Проклятые экономики Мовчан Андрей

Глава 16. Жизнь и смерть одного ресурса

О жизни и смерти экономического ресурса на одном поучительном примере

Действительно черное золото. Предыстория

Каменный уголь является одним из наиболее ранних разведанных человеком природных ресурсов. Достоверно известно, что еще в III–IV тыс. до нашей эры каменный уголь сжигался для обогрева и приготовления пищи. Происхождение его до XVIII века оставалось загадкой (считалось, что уголь – это минеральное сырье, вид камня, изменивший свои свойства под воздействием высоких температур на больших глубинах), но свойства его были хорошо известны – античные дома топились в основном углем.

В Европе каменный уголь вплоть до XVIII века применялся очень ограниченно. Континент был покрыт лесами, и основным видом топлива, в том числе для теплоемкого металлургического производства, был уголь древесный. Судя по всему, до XVII века в Европе каменный уголь вообще не применялся в промышленности и очень ограниченно – в отоплении и готовке пищи. В Англии в XIV веке каменный уголь считался «нечестивым» и был запрещен к использованию королевским указом.

Однако к XVIII веку площадь лесов в Европе значительно сократилась, и дрова стали стоить дорого. Топлива же требовалось всё больше – бурно развивалась металлургия, увеличивалось производство обожжённого кирпича, растущее население и массовое строительство требовали больше топлива для обогрева и готовки еды. Каменный уголь быстро становится основным видом топлива.

XIX век добавил к направлениям использования каменного угля еще одно, и очень большое, – новоизобретенная паровая машина работала на угле, и каменный уголь стал давать энергию средствам транспорта и промышленным машинам.

Месторождения каменного угля есть на Земле повсюду – мало найдется даже и в Мировом океане островов, где бы не было сколько-нибудь значимых залежей этого ресурса. Но, разумеется, основные разработки начались в зонах больших месторождений и там, где запасы каменного угля было легче добывать. Добыча угля была и остается трудоемким производством, особенно если ведется «закрытым» способом, то есть в шахтах. Сегодня закрытый способ применяется для пластов, залегающих на глубине более 100 м, но еще 100 лет назад, в отсутствие специальных горных машин, шахты строили к пластам глубиной 25–30 м, а 200 лет назад уголь открытым способом практически не добывали.

Трудоемкость процесса вызвала формирование существенных трудовых ресурсов, занятых в добыче угля, его транспортировке, обслуживании предприятий и их основных работников – горняков. И сегодня (забегая вперед, скажем, что в наше время уголь потерял существенную долю энергетического рынка) в угольной индустрии работает около 8 млн человек по всему миру, а еще 50 лет назад доля трудовых ресурсов, занятых в индустрии, была существенно больше. Профессия горняка крайне опасна и сегодня: шахты и ранее, и сейчас уносят жизни горняков, сегодня при добыче около 7 млрд тонн угля в год на каждые 10–20 млн тонн угля приходится одна жизнь, раньше показатели были несоизмеримо выше. Большое число шахтеров, избежавших аварий, заболевают профессиональными неизлечимыми болезнями. Тяжесть работы, постоянные риски, загрязнение территории добычи делают профессию горняка уделом изгоев или людей по тем или иным причинам не мобильных. В горняцких районах высока концентрация людей с криминальным прошлым, ниже средний уровень образования, зато (и за счет этого) готовность работников отрасли к сплоченным действиям и принятию рисков существенно выше, чем в целом в обществе.

Вторая половина XX века стала апофеозом угольной промышленности. Новые технологии позволили спуститься ниже и добывать больше. Новые энергетические потребности быстро растущих населения и экономики создали огромный спрос на уголь не только в области промышленного производства, но и в сфере централизованного производства энергии, и даже в химической промышленности. Параллельно все негативные качества угля (сложность добычи и транспортировки, трудоемкость и опасность производства, загрязнение обширных территорий и необходимость отселения людей из областей разведки и добычи, неэкологичность добычи и использования и пр.) делали это сырье всё менее желанным на территориях стран, озабоченных экологией и правами граждан.

За 40 лет с 1975 по 2015 год мировое производство угля выросло в два раза, но структура потребления его существенно изменилась: развитые страны, потреблявшие в 1975 году более половины всего мирового угля, в 2015 году потребляли уже менее четверти добычи [455]. Страны Восточной Европы сократили потребление в три раза; зато Китай нарастил его почти в четыре раза и то же самое сделали страны Юго-Восточной Азии. Распространенность угля в мире позволяла и позволяет добывать его практически в любой стране. Однако себестоимость этой трудоемкой деятельности настолько сильно зависит от стоимости рабочей силы, что включение в процесс активной разработки угольных месторождений развивающихся стран во второй половине XX века привело к стагнации цен на уголь во всем мире. В Европе к этому же времени практически исчерпались высоко залегающие пласты угля и себестоимость добычи выросла – всё это привело к существенному снижению маржи добычи в развитых странах (в меньшей степени – США, где основная добыча ведется открытым способом, в большей – в Европе). Параллельно с этим в развитых странах всё острее вставали вопросы экологии. Эти два фактора привели к драматическим переменам в европейской угольной промышленности.

Частные угледобывающие компании в Европе стали стремиться выйти из бизнеса. Горняки, как правило, объединенные в мощные профсоюзы, во многом являвшиеся активными приверженцами левых идей о «социальном государстве», немедленно вступили в борьбу за сохранение своих рабочих мест и уровней доходов. Государства должны были принимать трудное решение – тратить огромные средства на поддержку и содержание шахтеров, что ни в одной стране не может продолжаться бесконечно, или идти на серьезный социальный конфликт.

Великобритания

К началу XX века угледобывающая промышленность была важнейшей частью экономики Англии, в которой были задействованы сотни тысяч человек. В 1913 году, перед Первой мировой войной, уголь, вместе с хлопчатобумажными изделиями, составлял 55 % от всего экспорта страны [456]. После войны, принесшей экономике Великобритании множество тягот, положение работавших в угольном секторе резко ухудшилось. Из-за архаичных способов добычи угля и раздробленности этого сектора экономики, в 20-х годах британский уголь стал стремительно дорожать, становясь неконкурентоспособным на внешних рынках, и владельцы шахт решили исправить свое пошатнувшееся материальное положение за счет шахтеров, урезав им зарплаты. С 1919 года организовавшиеся в профсоюзы шахтеры стали с помощью забастовок требовать повышения зарплат, улучшения условий труда и, что особенно важно, национализации шахт. Основным проводником интересов шахтеров, как и других недовольных рабочих, стали профсоюзы и Лейбористская партия.

Однако власти идти навстречу шахтерам не спешили. Противостояние разгневанных членов шахтерских профсоюзов с правительством вылилось во всеобщую стачку 1926 года, ставшую самым масштабным выступлением британских рабочих в XX веке.

В 1945–1948 годах лейбористским правительством премьера Эттли Клемента (1945–1951), апологета идей «социального государства», был национализирован ряд отраслей, превратившихся за годы Второй мировой войны в убыточные. В их числе оказалась и угольная промышленность. В Великобритании добыча угля падала уже в середине XX века из-за того, что уголь постепенно вытесняли более эффективные энергоносители – природный газ и производные нефти. Уже в 1970-х годах для Англии уголь окончательно стал нерентабельным, и необходимость его использования и добычи для сохранения рабочих мест у шахтеров мешала государству эффективно использовать бюджетные средства, а перекосы, вызванные субсидированием угольной отрасли, негативно отражались на всей экономике. Ситуация усугублялась тем, что субсидируемая отрасль производила много угля и его утилизация тормозила развитие альтернативных способов получения энергии. Фактически вся энергетика Туманного Альбиона зависела от угля, с помощью которого вырабатывалось до 80 % всей британской электроэнергии [457].

Именно это отставание в развитии энергетики стало поводом для беспокойства. В правительстве стали всё чаще говорить о том, что эту сферу необходимо сокращать. Профсоюзы всячески противились сокращению добычи угля. Влияние профсоюзов горняков на жизнь британского общества было огромным: в 1974 году их забастовка вынудила уйти в отставку правительство премьера-консерватора Эдварда Хита (1970–1974). Профсоюз горняков внимательно следил за потенциальным импортом угля и последовательно боролся с такой возможностью. Когда шахтеры бастовали и не добывали уголь, энергетика страны фактически впадала в состояние коллапса, и последствия забастовок чувствовали на себе почти все британцы, что вызывало широчайшее недовольство.

Премьером, который всерьез взялся за борьбу со строптивыми шахтерскими профсоюзами и, в конечном итоге, вышел из этой борьбы победителем, стала знаменитая «железная леди» – Маргарет Тэтчер, занимавшая этот пост с 1979 по 1990 год. Тэтчер пришлось столкнуться с последствиями мирового кризиса 1979 года – инфляцией и ростом безработицы. Необходимость реформировать экономику стала острой как никогда. Поскольку угольная сфера была лидером по убыточности, Тэтчер поставила задачу ее сокращения и начала атаку на профсоюзы – в первую очередь на имевший огромное влияние Национальный союз горняков. Руководство управлявшей угледобывающей отраслью страны организации – Национальный совет угольной промышленности, владевший 170 шахтами, на которых трудилось 191 тысяча горняков, в 1984 году представил правительству план закрытия шахт, потерявших рентабельность [458]. Для этого пришлось бы в первой волне уволить около 20 тысяч шахтеров [459]. Естественно, после оглашения этого плана профсоюзы горняков (в том числе и самый сильный из них – Национальный союз шахтеров) объявили о забастовке, призвав присоединиться к ней всех британских шахтеров.

Тэтчер идти на уступки не собиралась, и забастовка растянулась на целый год, став одной из самых известных забастовок в истории Европы XX века. Шахтеры, не желавшие терять рабочие места, протестовали вовсе не мирно – на протяжении всего срока забастовки происходили ожесточенные столкновения с полицией, а также попытки шахтеров воспрепятствовать работе предприятий, потребляющих уголь. Тем не менее, несмотря на вспышки уличного насилия со стороны бастующих (было арестовано 9750 шахтеров, 152 из которых получили длительные сроки заключения) и даже человеческие жертвы, Тэтчер на уступки не шла, и в 1985 году профсоюзные лидеры шахтеров большинством голосов постановили отказаться от своих требований и вернуться к работе[460].

