и до 1904 года средний рост ВВП США не превышал 2 % в год [89].

Такова была плата за спасение от власти ресурса. Если бы не эта трагедия, США никогда не двинулись бы по пути развития эффективной экономики и не были бы той страной, которой они являются сейчас. Увы, даже она мало чему научила политиков: в 1930 году в США был принят закон Холи – Смута, вводящий высокий импортный тариф… «для защиты отечественного производителя». Этот тариф явился одной из главных причин Великой депрессии, вызвав резкое падение экспорта и безработицу в размере 25 %. Хорошо, что на второй раз в США урок был выучен: ресурс убивает экономику, а протекционистские тарифы – классический ресурс. Похоже, теперь учить тот же урок собирается Россия.

Кстати, причем здесь рабы? Освобождение рабов явилось побочным продуктом борьбы двух регионов за сохранение ресурса. Линкольн, яростный борец за протекционизм на Севере, не был против протекционистской, основанной на ресурсе, политики на Юге; он был поборником незыблемости прав собственности и никогда не выступал за освобождение рабов до 1862 года. В 1858 году он публично протестовал против идеи предоставления неграм прав граждан в северных штатах. В 1860 году он писал Стефенсу: «Для опасений, что республиканская администрация станет вмешиваться в жизнь рабовладельца Юга и его рабов, нет оснований». Он, судя по свидетельствам, был умеренным расистом, считал негров людьми второго сорта и в светских рассуждениях о будущем рабства настаивал на том, что по мере его отмирания (а он понимал, что механизация когда-нибудь сделает рабство неэффективным) рабов надо будет принудительно высылать из США в Африку. Так что рабам просто повезло. Да и то относительно: схема их освобождения не предполагала наделения землей, большое их количество в итоге оказалось в виде наемных работников у прежних хозяев, в 1877 году они были снова лишены избирательных прав, к 1890 году вероятность для афроамериканца быть убитым обществом «Ку-Клукс-Клан» была выше, чем в 1860 году вероятность для него быть убитым хозяином. Законы о сегрегации просуществовали до 50-х годов прошлого века; еще и сегодня проблема интеграции афроамериканского населения США далека от разрешения.

Глава 12. Зрелища – а потом хлеб

О щедрости государства и о гражданах, которые требуют щедрости даже тогда, когда ресурсов уже не остается, то есть о «замкнутом круге» популизма

Если бы законы общества были кинематографичны и мир подчинялся правилам, по которым пишутся сценарии для HBO, то краткая история стандартного цикла экономического «проклятия» должна была бы выглядеть вполне кинематографично: завязка – нахождение ресурса, расцвет, накопление противоречий и ошибок; кульминация – крах, «нижняя точка», когда кажется, что всё потеряно; и наконец – появление новой, более совершенной структуры, хеппи-энд. Беда в том, что история не обязана следовать канонам и радовать зрителей. И потому часто бывает, что накопленные за время ресурсного благоденствия проблемы завязываются в узел, развязать который не удается с исчезновением ресурса: общество десятилетиями (и веками) несет на себе «проклятие» давно исчезнувшей формации.

Именно такая судьба постигла Аргентину – популистская протекционистская система управления страной, примитивность структуры экономики и патернализм (как форма правления и как основное ожидание от правящей группы) продолжают держать страну в ресурсном цикле спустя почти 100 лет после окончания классического периода «проклятия».

Территория современной Аргентины (исключая Патагонское Плато, которое и сегодня является малонаселенным) с середины XVI века являлась совокупностью испанских колоний – городов, окруженных значительными сельскохозяйственными угодьями. Земли будущей Аргентины были не богаты ни золотом, ни серебром, ни местными жителями, которых в рамках испанской политики «Энкомьенды» можно было бы использовать почти как рабов. В силу больших расстояний и проблем ландшафта дороги на территории (называвшейся тогда Губерния Рио де ла Плата) были слабо развиты, и фактически каждый город был самодостаточен, экономически независим от других и почти изолирован от внешнего рынка. Эта изоляция, заложившая традиции независимости каждой области, сыграла в будущем страны огромную отрицательную роль.

Однако по мере того, как население испанских колоний в Южной Америке, производивших золото и серебро, росло, большие пространства, пригодные для ведения сельского хозяйства, стали преимуществом – у медленнее растущего населения Губернии Рио де ла Плата появилась возможность продавать излишки (скот и зерно в первую очередь) соседним испанским колониям.

Как часто бывает в истории, на ее ход существенное влияние оказала ошибка, совершенная властями метрополии: в погоне за дополнительными доходами Мадрид запрещал своим колониям в Южном полушарии торговать между собой не через посредничество Испании. Торговая монополия была, очевидно, невыгодна и продавцам, и покупателям, и в Южной Америке расцветает контрабанда, основным маршрутом поставки товаров становится путь «юго-восток – северо-запад»: сельскохозяйственные товары идут на северо-запад, все остальные – обратно. Несмотря на то что объем такой торговли был незначителен по масштабам европейских рынков того времени, он был настолько важен для Губернии, что в течение XVIII века сеть транспортных путей в ней существенно увеличилась, а изолированные ранее города-провинции стали активно взаимодействовать. Параллельно контрабанда (которая, хотя и велась с одобрения и поддержки местных властей, тем не менее была незаконной и преследовалась испанцами) привела к формированию у землевладельцев Губернии и вооруженных отрядов, охранявших поставки, и готовности бороться с испанским протекторатом.

Закон о запрете торговли был отменен ввиду очевидной бесполезности, но, как всегда бывает с правительствами, слишком поздно (в 1774 году) и только потому, что потребовалась лояльность испанских колоний в борьбе с расширявшими свою сферу влияния на материке португальцами. Разграничение сфер влияния с Португалией прошло успешно (хотя Бразилия будет периодически вторгаться на испанские территории в дальнейшем), но война с португальскими колониями еще больше укрепила местные вооруженные отряды, а контрабанда теперь сместилась: незаконная торговля велась между Губернией (которая к 1782 году в бессмысленной попытке остановить интеграцию была разделена на восемь провинций, из которых четыре образовывали современную территорию Аргентины) и португальскими территориями.

Требовался только повод, чтобы испанские колонии заявили о независимости, и повод появился в начале XIX века: союз Испании и Франции вызвал агрессию англичан против испанских колоний. В 1806 году англичане атаковали Буэнос-Айрес (крупнейший город территорий), но местные жители отбили две атаки и изгнали англичан. Эйфория по поводу победы переросла в требования независимости, а предводитель вооруженных отрядов был даже провозглашен вице-королем. Испанские власти, естественно, прислали в Аргентину своего вице-короля, и местные жители смирились на целых четыре года. В 1810 году он был свергнут; в ближайшие 20 лет отдельные колонии объединялись и разъединялись, вели войны с испанцами и бразильцами, и к 1830 году на карте мира появились несколько новых государств – среди них Аргентинская конфедерация.