Это решение резко подорвало авторитет профсоюзов в глазах шахтеров, и на консолидированный протест они более способны не были. После провальной забастовки закрылось около 100 нерентабельных шахт, и в дальнейшем все государственные шахты были переданы в частные руки. Процесс приватизации угольной отрасли в Великобритании был успешно завершен к 1994 году. В 2018 году в Великобритании было добыто всего 7 млн тонн угля (для сравнения в 1980–1990-х годах добывалось около 50 млн тонн угля в год), и по объему добычи страна уступала даже Турции и Чехии, а значительная часть потребляемого в энергетике угля была импортирована из других стран [461].

На сегодняшний день основными источниками энергии в стране являются природный газ (примерно 40 %), атомные электростанции (около 20 %), нефть и ее аналоги (7,8 %) и «зеленые» источники – ветрогенерация, биоэнергетика, и т. д [462]. На уголь приходятся довольно скромные 8,6 % всей генерируемой энергии страны [463].

Германия

Германия не богата никакими природными ресурсами, за исключением угля. Во многом именно огромные и доступные запасы высококачественного угля, расположенные в области Рура и Саара, позволили Германии за короткий срок провести индустриализацию в XIX веке, быстро нагнав другие развитые державы по уровню технического прогресса и развития промышленности. Однако если в XIX веке уголь в Германии добывался в основном открытым способом, с течением времени его добыча уходила всё глубже и глубже под землю и становилась всё более затратной. До Второй мировой войны Германия была одной из лидирующих по объемам добычи угля стран Европы; после войны добыча была восстановлена до довольно высокого уровня и доведена в 1956 году до своего пика (151,4 млн тонн), после чего начала сокращаться [464].

К 1959 году в стране (ФРГ) было 170 угольных шахт, но уголь, ставший нерентабельным из-за высокой стоимости добычи и развития новых источников энергии, утратил свое первостепенное значение для экономики ФРГ, уступив эту роль нефти [465]. Как и в Англии, германские власти решили субсидировать стагнирующую отрасль, добывающую неконкурентоспособный уголь, за счет государства. Для этого в 1974 году был принят закон о так называемом угольном пфенниге – особом сборе, которым облагалось всё потребление электроэнергии. Кроме того, в 1980-х годах была проведена реструктуризация угледобывающей промышленности, в рамках которой добыча сосредоточилась на шахтах с наиболее низкими издержками. 27 крупнейших угольных предприятий страны были объединены в госкомпанию Ruhrkohle AG[466]. Финансирование убыточной отрасли продолжилось как за счет налогов и федерального бюджета, так и бюджетов тех земель, где была сосредоточена добыча – Северный Рейн-Вестфалия и Саар. За счет этих мер и сборов по закону об «угольном пфенниге» горнодобывающая промышленность страны оставалась на плаву еще 20 лет, и властям страны удалось избежать массовой безработицы и крупных забастовок шахтеров. Всё это время угольная промышленность существовала за счет долгосрочных контрактов с ТЭС и металлургическими предприятиями, в которых были оговорены лимиты покупаемых предприятиями у шахт объемов угля, а также благодаря субсидиям. Но добыча всё равно продолжала сокращаться, как и количество работающих шахт.

В 1991 году была принята «Угольная концепция–2005», в рамках которой количество немецких шахт было сокращено с 26 до 17, и уже к 1995 году добыча упала до 50 млн тонн в год, и дальше сокращалась всё сильнее, достигнув к 2010 году лишь 16 млн тонн [467]. В 2007 году было окончательно принято решение отказаться от добычи каменного угля на территории страны к 2018 году, заменив его импортными аналогами из ЮАР, России, Колумбии и Польши. В 2012 году налог «угольного пфеннига» был отменен как противоречащий конституции, и постепенно государственные дотации на поддержание отрасли стали сходить на нет. Сохранила свои позиции лишь добыча бурого угля, которая всё еще остается довольно рентабельной.

Чтобы избежать массовой безработицы, власти страны, вместе с закрытием шахт, позволяли шахтерам досрочно выходить на пенсию (размер которой достигал 90 % от зарплаты), при этом не открывая новых вакансий [468]. В тех же случаях, когда работников всё же приходилось увольнять, руководство шахт вело себя очень мягко и, как правило, продолжало выплачивать зарплату уже уволенным работникам вплоть до их выхода на пенсию. Кроме того, власти Германии тратили внушительные суммы на программы переобучения шахтеров для работы в других сферах.

На сегодняшний день власти страны намерены вовсе отказаться от использования угля в энергетике из-за его крайне низкой экологичности. Во многом такое решение связано с крайне жесткой экологической политикой ЕС, в котором Германия играет важную роль. Соблюдение Парижского соглашения и экологических норм Евросоюза становится вопросом престижа. По планам правительства, к 2050 году выбросы углекислого газа в Германии должны быть сокращены на 80–95 %[469]. И хотя в 2016 году угольные электростанции Германии сгенерировали около 40 %[470] всей электроэнергии страны, правительство стремится в дальнейшем получать энергию из более экологичных источников – ветрогенерации, биомассы, гидроэнергетики и солнечных батарей [471]. Надо уточнить: согласно данным Министерства окружающей среды Германии, доля именно во всей энергетике у конечных потребителей в 2018 году выросла до 16 %, а вот в производстве электроэнергии – до почти 38 %[472]. На сегодняшний день энергетика Германии невероятно сильно зависит от импорта энергоносителей (в первую очередь это российский газ, ставший причиной множества политических конфликтов как внутри Германии, так и в ЕС), но власти страны всё же довольно последовательно стремятся к укреплению энергобезопасности Германии и диверсификации источников энергии. Пожалуй, из всех стран, столкнувшихся с «угольным вопросом», Германия справляется с ним наименее болезненно для экономики, бизнеса и граждан. Во многом это следствие крайне аккуратных мер правительства и значительных финансовых возможностей страны.

Россия

Кризис угольной промышленности СССР наметился еще в 1960-х годах, когда топливно-энергетический комплекс стал переориентироваться на углеводородное топливо. По этой причине добыча угля стала постепенно сокращаться, и поскольку в этой отрасли было задействовано множество предприятий по всей стране, на которых работали сотни тысяч человек, кризис сферы сказывался на их материальном положении и условиях труда. В рядах шахтеров, работавших в невероятно тяжелых условиях, постепенно зрело недовольство социально-экономической политикой властей – впрочем, такое недовольство зрело практически во всем обществе: экономика СССР была крайне неэффективна и «заточена» не под интересы потребителя.

К концу существования СССР в советском обществе сформировалось масштабное протестное движение. Огромную роль в нем сыграли недовольные кризисом угольной промышленности шахтеры, фактически положившие начало забастовочному движению в стране. В первой в истории СССР масштабной забастовке шахтеров, произошедшей в 1989 году, приняло участие 180 тысяч шахтеров из Кузбасса [473]. Забастовка стремительно распространилась на другие предприятия отрасли – шахты Воркуты, Ростовской области и Подмосковья. К шахтерам присоединялись работники других сфер. В конечном итоге, общее число бастующих рабочих в 1989 году в совокупности составило почти полмиллиона человек [474].

Изначально требования шахтеров (как и других рабочих) были сугубо материального характера – они требовали стабильных выплат заработной платы, достойных условий труда и соблюдения государством своих гарантий и обязательств перед трудящимися. Но поскольку адекватной реакции со стороны партийного руководства и отраслевых администраций на всплеск забастовочной активности не последовало, уже в 1990 году бастующие рабочие стали выдвигать к властям политические требования. В частности, сформированные бастующими шахтерами со 120 угольных предприятий рабочие комитеты требовали смены исполнительной власти, демократизации силовых ведомств и вывода партийных органов с предприятий отрасли. В это же время сформировался наиболее влиятельный и активный шахтерский профсоюз – Независимый профсоюз горняков (НПГ), который активно поддерживал демократические начинания Бориса Ельцина. С тех пор шахтеры окончательно стали авангардом как социально-экономического протеста, так и политического, последовательно требуя демократизации государственного строя.

После распада СССР и проведения демократических реформ, протестная активность рабочего класса ничуть не уменьшилась – напротив, к 1995 году численность предприятий, на которых происходили стачки и забастовки, выросла в 34 (!) раза, а число их участников – в пять раз, и в дальнейшем только возрастало [475]. Кроме представителей рабочих профессий, к протестной активности подключились и ранее пассивные группы населения, такие как работники сферы образования и здравоохранения, пенсионеры, служащие, управленцы и т. д. Консолидацией протестующих работников, как и в свое время в Англии, занимались профсоюзные организации. Забастовки теперь происходили не только в депрессивных регионах, но и на большей части территории страны.

Все без исключения социальные группы, участвовавшие в забастовках 1990-х годов, в первую очередь требовали от российских властей своевременных выплат зарплат и приведения условий труда в соответствии с мировыми нормами. Отдельной причиной недовольства стало крайне запоздалое (а то и вовсе отсутствующее) индексирование зарплат на предприятиях в соответствии с бешеными темпами инфляции. Во второй половине 1990-х годов к этим причинам присоединился также страх рабочих за свои рабочие места, поскольку на предприятиях начались массовые увольнения и сокращения персонала. Еще одной причиной протестной активности было недовольство рабочих проводимой приватизацией государственных предприятий, в ходе которой о судьбе и материальном положении работников власти и новые владельцы думали в последнюю очередь.

Шахтеры, уже сформировавшие прочные профсоюзные организации, оказались наиболее активными участниками протестного движения. Горняки, изначально активно поддерживавшие Бориса Ельцина, были крайне разочарованы в его политике. На то были весомые причины: угольная отрасль была убыточной и бесперспективной, и власти открыто признали это. В рамках начатой реструктуризации было закрыто множество шахт. Проблема усугублялась тем, что многие предприятия угледобывающей промышленности были градообразующими и давали рабочие места большей части населения городов и поселков, в которых были расположены. Закрытие шахт в моногородах фактически означало, что работать уволенным шахтерам больше было негде. Как и значительная часть представителей рабочих профессий, уволенные шахтеры не проявляли особого интереса к частному бизнесу, не понимая механизмов работы рыночной экономики, и видели себя только в роли работающих на «социальное государство» бюджетников. На работающих предприятиях шахтеры столкнулись с постоянными задержками зарплат и общим ухудшением условий труда.

Поскольку забастовки и стачки протестующих не возымели ожидаемых ими результатов, наиболее активные (и наиболее пострадавшие от экономического кризиса) группы населения стали переходить к более радикальным методам выражения недовольства. К концу 1990-х годов получила широкое распространение практика перекрытия автомобильных трасс, взлетных полос аэродромов и железных дорог. Такие меры могли вызывать паралич транспортных сетей как отдельных регионов, так и, в теории, всей страны в целом. По традиции, дальше всех в этой практике зашли бастующие шахтеры, развязавшие против правительства Ельцина так называемую «Рельсовую войну».

В мае 1998 года, когда экономический кризис в России достиг своего пика, шахтеры города Инта, расположенного в Печерском угольном бассейне, 13 мая, совместно с учителями и медиками, перекрыли железнодорожную ветку Москва – Воркута – Лабытнанги, требуя правительство погасить задолженности по зарплатам. Из-за этой акции весь регион угледобычи в Республике Коми оказался заблокирован. Дальше акции подобного рода стали распространяться стихийно по всей стране. Уже 15 мая горняки города Анжеро-Судженск в Кузбассе заблокировали Транссибирскую магистраль, а вскоре и Западносибирскую железную дорогу. В то же время, 18 мая, шахтеры Ростовской области перекрыли Северокавказскую железную дорогу. К акциям протеста горняков присоединялись шахтеры из других близлежащих городов, а также врачи, учителя, коммунальщики и другие категории бюджетников, требующие выплаты заработной платы. Протестные акции шахтеров и бюджетников происходили по всей стране, и к социально-экономическим требованиям постепенно стали присоединяться политические – вплоть до требования отставки Ельцина. В результате перекрытий железнодорожных магистралей было полностью парализовано сообщение между важнейшими для экономики страны регионами, и федеральная власть оказалась абсолютно не готова к такому развитию событий. Под угрозой оказалась работа сотен важнейших предприятий и организаций. Борис Ельцин обратился к протестующим по радио с призывом освободить железнодорожные пути, но почувствовавшие растерянность правительства шахтеры продолжали их удерживать еще несколько дней. В это же время в Москве, под окнами Дома правительства, возник стихийный палаточный лагерь съехавшихся со всех концов страны шахтеров, которые, как и их коллеги в регионах, требовали погашения долгов по зарплатам, сутки напролет стуча своими касками по мостовой.

Даже несмотря на кажущийся успех тактики «железнодорожной войны», шахтеров поддержали далеко не все коллеги. В ряде угледобывающих регионов страны никаких протестных акций не последовало. Видя разобщенность протестного движения и отсутствие каких-либо четких требований, кроме выплаты зарплат, правительство пошло по пути точечного устранения протестов, спешно погасив задолженности перед бастующими шахтерами и, в ряде регионов, пенсионерами. Тактика сработала: шахтеры, как только власти удовлетворили их требования, покинули пути, и железные дороги заработали в штатном режиме. Это событие дискредитировало шахтерское профсоюзное движение в глазах других протестующих групп бюджетников, поскольку наглядно продемонстрировало, что шахтеры преследовали исключительно свои материальные интересы.

Напуганные столь масштабной акцией протеста власти приняли решение как можно скорее отдать в частные руки столь «взрывоопасную» в социально-политическом смысле отрасль. Были приняты шаги по форсированной приватизации шахт, в рамках которой было выведено из государственного подчинения значительное количество предприятий угольной промышленности, но государственная поддержка убыточных предприятий и шахт была полностью прекращена лишь к 2002 году. Закрытие нерентабельных шахт и переход отрасли к рыночным отношениям сказался на ней благотворно: уже в 2000 году наметился рост уровня добычи, а к 2005 году (вместе с ростом стоимости угля на мировых рынках в период 2003–2007 годов, вслед за стоимостью нефти) добыча угля выросла на 14 % по сравнению с 1998 годом [476]. Реструктуризация отрасли позволила России занять лидирующие позиции на мировом рынке угля. В 2019 году в России было добыто 441,4 млн тонн этого минерала, который не только в крупных объемах поставляется за границу, но и играет значимую роль в ТЭК современной России [477].

Украина

Украина занимает седьмое место в мире по запасам угля, и именно на этот минерал приходится 95 % всех ее топливно-энергетических ресурсов [478]. В годы существования СССР уголь добывался в Украине в огромных объемах (треть всего добываемого в стране)[479], преимущественно в регионе Донбасса. Запасы угля также присутствуют в районе Днепровского и Львовско-Волынского угольных бассейнов, но в значительно меньшем количестве. Уголь играл огромную роль и в топливно-энергетическом комплексе УССР, поскольку на этом сырье работала значительная часть ТЭС республики. Тем не менее украинский уголь имеет меньшую энергетическую ценность, чем уголь большинства российских разрезов, и залегает глубже. Тенденция к замещению угольного топлива углеводородным наметилась уже в 1960-х годах, коснувшись, в том числе, и УССР – с 1970 года, за который были добыты рекордные 207 млн тонн, добыча угля постепенно сокращалась [480]. После распада СССР эта тенденция продолжалась еще довольно длительное время, поскольку угольная сфера страны переживала, мягко говоря, не лучшие времена.

Как и в России, угледобывающая промышленность Украины в 1990-е годы претерпела реструктуризацию и приватизацию, в рамках которой была закрыта 101 шахта и приостановлена деятельность многих других предприятий, связанных с отраслью [481]. Тем не менее на Украине приватизация была далеко не такой радикальной, как в России после 1998 года, и большая часть каменного угля продолжала добываться на убыточных и ставших дотационными государственных предприятиях (в 2007 году их доля в добыче составила почти 56 %)[482]. Из всех мер, призванных реформировать отрасль, осуществлялось лишь закрытие особо убыточных шахт и дотирование добычи.

Правила государственной поддержки убыточных шахт претерпевали значительные изменения, но в каждой новой программе финансирования отрасли сохранялся один и тот же принцип – убыточным предприятиям выплачивались дотации на частичное покрытие затрат пропорционально убыткам шахт. Этот принцип лишал предприятия стимула к развитию и наращиванию добычи, поскольку им было выгоднее оставаться в убытке и получать государственные дотации. Высокий уровень коррупции и неэффективность механизмов дотирования приводили к тому, что значительная часть средств, вливаемых в отрасль, разворовывалась чиновниками, угольный бизнес в большой степени уходил «в тень», владельцами предприятий часто становились бизнесмены, тесно связанные с криминалом и видевшие свой бизнес именно в выбивании максимальных субсидий под угрозой волнений зависящих от них и готовых к выступлению по приказу рабочих.

Вплоть до 2005 года добыча угля продолжала снижаться, а приватизация в итоге была завершена лишь на половину. В XXI веке в стране сложилась порочная практика: после принятия очередной концепции реформирования отрасли и ее благополучного провала силами владельцев предприятий и коррумпированных чиновников правительство и Верховная рада одобряли новую программу реформ, которую ждала такая же участь. Упадок сферы крайне неблагоприятно сказывался на энергетическом комплексе страны, и без того находящемся в весьма трудном положении из-за переориентации на импортный природный газ.

К 2012 году в стране насчитывалось 209 шахт, из которых 87 находились в собственности государственной компании «Уголь Украины»[483]. При этом до 90 % госпредприятий отрасли, занятых в добыче энергетического угля, были убыточными [484]. Сказывалась изношенность производственного фонда, оставшегося почти неизменным с советских времен, и плохая организация труда на предприятиях. Для поддержания отрасли на плаву государство продолжало выплачивать нерентабельным предприятиям огромные дотации из бюджета, а также прибегало к помощи частных инвесторов. Одним из основных частных игроков на украинском рынке угля стала компания «ДТЭК» олигарха Рината Ахметова, тесно связанного с правящим в то время президентом Виктором Януковичем (являющимся выходцем с Донбасса). Контроль надо многими предприятиями сферы получил старший сын президента – Александр Янукович, структуры которого выигрывали множество государственных тендеров как на проекты по развитию угольной промышленности (в частности, на поставку оборудования для шахт), так и других сфер. Как на государственных, так и на частных предприятиях угольной отрасли сохранялся чудовищный уровень коррупции. Незаконные способы обогащения за счет убыточной отрасли принимали самые разнообразные формы: от банального воровства бюджетных средств до продажи некачественного угля, добываемого в нелегально вырытых шахтах вручную, по ценам добываемого в официальных шахтах. Продолжалось и закрытие нерентабельных шахт, вследствие чего многие шахтеры оставались без работы.

К началу Евромайдана Донбасс, где была сконцентрирована основная часть предприятий отрасли, окончательно превратился в депрессивный регион. Недовольство населения тяжелой экономической ситуацией порождало сепаратистские настроения – жители региона, убежденные в том, что правительство, с одной стороны, должно сохранять субсидирование, а с другой – реформировать отрасль (что, очевидно, вообще невозможно одновременно, тем более при крайне низком подушевом ВВП и слабой экономике Украины), смотрели в сторону России, в которой реформы прошли относительно удачно (за счет средств, получаемых от добычи нефти, но такие тонкости мало кто понимал). Идеи интеграции с Россией и противостояния «уходящему в Европу» Киеву подогревались неформальными лидерами, за которыми, весьма вероятно, стояли российские агенты влияния. Оставалось только дождаться момента, и он наступил – свержение Януковича было воспринято на Донбассе как удар по влиянию «донецких» на политику Киева и угрозу субсидиям. Недовольство умело подогревалось слухами о националистическом характере революции в Киеве, о «карателях», которые якобы будут атаковать русскоязычные регионы типа Донбасса. Страх перед Киевом и вера в то, что «Москва» будет готова сохранить финансовые преференции отрасли, вылились в «Русскую весну» и военные действия с участием подоспевших российских формирований. Результатом стала гибель более 10 000 человек и создание на Юго-Востоке Украины де-факто контролируемого Россией анклава с крайне низким уровнем жизни, высочайшим даже для развивающихся стран уровнем преступности и ставшим нормой военным положением.

Конфликт крайне негативно сказался на украинской угольной отрасли. За один только 2014 год добыча упала по сравнению с предыдущим на 22 %[485]. Оценить статистику последующих лет крайне сложно – большая часть вырабатываемого угля продается через теневые каналы на территорию России.

Краткое резюме

Бороться с «ресурсным кризисом» можно разнообразными способами, и в каждой стране меры по реструктуризации отрасли могут иметь самые разные последствия. Власти Великобритании отважились на прямое столкновение с профсоюзным движением и, в конечном итоге, отказавшись от любых уступок и добившись его дискредитации, отдали шахты в частные руки, после чего судьбу отрасли решали уже рыночные механизмы.

Похожим путем шли и власти России, однако проблемы страны были существенно мягче – не стоял вопрос экологичности (Россия и так богата экологически чистыми источниками энергии) и пик кризиса пришелся на начало роста стоимости угля в нулевых. В кризисный момент власти России всё же были вынуждены пойти на уступки, но последующая приватизация отрасли, в отличие от ситуации в Великобритании, сказалась на ней благотворно, и впоследствии угледобыча сохранила свою роль в экономике страны, пусть уже и не такую значимую, как во времена СССР.

В Украине реформы отрасли с самого начала были проведены из рук вон плохо, из-за чего угледобыча превратилась в дотационную сферу и рассадник коррупции, что со временем привело к обнищанию целого региона, ставшего сепаратистским.

Мягче всего с кризисом справилась Германия, финансовые возможности которой позволили, пусть и за несколько десятилетий, полностью избавиться от нерентабельной отрасли без серьезных прецедентов шахтерских протестов.

Увы, для избавления от последствий «заката ресурса» недостаточно только опыта, ума и честности правителей. Требуются еще существенные бюджетные средства и как минимум немного удачи.

Глава 17. Малые планеты вблизи гигантов

О «проклятии дружбы», или как внешние условия разрушают экономики стран и обществ

Даже вдумчивому читателю невозможно долго фокусироваться на одной теме, поэтому самое время сделать паузу в обсуждении вопроса, как страны и общества своими руками доводят свои экономики до кризисов, используя для этого тот или иной внутренний ресурс в качестве инструмента, а гиперадаптацию к его наличию – как универсальный метод. Поговорим немного о «проклятии дружбы» – внешних условиях, в которых оказываются страны, интегрированные (больше или меньше) в систему экономических отношений и потому зависящие от соседей и даже далеких стран, как от ресурса внешнего, не меньше, чем от внутренних ресурсов.

Мировая экономика эпохи глобализации, навсегда покончившая с остатками странового «натурального хозяйства», превратила весь мир в переплетение торговых цепочек, натянутых между странами-поставщиками и странами-потребителями – сырья, товаров, сервисов, капитала. На международном рынке действуют вполне рыночные законы: монопольные поставщики и потребители выигрывают, легко заменяемые – проигрывают; крупные сбалансированные экономики доминируют, мелкие и ориентированные на узкий набор экспортных продуктов – становятся зависимыми и постепенно включаются в альянсы в качестве младших партнеров крупных игроков. Географическое положение стран продолжает сильно влиять на их экспортно-импортные возможности (транспортные расходы составляют существенную часть себестоимости по основным группам товаров, а целый ряд товаров, таких, например, как нефть, газ или электроэнергия, поставляются в большом объеме по фиксированным товаропроводам, создание которых требует времени и больших средств). Среди основных факторов, влияющих на экономики современных стран, всё больше выделяется фактор внешний – «геоэкономика», как теперь его называют. Действительно, в тесном взаимодействии (наиболее ригидные и независимые от геоэкономики страны, типа США, поддерживают долю трансграничной торговли в ВВП на уровне 12–15 %, наименее ригидные, как Германия, довели экспортно-импортные операции до почти 50 % ВВП) страны подчиняются законам теории игр. Сильные используют слабых, слабые поодиночке создают «оборонительные» альянсы или становятся «миньонами» крупных игроков, разменивая самостоятельность на экономические преференции и защиту. Сценарии таких взаимодействий мало отличаются от исторически хорошо известных сценариев «эпохи геополитики», и зачастую объединение (вольное или невольное) или просто неудачное соседство становятся «проклятием» для экономики не меньшим, чем ресурс.

Одним из таких «геоэкономических проклятий» становится попадание в сферу экономических интересов крупного или экстенсивно развивающегося игрока. Попадание в сферу интересов – далеко не всегда процесс, инициируемый сильной стороной. Да, в ситуации «Россия – Грузия» (как будет описано ниже) именно доминирующий игрок втягивает более слабую страну в свою орбиту влияния, разрушая ее экономику. Но, как показано выше, например, в парах Ангола – Китай или Мексика – США именно более слабые страны используют более сильные экономики как ресурс: иногда (Ангола) это приводит к деградации собственной экономики; иногда (Мексика) – к развитию.

Иногда слабая страна и ее сильный партнер формируют достаточно сложный комплекс отношений, в котором слабая сторона учится использовать мелкие неэффективности сильной: слабый продает сильному «мелочи», на которые сильный готов потратить существенные ресурсы. Ярким примером такой пары являются во втором десятилетии XXI века Россия и Белоруссия: Белоруссия «продает» России свою (весьма относительную) лояльность и поддерживает у российской власти веру в возможное объединение двух стран (что может быть использовано Кремлем для «обнуления» всех ограничений на сохранение у власти прежней группы людей) – в общем, ведет себя так, как разумная, но циничная девушка в процессе ухаживания за ней богатого, но неприятного мужчины: дает малозначимые обещания, не отталкивает, слишком близко не подпускает, но подарки принимает с готовностью.

Так или иначе, небольшие и слабые экономически страны тяготеют к более сильным игрокам именно как к ресурсу, постепенно впадая не всегда в политическую зависимость, но всегда – в экономическую. Ресурс сильного партнера чаще всего и ведет себя как ресурс – останавливает собственное развитие (опять Мексика – исключение, но лишь подтверждающее правило: дело в том, что, как мы уже писали, Мексика страдает совершенно от другого ресурса – нефти; рынок США в этом смысле уже представляет из себя диверсификацию для экономики, и в текущем состоянии это благо).

В то же время сильные страны часто рассматривают «сателлиты» не только как экономических клиентов, но и как источник дешевых ресурсов (в том числе трудовых) и снижения себестоимости (при выносе производства), и как место для перевода менее выгодных или более рискованных производственных циклов и, конечно, как политических союзников на международной арене. О нанесении вреда экономике крупных стран здесь говорить чаще всего не приходится – слишком мал масштаб. Хотя есть как минимум одно исключение: взаимодействие Западного мира и Китая в последние 50–70 лет, позволившее за счет выноса производств существенно сократить себестоимость большинства физических товаров для граждан развитого мира и быстро перевести Китай из группы самых бедных стран мира в группу стран со средним достатком на человека, одновременно загнало развитые страны в квази-стагнацию, а более слабую их часть (такую как PIIGS [486]) оставило в состоянии хронической высокой безработицы и запредельной долговой нагрузки. Параллельно Китай, несмотря на все успехи в наращивании своей экономики, оказался в явной зависимости от ресурса внешнего спроса: несмотря на сравнительно скромные объемы внешней торговли, именно она является локомотивом всего развития Поднебесной; гипотетический резкий спад импорта из Китая в ЕС и США приведет к серьезнейшим проблемам в китайской экономике, если не к ее коллапсу – внутренний спрос пока совершенно точно не может стать основой экономики Китая.

Отдельно стоит поговорить про страны, оказавшиеся географически вблизи нескольких лидеров. Они иногда ощущают «разрывающую гравитацию» – тесные связи с двумя или более гигантами не только вступают в экономическое противоречие, не только вызывают трения с каждым из «старших братьев», но и провоцируют внутриполитические кризисы, вызванные конкуренцией элит, ориентированных на разных доминирующих соседей.

Такие противоречия могут приводить к существенным проблемам. Это могут быть годы стагнации, частично спровоцированной, частично спонсированной «лидером», заканчивающиеся «взрывным» внутренним конфликтом из-за «вектора гравитации», как на Украине. Это могут быть быстрые переходы от одного доминантного партнера к другому, с последующим долгим и болезненным процессом приспособления к новым условиям, которые не всегда оказываются лучшими, как у стран Прибалтики. Это могут быть попытки (часто драматические и даже трагические) выхода из зоны влияния и обретения «независимости», встречающие сопротивление как внешнее (старого «лидера»), так и внутреннее (со стороны групп и регионов, бенефициирующих на связях с лидером), как, например в Грузии. Это даже могут быть конфликты (вплоть до военных) между странами, тяготеющими к разным лидерам, как у Армении с Азербайджаном.

В этом смысле «пояса зависимости» являются потенциально нестабильными регионами, даже если в моменте экономики государств-членов и их политические режимы выглядят стабильно. Понять будущее таких «поясов» сложно (оно зависит от изменений мировой конъюнктуры не меньше, чем от воли элит или доминирующих стран), но попытки предсказывать варианты всё же стоит предпринять.

После распада СССР вдоль границ нового регионального экономического лидера – России образовалось три «пояса зависимости» – европейский (Прибалтика, Белоруссия, Украина, Молдавия), кавказский (Грузия, Армения, Азербайджан) и среднеазиатский (Казахстан, Киргизстан, Туркменистан, Узбекистан, Таджикистан). Европейский «пояс» (Прибалтика сразу, Молдавия – через тяжелый внутренний конфликт и фактический распад, Украина – через 25 лет стагнации и гибридную войну) мигрирует в сторону ЕС. Только Белоруссия пока удерживается около России за счет масштабной финансовой помощи, но вряд ли могут быть иллюзии насчет изменений в ее экономической политике, которые последуют за сокращением или окончанием такой помощи. В кавказском поясе нет определенности, хотя Грузия (потеряв части территории в борьбе с Россией) всебольше тяготеет к ЕС, Азербайджан, находящийся в конфликте с Арменией и де-факто потерявший треть территории, – к Турции (нельзя так же сбрасывать со счетов возможное возвращение на арену Ирана в качестве регионального экономического лидера, к которому Азербайджан в силу наличия общей границы и почти 6 млн азербайджанцев в Иране не может не начать тяготеть), а Армения, которой необходима поддержка в конфликте с Азербайджаном и, возможно, Турцией, – к России. Среднеазиатский же «пояс» выглядит намного спокойнее, хотя и в нем постепенно нарастает «гравитационная напряженность»: Россия и Китай (и частично – Турция и даже – США) растягивают страны «пояса», которые пока держатся благодаря мощной внутренней власти, но могут стать аренами непредсказуемых перемен в случае ослабления сегодняшних авторитарных режимов в этих странах.

Наконец, экономическое ослабление России, которая в конце второго десятилетия XXI века каждый год проигрывает в гонке по созданию нового ВВП большинству стран мира, ставит на повестку дня недалекого будущего (10–20 лет) вопрос о включении уже самой России в, так сказать, «пояс зависимости» между ЕС и Китаем, в потенциале с ассоциацией с ЕС, или зависимостью от Китая, или даже распадом на две и более территорий в качестве возможных сценариев.

Подробное рассмотрение жизни отдельных представителей государств «пояса зависимости» крайне интересно: влияние крупных игроков переплетается с индивидуальной стратегией малых государств и накладывается на их естественные условия, при всем разнообразии сочетаний, как правило, всё же создавая вязкую среду, в которой быстрое развитие становится невозможным. Эта «вязкость» не зависит от качеств доминантных игроков – и там, где ЕС принимает деятельное участие, и там, где соревнуются Китай и Турция, результат примерно один и тот же – неопределенность и отставание.

В этой книге мы поговорим о странах Средней Азии – их ситуация к тому же может подсказать и модели развития России в ближайшие десятилетия. Ситуация стран, попавших в сферу влияния одновременно России и ЕС (Сербия, Молдавия, Грузия), подробно описана в одной из глав книги «Россия в эпоху постправды»[487].

Казахстан

Казахстан является самой северной страной из «Среднеазиатского пояса», единственной страной «пояса», имеющей общую границу с Россией, и самой большой в мире страной, не имеющей выхода к морю. В Казахстане проживает 19 млн человек [488] (примерно 1,5 % от населения Китая), при этом национальный состав Казахстана уникален для Средней Азии: кроме казахов (68 %), 25 % проживающих в Казахстане – славяне (в основном русские), около 3 % узбеков и 1,5 % (280 000) уйгуров – мусульман, основная часть которых живет в Китае в смежных с Казахстаном областях [489]. Надо заметить, что на севере Казахстана русскоязычные составляют большинство (в Кустанайской области более 43 %, при 37 % казахов, в Североказахстанской области – более 50 %, при 33 % казахов)[490]. Неудивительно, что аудитория центральных российских ТВ-каналов в Северном Казахстане в разы выше, чем аудитория казахского ТВ.

Казахская экономика построена вокруг добычи полезных ископаемых и их экспорта. Это особенно заметно по динамике курса национальной валюты – тенге, который (с поправкой на титанические усилия Национального банка по его удержанию) повторяет мировые цены на нефть. До середины нулевых Казахстан делал ставку на Россию как стратегического лидера. Потом ситуация серьезно поменялась в пользу Китая. Наконец после падения нефтяных цен в 2014 году в отношениях с Россией и Китаем возникло равновесие.

Торговые обороты между Россией и Казахстаном на пике достигали 23 млрд долларов в год, но за 2018 год составили чуть более 17 млрд долларов, что на 8 % выше показателя 2017 года [491]. В любом случае 92 % товарооборота между Казахстаном и ЕАЭС приходится на Россию [492]. Товарооборот между Китаем и Казахстаном также когда-то (в период высоких нефтяных цен) превышал 20 млрд долларов [493], но в 2018 году составил всего 12 млрд [494]. Официально объявленная Китаем цель в торговом обороте с Казахстаном – 40 млрд долларов в год [495] – кажется, забыта.

Однако Китай активно участвует в экономике Казахстана. Согласно недавно выпущенному докладу казахского правительства, только за последние пять лет Китай инвестировал в Казахстан более 27 млрд долларов [496],[497]. В Казахстане действуют более 670 совместных предприятий, более 40 компаний со 100 % китайским капиталом [498]. Более 30 % нефти, добываемой в Казахстане, добывается компаниями, контролируемыми китайским капиталом [499].

Для Китая Казахстан – первая страна в проекте Шелкового Пути. Помимо общих преимуществ от построения эффективной транспортной артерии от Тихого океана до Балтийского моря, китайской стратегической задачей является развитие Синьцзяна, населенного уйгурами района, прилегающего к Казахстану, в котором также проживают и китайские казахи – более миллиона человек. Уйгуры – мусульмане, в последние годы ставшие источником проблем (вплоть до терроризма) и постоянной угрозы сепаратистских действий. Китай видит решение проблемы в развитии экономики района, включая и создание свободной торговой зоны в Хоргосе, и развитие железнодорожного сообщения Казахстана с Китаем, одной из задач которого является обеспечение большого объема поставок нефти. Казахстан, также крайне заинтересованный и в развитии экономических связей, и в борьбе с терроризмом, является для Китая отличным партнером.

Основу экспорта Казахстана в Китай составляют нефть и транзитный газ. Построенная линия газопровода через Атасу на Китай уже дает более 30 bcm в год, принося Казахстану транзитные заработки [500]. Нефтепровод Атасу – Алашанкоу, фактически построенный Китаем, пропустил в Китай более 100 млн тонн нефти и пару лет назад вышел на пропускную способность 20 млн тонн в год (для сравнения: совокупная пропускная способность всех нефтепроводов из России в Китай составляет около 60 млн тонн)[501]. Россия сегодня поставляет в Китай через этот нефтепровод примерно 7 млн тонн нефти [502] (около 25 % поставок России Китаю, основные поставки приходятся пока на нефтепровод Сковородино – Мохэ, но он не имеет соединения с месторождениями Западной Сибири и Поволжья и не может использоваться в случае решения резко увеличить поставки). Китай участвовал в строительстве и газопровода, и нефтепровода своим капиталом и гарантиями. (Надо сказать, что пока Китай отказывается от финансового участия в строительстве трубопроводов с территории России даже в части, проходящей по территории Китая). Более того, Китай строит заводы по производству труб для нефтепроводов в Алма-Ате и Кызылорде – такие трубы являются сегодня серьезной статьей российского экспорта в Среднюю Азию.

На этом фоне отношения Казахстана с Россией становятся всё более прагматическими. Участие Казахстана в Таможенном союзе немедленно было использовано множеством поставщиков для серого импорта товаров из Китая в Россию. Требования России усилить контроль на Китайско-Казахстанской границе привели к росту цен на китайские товары в самом Казахстане, что расценивается как негативный фактор даже руководством страны. Таможенный союз в целом сдерживает возможности Казахстана по увеличению оборотов торговли с Китаем, что также вызывает критику внутри Казахстана. В 2013 году Казахстан, несмотря на риторику, ввел ограничения на торговлю нефтью с Россией (в частности, запретил ввоз битумов, которые ранее в основном поставлялись из Омска) и переориентировался на Китай в плане переработки своей нефти. Параллельно Казахстан в одностороннем порядке повысил цены на газ, поставляемый в Россию в счет уже договоренных объемов, и существенно изменил планы поставок в пользу Китая. Заявления российских официальных лиц, выражавших уверенность, что Казахстан в этой ситуации столкнется с трудностями, остались как без ответа, так и без воплощения – Казахстан наращивает экспорт сырья и не испытывает внутреннего дефицита.

Китаизация Казахстана идет медленно. В стране всё еще действует закон о обязательном обучении трем языкам – русскому, английскому и казахскому, китайского в списке пока нет. С Китаем не отменен визовый режим, и 72-часовой транзитный безвизовый въезд, который Казахстан ввел для туристов из Китая, не сделал страну местом паломничества китайских туристов: в 2014 году зафиксирован пик посещений (228 тысяч человек)[503], и с тех пор каждый год поток туристов из Китая сокращался, достигнув в 2018 году 51 тыс. человек [504]. И тем не менее Китай готов спонсировать обучение 30 000 казахских студентов в год в своих университетах, в самом Казахстане это рассматривают как программу по китаизации будущей элиты [505].

Россия всё еще считается стратегическим партнером, в том числе в области безопасности, всё еще арендует Байконур, всё еще принимает более 1,4 млн трудовых мигрантов из Казахстана [506]. Однако, кажется, Россия уже больше зависит от этих отношений, чем сам Казахстан: последний медленно, но верно становится основным транзитером для поставок в Китай и для получения Россией газа и нефти из Средней Азии для перепродажи в Европу. При этом поддерживаемый США проект газопровода и нефтепровода по дну Каспийского моря может существенно ослабить и этот транзитный поток.

Ситуация с Казахстаном оказывается опасно схожей с украинской – тоже страна-сателлит, с большой русской диаспорой, компактно проживающей вблизи границ с Россией, с историческими и экономическими связями с Россией, важным стратегическим географическим положением (как в экономическом смысле – территория транзита, так и в военно-политическом – отличный буфер перед Китаем и неспокойными территориями мусульманских стран Среднего Востока), и тоже медленно уходящая из-под российского влияния. Бывший президент Казахстана Назарбаев загодя выбрал сценарий плавного транзита с назначением преемника и сохранением контроля за ситуацией в стране, поэтому в ближайшее время ждать политических проблем в Казахстане не стоит. Однако ангольский опыт показывает, насколько ненадежны бывают преемники, более того – преемнику тоже предстоит передавать власть. Можно было бы предположить, что в случае существенных неконтролируемых изменений во власти в Казахстане страна может стать ареной «агрессивной дипломатии» со стороны России по украинскому сценарию – с сепаратистским движением на севере, поддерживаемым Россией материально и технически, с экономической атакой, с масштабной антиказахской внутренней пропагандой – если бы не два принципиальных отличия Казахстана от Украины. Во-первых, экономика Казахстана существенно успешнее (подушевой ВВП примерно равен российскому, рост ВВП в 2019 году составил около 4,5 %, что очень неплохо для региона, находящегося между Россией в стагнации и Китаем, в котором рост замедляется)[507], а политическое влияние Москвы в Казахстане уже несравненно меньше того, которое она имела в Украине до 2014 года. Во-вторых, конкурентом России в Казахстане выступает не склонный к длинным переговорам и не уверенный в своем стремлении ассоциировать Украину Евросоюз, а готовая к быстрым и жестким действиям страна-гигант, бороться с которой у России нет ни экономических средств, ни военных возможностей.

Кыргызстан

На юг от Казахстана расположена Киргизия (официально – Кыргызстан) – небольшая по российским меркам (всего в 10 раз больше Израиля), малонаселенная (меньше 6 млн человек, 73 % киргизов, 14 % узбеков)[508], почти полностью покрытая горами страна. Будучи в 14 раз меньше Казахстана, Кыргызстан проигрывает ему не только в номинальном ВВП в 37 раз, но и в подушевом ВВП – в 12 раз, являясь одной из беднейших стран мира, а в Средней Азии соревнуясь в этом показателе только с Таджикистаном – за последнее место.

Причина такой бедности одна – объективная невозможность опереться на существенные доходы от продажи полезных ископаемых: в Кыргызстане есть небольшие запасы ртути, урана, угля и нефти, но в существенных объемах добывается только золото, которое составляет до 35 % экспорта этой страны.

Страна официально экспортирует золота в год примерно на 1,7 млрд долларов [509]. Второй статьей экспорта является электроэнергия. Общая мощность водосброса в стране превышает мощность Волги в несколько раз, электричество экспортируется всем соседям и в Россию, но с советских времен системы не модернизировались и эффективность их мала. Далее, ни одна статья экспорта (от хлопка и табака до продуктов промышленной химии) не превышает 3 %[510]. При этом объем внешнеторгового товарооборота в 2019 году превышает 6,2 млрд долларов [511] – уникальные 73 % от 8 млрд долларов ВВП[512]. Существенная часть разницы покрывается за счет перечислений «домой» от гастарбайтеров, работающих в России и меньше – в Украине, Казахстане и даже в Западной Европе. Они переводили еще в 2014 году чуть более 30 % кыргызского ВВП[513] – второе место в мире после Таджикистана с его 42 %. И всё же, отрицательное сальдо торгового баланса, не покрытое remittances, в 2018 году составляло около 0,7 млрд долларов (remittances составляли почти 2,4 млрд при отрицательном сальдо в 3,1 млрд)[514], [515]. С учетом незначительных изменений внешнего долга и валютных резервов (которые у Кыргызстана составляют 24 % ВВП, почти как в России [516], [517]), страна «откуда-то» получает неучтенные более чем 2 млрд долларов ежегодно.

Источником этих денег является широкомасштабный серый и белый реэкспорт, являющийся самым прибыльным и развитым бизнесом Кыргызстана. С 2004 года, согласно законодательству Кыргызстана, при импорте так называемых товаров для базара (понятие растяжимое, и, как видно из статистики, в реэкспорт попадают и автомобили, и топливо, а не только одежда и галантерея) таможенные платежи уплачиваются по весу товара, а не по его таможенной стоимости, а торговцы платят налоги по упрощенной «патентной» системе. В результате, при официальном ввозе в Кыргызстан товаров из Китая на 2 млрд долларов в год, по оценкам аналитиков существенно более товара реэкспортируется, а реальная стоимость ввезенных товаров едва ли не в 3 раза выше[518], [519]. В Дордое и Карасу за 10 лет выросли открытые рынки беспрецедентной величины. Уже в 2006 году, по мнению Романа Могилевского [520], 13 % жителей Бишкека работали на базаре в Дордое. По данным исследования Всемирного банка «Базары и интеграция торговли в Центральной Азии», в 2009 году товарооборот «Дордоя» составил $4 млрд [521], [522].

Перепродаваемые импортные товары уходят серыми и белыми путями в Казахстан, Узбекистан и даже в Россию, оставляя, по оценкам тех же авторов, около 20 % от своей реальной стоимости в виде прибыли местных торговцев. Неучтенный экспорт и полученная прибыль и покрывают дефицит в 2–2,5 млрд долларов в год, демонстрируемый «официальной» статистикой, и, видимо, создают еще и существенный поток неучтенного вывоза капитала [523].

Тем не менее «золотые времена» реэкспорта позади. В 2008 году общий объем реэкспорта через Кыргызстан был по косвенным данным почти в четыре раза больше[524]. Сокращению способствовал и общий экономический кризис, и падение покупательной способности россиян и казахстанцев, и существенное ухудшение ситуации на границе с Узбекистаном вокруг Оша и Жалалабата, и меры, которые, несмотря на режим свободной торговли, предпринимает Казахстан, чтобы ограничить проникновение китайских товаров через Кыргызстан (сам Казахстан не прочь занять эту нишу, в Алма-Аты работает похожий на Дордой базар, но пока значительно меньший по размеру).

Бедность страны и отсутствие внятной модели развития приводят к нестабильности. Власть в XXI веке за 10 лет дважды менялась в результате народных волнений. Кыргызстан, который является сильно коррумпированной страной, тем не менее «выигрывает» у Узбекистана и Туркменистана в рейтингах уровня коррупции, так что едва ли можно вслед за многими комментаторами объявить причиной революций в стране именно коррумпированность режимов Акаева и потом Бакиева. Каждая новая команда начинала с нуля, но даже и последние относительно спокойные восемь лет (действительно, выборы президента в 2017 году привели к мирной передаче власти) мало что дали в смысле развития страны – рост ВВП Кыргызстана составляет примерно 4 % в год, что при ВВП на душу населения в размере около 1,3 тыс. долларов составляет мало отличимые от нуля 50 долларов на человека [525]. В большой степени и этот рост ВВП связан с ростом стоимости золота на мировых рынках, то есть не является следствием развития экономики.

Перед Кыргызстаном стоит труднейшая задача определения стратегии поведения, которая позволила бы заместить уходящие потоки от реэкспорта и всё же начать развивать экономику – страна с таким уровнем подушевого ВВП не может существовать без масштабных потрясений.

Хорошая новость состоит в том, что Кыргызстан более защищен от радикальной исламской угрозы, чем его южные соседи: в отличие от Таджикистана и Туркменистана, в Киргизии 64 % жителей считают себя «просто мусульманами» или ghair muqalideen – не относя себя ни к суннитам, ни к шиитам, и будучи, в соответствии со 103 сурой Корана, приверженцами единства мусульман и врагами тех, кто пытается их разделить. В такую страну сложно импортировать радикализм, и общая граница с Таджикистаном не вызывает беспокойства. Зато граница с Узбекистаном неспокойна, на территории Кыргызстана есть узбекские анклавы, Бишкек не раз просил Москву прислать войска для сдерживания разгоревшегося межнационального конфликта в Оше (тогда Москва ответила более чем безразлично, войска в конечном итоге направили, но не в Ош, а на охрану российских объектов).

Одним из ответов руководству Кыргызстана виделось вступление в Таможенный союз и ЕАЭС, которое должно было создать для локальной текстильной индустрии существенные преференции, позволив ей конкурировать с китайской за долю рынка Казахстана и России. С 2015 года Кыргызстан – член ЕАЭС и активно демонстрирует России и ее партнерам свою приверженность общему пространству – вплоть до холодного расставания с американским присутствием на базе Манас в 2014 году. Китай тоже официально с 2007 года действует в рамках договора о наибольшем благоприятствовании с Киргизией. Однако реэкспорт Кыргызстана для него является лишь потерей прибыли, в конечном итоге он сам заинтересован в прекращении этого потока. При этом рост локального небольшого конкурента-производителя, на которого всегда можно будет влиять – киргизская текстильная промышленность работает на китайском сырье, – Китай не так волнует. С другй стороны, Китай уже почти официально выражал неудовлетворение трудностями, с которыми он сталкивается при инвестировании в страну – из-за масштабной коррупции, законодательных проблем и отсутствия инфраструктуры: непохоже, чтобы у Китая сегодня был план по экономической экспансии в Киргизстан или что сближение Киргизии с Россией нарушает его планы. Даже в таком тонком вопросе, как поставки газа, Россия с Китаем, кажется, поделили рынок на две составляющие: «Газпром» забрал себе внутренний рынок, газотранспортную систему, строительство внутренних газопроводов (в том числе магистраль «север-юг», крайне важную для снабжения Бишкека), а Китай – транзит газа на свою территорию, в Синьцзян, по 4-й ветке газопровода «Средняя Азия – Китай», мощностью 30 bcm, которую Китай начал строить в Киргизии в 2015 году.

Тем не менее одной легкой промышленности явно не хватило для спасения страны. Нужны масштабные инвестиции, Россия в этом вопросе – не помощник, так же как явно не помощник в вопросе удержания власти сегодняшними лидерами – России не до Киргизии, да и «Газпрому» сегодня легче отказаться от заграничных планов. Китай же, скорее всего, в этом уникальном случае окажется крайним – при возможных новых беспорядках, революции, экономическом распаде будет страдать его газопровод, а на территории страны найдут пристанище уйгурские сепаратисты – в Кыргызстане живут более 50 000 уйгуров, граница с Китаем плохо контролируется, и уже не раз возникали подозрения на формирование в Киргизии радикальных уйгурских организаций. Так что, учитывая, что и Южный шелковый путь может пройти по Кыргызстану, и Казахстан, непосредственно граничащий с Киргизией, всё больше сближается с Китаем, в недалеком будущем можно ждать такого же движения и от Бишкека – возможно, при сохранении самых теплых отношений с Россией – делить Киргизию она не будет. Синьцзянский университет в рамках «Конфуцианской программы» уже тратит большие ресурсы на обучение молодых киргизов китайскому языку. Ну, и как сказал Ван Кайвен (китайский посол в Бишкеке), «все малые и средние предприятия Киргизии должны начать работать с Китаем».

Узбекистан

В отличие от Казахстана, его юго-западный сосед Узбекистан имеет мононациональный состав населения – из 30 млн населения узбеки составляют более 80 %, еще 10 % – это представители соседних государств, славяне составляют менее 5 %[526]. Не меньше отличаются и экономики: подушевой ВВП у Узбекистана в шесть раз ниже, чем у Казахстана, а доля сельского хозяйства в ВВП составляет характерно большие для отсталых стран 17 %, при занятости в сельскохозяйственном производстве более чем 45 % населения [527]. Страна, несмотря на такую долю сельского хозяйства в ВВП, является крупным поставщиком углеводородов и металлов (в частности урана) и крупным импортером продуктов питания и, прежде всего, зерновых.

Узбекистан, казалось бы, является экономически самым независимым государством Средней Азии – экспорт составляет менее 30 % ВВП (импорт – около 40 %), при этом на долю одной страны не приходится более 19 % торгового оборота [528]. Китай является крупнейшим торговым партнером, но не сильно отстает и Россия (около 15 %), Турция (9 %), Южная Корея (8 %), Казахстан – 7 %[529].

Основные экспортные товары Узбекистана – золото, хлопок и газ. Экспорт золота идет в большой степени «серыми» схемами, и оценить его довольно сложно – по некоторым данным, он составляет до 20 % всего экспорта (при четвертых запасах золота в мире это неудивительно)[530]. Цена золота падала на треть с пиков примерно 10 лет назад, потом восстановилась к концу 2010-х годов, но как будет себя вести золото дальше – не понятно. Производство хлопка в мире постепенно падает и тем не менее продолжает оставаться существенно выше уровня потребления – мировые цены на хлопок падают в последние годы (в среднем на 30 % за 3 года), волатильность цен на рынке достигает 50 %, а основные потребители хлопка – развивающиеся страны – быстро увеличивают долю полиэстровых волокон и сокращают спрос на хлопковое волокно [531]. Газ является, пожалуй, самым важным компонентом экспорта, с учетом растущего спроса Китая, Пакистана и Индии и готовности Европы прорабатывать альтернативы российским поставкам. Узбекистан, чьи доказанные резервы больше, чем, скажем, у Катара, мог бы использовать экспорт газа так же, как Россия использовала экспорт нефти. Однако Узбекистан очень неудобно расположен для того, чтобы без усилий бенифициировать от экспорта газа: между ним и Китаем стоит Казахстан, и Узбекистан вынужден включаться в систему транспортировки, в которой наряду с ним присутствуют Таджикистан и Туркменистан – последний имеет кроме Китая надежных покупателей в лице Пакистана и Индии, в восемь раз больше доказанных резервов и готовность демпинговать. В результате объемы экспорта газа Узбекистаном составляют около 15 млрд м³ в год[532], при мощностях, способных производить до 70 млрд м³ в год[533] (из них Россия получает 4 млрд и Китай – 8 млрд)[534]. На «западном фронте» Узбекистан, отрезанный от Каспия, вынужден включаться либо в трансказахскую систему поставок (в основном – в направлении России), либо договариваться с Туркменистаном и Ираном, которые сами производят газ и прежде всего заинтересованы в его продаже.

Еще две составляющих экспорта – уран и нефть; но цена урана на мировом рынке невысока уже много лет, и потребность в нем, в связи со стратегическим сокращением планов по ядерной энергетике, невелика. Запасы же нефти в Узбекистане практически подходят к концу. При этом зависимость от импорта не сокращается, а растет – дефицит торгового баланса составляет 10 % ВВП[535].

В этих условиях всё еще стабильный экономический рост Узбекистана, во многом связанный с эффектом «низкой базы», кажется стратегически ненадежным. Слабость внутренней инфраструктуры (электрифицировано менее 1000 км железных дорог, основная масса автомобильных дорог не имеет асфальтового покрытия) и огромный разрыв между внутренними и экспортными ценами (цена на тот же газ для населения в 3–4 раза ниже экспортной цены; это, в частности, приводит к процессу ползучей «дегазификации» – отдаленные и небольшие поселки отключаются от газа, который становится слишком невыгодно поставлять) будут требовать существенных инвестиций в ближайшие годы просто для поддержания стабильности и экономической, и политической, а экспорт не сможет обеспечить требуемых средств. Несмотря на недавнюю смену власти и декларируемый курс на открытие страны и привлечение иностранного капитала, ожидать быстрого массового притока внешних инвестиций с открытых рынков Узбекистан не может – в стране нет пока ни настоящей рыночной экономики, ни демократии, ни институтов защиты прав инвесторов. К тому же, помимо экономической перспективы, у Узбекистана крайне туманны и перспективы политические. Неспокойные границы с Таджикистаном сами по себе опасны, а в свете внутренней нестабильности еще и Киргизии, и опасности исламистских революций в Таджикистане, становятся еще и потенциальным источником внешней агрессии. Эта внешняя агрессия легко может быть поддержана изнутри: исламистские выступления оборачиваются волнениями (как в 2005 году в Ферганской долине), в Афганистане сильна узбекская диаспора и активно функционируют радикальные исламские узбекские группы типа ИДУ. У Узбекистана есть два пути решения проблемы – стратегическое партнерство в обмен на защиту и инвестиции или формирование привилегированных торговых отношений (что в нашем мире примерно одно и то же).

При этом Узбекистан, не имеющий ни с кем из окрестных «гигантов» ни общей границы, ни общих национальных корней, не обладающий стратегически важным местоположением или существенными ресурсами, не является «приоритетом» ни для кого из крупных экспансивных экономик. В то время как его соседи пользуются пристальным интересом тех или иных лидеров мирового рынка и скорее настороженно относятся к назойливым ухаживаниям, Узбекистан пытается сам проявлять активность, ища более надежных связей, в том числе даже по другую сторону Атлантики. Возможно, именно США (за неимением местного стратегического интереса) могут и, похоже, хотят предложить Узбекистану свою «руку». Узбекистан вычеркнут из американского списка опасных и нестабильных государств, ему, единственному в Средней Азии, США начали поставлять военную технику, идут разговоры о воссоздании в Узбекистане американской военной базы (предыдущая была закрыта после разногласий с США по поводу андижанских событий); не так давно именно американцы строили железную дорогу Мазари-Шариф – Термез (они же до сих пор используют Узбекистан как порт транзита грузов НАТО в Афганистан). В каком-то смысле вхождение Узбекистана в зону влияния США, например, на принципах «5+1», разработанных в Вашингтоне специально для стран Средней Азии, в обмен на заботу США о сохранении стабильности внутри страны будет консенсусным решением, против которого не возразят ни Китай (которому есть, чем заняться в Средней Азии и без Узбекистана), ни Россия (у которой руки уже не дотянутся до стратегически неважной страны, не имеющей с Россией ни общей границы, ни существенных экономических отношений – Россия не сумела даже привлечь Узбекистан в ЕАЭС), ни Иран (которому тоже явно недосуг, справиться бы с Туркменистаном). И вопрос даже не в том, может ли новый лидер Узбекистана Мирзиеев, позиционирующий себя как реформатор, понадеяться на США как на гаранта безопасности страны и преемственности его власти после своей смерти (опыт Египта показывает, что не всё однозначно), а в том – есть ли у него выбор.

Туркменистан

Туркменистан расположен на юг от Узбекистана, с общей границей более чем в 1600 км. Он имеет протяженный выход к Каспийскому морю и границу с Казахстаном, а на юге участки границы свыше 750 км – с Афганистаном и почти 1000 км – с Ираном. В пятимиллионном населении страны более 73 % составляют туркмены [536]. Макроэкономические показатели Туркменистана существенно лучше, чем у северного соседа – подушевой ВВП превышает 8 тыс. долларов, а годовой рост ВВП не опускался ниже 6 % уже 15 лет[537]. Секрет экономического успеха (который, если копнуть глубже, касается только макроэкономических показателей: в 1998 году 51,4 % населения жило на доход ниже 1,9 доллара в день; более свежих официальных данных найти не удается, но есть косвенные – например, из каждой тысячи рождающихся детей 46 не доживают до пятилетнего возраста, против 10 в Казахстане[538],[539],[540]) прост: страна обладает четвертыми запасами газа в мире, к разработке месторождений свободно допускаются иностранные компании, и 94 % экспорта составляют углеводороды [541].

Интерес к туркменскому газу очевиден и давно отражается на состоянии его торгового баланса. Экспорт составляет более 30 % ВВП[542], и, несмотря на то что Туркменистан не является существенным производителем никаких товаров с высокой добавленной стоимостью, баланс торговых операций страны положителен и в 2018 году составляет более 10 % ВВП[543]. Достигается такое соотношение как за счет полностью контролируемой властью экспортно-импортной политики, так и за счет крайне низкого потребления основной массы населения. В Туркменистане население в пределах лимита бесплатно получает энергию, воду и газ – ситуация для мира уникальная, но при всех этих параметрах стоимость местной валюты – маната – падает в три раза за год: причина в основном – в запрете на его обмен на валюту и в стремлении властей сократить свои расходы за счет эмиссионного налога.

Основными «игроками» на рынке Туркменистана являются Турция, Индия и Китай. В 2006 году индийская ONGC получила права на разработку углеводородов в Туркменистане. TAPI – туркмено-афгано-пакистанско-индийский газопровод, спонсированный Азиатским банком развития, должен в скором времени поставлять более 42 bcm природного газа в год в Пакистан и Индию. Китайцы опережают индусов – газопровод такой же мощности в сторону Китая (через Казахстан) уже функционирует, законтрактованные объемы к 2021 году дорастут до 65 bcm, китайцы же разрабатывают второе месторождение газа – Галкиныш. Турция доминирует в экспорте бизнеса и услуг в Туркменистан. В областях транспорта, строительства, коммуникаций, туризма, ритейла турецкие компании занимают более 50 % местного рынка [544]. За последние 20 лет турецкие фирмы построили в Туркменистане более 600 объектов общей себестоимостью более 21 млрд долларов [545]. Иран мог бы сравнительно легко, благодаря общей границе и географическому положению «моста в Европу», играть существенно большую роль в экономике Туркмении, но в дело вмешивается фактор духовный: подавляющее большинство туркмен – сунниты.

Россия, хотя и является сравнительно крупным экспортером в Туркменистан (17 % импорта страны, третье место после Китая и Турции), легко может быть заменена при необходимости, а с точки зрения экономической кооперации является неудачливым конкурентом Туркменистана в значительно большей степени, чем потенциальным партнером. В течение многих лет Россия существенно ограничивала возможности экспорта туркменского газа в первую очередь в Европу и зарабатывала на его транзите через свою систему газопроводов иногда до 100 % его цены для Туркменистана. В последние годы Туркменистан явно обыграл Россию на рынке газа для Китая (последний инвестирует в надежные поставки газа из Туркменистана и увеличивает перспективные объемы за свой счет, одновременно предоставляя России возможность строить куда более дорогие газопроводы и инфраструктуру в сторону Китая на свой страх и риск). На западном рынке, в том числе благодаря российской самоизоляции и антагонизации европейских покупателей и, частично, улучшению отношений с Ираном Туркменистан тоже начинает отыгрывать позиции. Иран и ЕС заявили о готовности построить газопровод через иранскую территорию для прокачки туркменского газа в сторону Турции (для этого, в сущности, надо увеличить пропускную способность существующих газопроводов на участке Туркменистан – Тегеран и построить 200 км газопровода от Тегерана до Исфахана). Ирану выгодна сделка с Туркменией – она позволит отказаться от строительства трансиранского так называемого 11-го газопровода и снабжать северные территории Ирана туркменским газом, продавая его в Европу и свопуя [546] на свой. Есть и другой вариант – поставки Туркменистаном газа в Европу через ТАНАП – будущий трансанатолийский газопровод, конечная точка которого будет в 300 км от территории Туркменистана – на месторождении Шах-Дениз в Азербайджане. Правда, для этого Туркменистан должен будет сам построить эти 300 км газопровода по дну Каспийского моря – не только рискнуть инвестициями, но и заявить претензии на шельф, оспариваемый Ираном, Россией, Азербайджаном и самим Туркменистаном. Вероятность скорого воплощения этого проекта невысока, однако она есть – в сегодняшних условиях Иран вряд ли будет ставить палки в колеса ЕС, Азербайджан будет получать плату за транзит, а Россия сама поставила себя в условия, когда ее вряд ли кто-то будет слушать.

Если не случится ничего непредвиденного, Туркменистан за 15 лет утроит добычу газа, не опасаясь падения спроса, – низкая цена, по которой он готов продавать голубое топливо, защищает его от конкурентов, к тому же ЕС будет стремиться разными способами заместить российские поставки, и туркменский газ вместе с иранским будут как нельзя кстати. Газовый экспорт будет продолжать приносить казне устойчивые миллиарды долларов, а стране – политическую стабильность: и Китай, и Индию с Пакистаном, и Турцию, и Иран вполне устраивает поток дешевого газа, и они безусловно сделают достаточно для того, чтобы защитить существующий статус-кво, невзирая на большие вопросы к внутренней политике в стране. Как верно сказал когда-то американский политик: «Руководители постсоветских республик – не ангелы, но ангелы нынче вообще большая редкость».

Таджикистан

Таджикистан – самая маленькая страна Средней Азии во всех смыслах этого слова. Наименьшая территория, больше половины которой занимают труднопроходимые горы; наименьший ВВП на человека – всего 1010 долларов в год, меньше чем в Танзании [547]; наименьший объем экспорта – всего около 1 млрд долларов (из 7 млрд ВВП, чуть больше Косово, и на 1 млрд меньше, чем у Конго)[548]. Таджикистан – это также страна с рекордным для бывшего СССР приростом населения: несмотря на то что в среднем в десятые годы XXI века ВВП Таджикистана рос на 7 % в год, подушевой ВВП за то же время упал с 1,1 тыс. долларов до нынешних восьмисот[549]. Это единственная страна на постсоветском пространстве, которая в 1990-е годы пережила полномасштабную гражданскую войну, разрушившую и без того не особо сильную экономику и закончившуюся абсолютизацией власти одного из самых тоталитарных режимов на территории бывшего СССР, оперирующего в большой степени постсоветскими экономическими методами.

Международная экономика Таджикистана строится почти полностью на экспорте алюминия (в том числе производимого и за счет импорта глинозема и его переработки) – он составляет 60 % экспорта [550]. Достаточно сказать, что вторую строчку в экспорте с 15 % занимает хлопок (об этом рынке мы уже говорили применительно к Узбекистану), а третью, с 5 % – орехи и курага [551]. Гидроэнергетика, которая могла бы стать существенной отраслью экономики и вносить значительный вклад в торговый баланс, из-за недостатка инвестиций не развивается должным образом, впрочем, так же, как и все остальные отрасли промышленности. Более того, в стране недостаток электроэнергии в зимнее время превышает 20 % потребности [552].

Из-за отсутствия прогресса во внутреннем производстве Таджикистан вынужден (даже при нижайшем уровне индивидуального потребления) импортировать более чем на 3 млрд долларов в год [553]. Торговый дефицит, превышающий 2 млрд долларов, или 28 % ВВП[554], покрывается за счет высокого положительного сальдо счета финансовых операций, которое, как и у Кыргызстана, создают трудовые мигранты своими переводами «домой». По некоторым данным, Таджикистан «экспортировал» около 20 % своего населения в основном в Россию, получая за «поставленный товар» только из России не менее 36 % своего ВВП ежегодно: в 2014 году объем переводов из России составил 3,4 млрд долларов [555]. Даже в 2015 году, на фоне примерно 20 % падения числа мигрантов из Таджикистана в России и сокращения уже в 1 квартале на 40 % денежного потока (измеряемого в долларах)[556], валютные доходы Таджикистана от remittances из России составили более 1 млрд долларов и в большой части покрыли торговый дефицит[557].

Россия же является одним из важных торговых партнеров Таджикистана, давая примерно 40 % внешнеторгового товарооборота [558]. Но в торговых отношениях с Таджикистаном доминируют Турция как импортер (около 40 % экспорта Таджикистана) и Китай как экспортер (почти 45 % импорта в Таджикистан)[559].

Таджикистан является единственной страной Средней Азии, к влиянию на которую присматривается Иран – в Таджикистане проживает более 100 тыс. мусульман-шиитов, в малонаселенной Горно-Бадахшанской области, занимающей значительную часть страны, их большинство. Именно Иран построил и контролирует трассу Саракс – Бандар Аббас, соединяющую Таджикистан с ближайшими водными торговыми путями, и туннель Анзаб. В 2009 году Иран, Таджикистан и власти Афганистана договорились о строительстве новой дороги через Северный Афганистан, от Душанбе до Тегерана. Строить дорогу должен Иран. Однако действует Иран медленно и осторожно – всё же большинство населения Таджикистана – сунниты, общей границы у стран нет, зато у Таджикистана есть общая граница с Афганистаном, в котором проживает не меньше этнических таджиков, чем в самом Таджикистане.

Перспективы развития ситуации в Таджикистане очень туманны, в том числе и в первую очередь как раз из-за соседства с Афганистаном. В горном Бадахшане с афганской стороны активно действуют талибы, некоторые источники говорят об их контроле над 80 % области. В самом Таджикистане тоталитарный режим не может не только контролировать всю территорию, но и «пропускает» процессы организации массовых милитаризованных акций – последние серьезные столкновения проходили в 2010 и 2011 годах. Власти в Таджикистане нужна военная защита, и она получает обещание ее от России: Таджикистан (как и Казахстан, и Киргизия, но для них это скорее формальное членство) входит в ОДКБ, в Таджикистане размещена российская военная база и системы наблюдения, более 7000 российских военнослужащих участвуют в охране границы с Афганистаном и де-факто являются силой, готовой участвовать в подавлении антиправительственных выступлений.

Российская мотивация в ее военной экспансии в Таджикистане понятна и разделяется всеми крупными игроками – граница с Афганистаном является бутылочным горлом на пути практически бесконтрольного в других местах трафика наркотиков, оружия и радикального ислама. Столь же понятно и российское нежелание экономической экспансии в Таджикистан – в нынешней ситуации у России нет средств, зато слишком много проблем для того, чтобы заниматься небольшим бесперспективным рынком.

Экономика Таджикистана интересует Китай. Пока Москва идет только на упрощение режима работы таджикских гастарбайтеров и отмену таможенных пошлин на поставку топлива, и в теории обсуждает инвестиции, запрашивая, по словам таджикских политиков, всё более комфортные условия и гарантии, Пекин дает Душанбе в долг и создает бизнесы, отмечая большую легкость и надежность в работе с Душанбе, чем с Бишкеком. Китайским банкам принадлежит более 40 % всего внешнего долга Таджикистана [560]. 70 % добычи золота в Таджикистане производится компанией, 75 % в которой принадлежит Китаю [561]. Замминистра финансов Таджикистана в 2014 году заявил, что руководство Китая обещает инвестировать в страну 6 млрд долларов за 5 лет – это примерно по 20 % ВВП в год, только этих инвестиций было бы достаточно чтобы Таджикистан стал страной с высоким уровнем инвестирования в экономику [562]. Однако точных цифр о реально произведенных инвестициях нет. Президент Эмомали Рахмон заявил в середине 2019 года о 2,6 млрд долларов китайских инвестиций в страну – вероятно, планы не выполняются [563].

Китай, видимо, интересуется Таджикистаном как транзитной страной на линиях Туркменистан – Китай и Афганистан – Китай, возможно, видит роль Таджикистана в Южном Шелковом Пути. Китай уже направляет в Таджикистан своих рабочих и менеджеров – на китайских предприятиях работают в основном китайцы. Китай же анонсировал строительство газопровода из Туркменистана через Таджикистан в сторону Китая: это будет четвертая ветка магистрали «Средняя Азия – Китай», мощностью 25 bcm. Таджикская сторона надеется, что Китай, являющийся 100 % конструктором, строителем и спонсором этого газопровода, построит еще и железную дорогу вдоль ветки, а Туркменистан будет поставлять по этому газопроводу газ и Таджикистану, который крайне нуждается в природном газе для производства. Так или иначе, если разговор о 6 млрд начнет воплощаться в жизнь, это очевидно будет сигналом о готовности и намерении Китая перехватить у России и политическую инициативу. Действительно, Китаю не составит труда заменить Россию в военном смысле. С другой стороны, нищий Таджикистан даже с 7000 российских солдат долго не сможет быть стабильным, и кроме Китая надеяться ему больше не на кого.

Глава 18. Роковые реформы

О том, как опасно «делать что должно, и будь что будет», а также о том, что интересы крупных страт бывают важнее интересов общества в целом

Популизм и диктаторы

Истина от повторения не тускнеет. Гиперадаптация экономики страны к наличию того или иного ресурса происходит по более или менее одному сценарию: сперва растут доходы от использования данного ресурса; затем привластные группы консолидируют эти доходы и используют их для укрепления своей власти; затем гипертрофируется экономическая роль этого ресурса и государства, разрушаются другие индустрии, снижается конкуренция в политике и экономике; вырастают индустрии, паразитирующие на ресурсе и неконкурентоспособные на внешнем рынке; импорт заменяет внутреннее производство; субсидии в ресурсной области резко повышают потребление ресурса и делают всю экономику неэффективной; система распределения ресурса становится главным получателем бенефитов, разрастается и начинает давить на экономику; власть наращивает репрессивный аппарат, который потребляет всё больше; неравенство растет, социальная поддержка населения и социальные блага сводятся к минимуму, необходимому для удержания населения от бунта; страна как бы застывает в стагнации – до существенных изменений на рынке.

Но иногда в системе «что-то идет не так». Вроде бы власти стремятся сократить влияние «ресурсного проклятия», проводить реформы, строить новую экономику. Но по дороге забывают о тех, ради кого, собственно, реформы и проводятся. Власть оказывается не в состоянии (или не желает) обеспечить лояльность к себе со стороны влиятельных страт населения и не находит консенсуса с крупными международными игроками. Результаты бывают самыми разными, но в любом случае от страны в момент такого противостояния лучше держаться подальше.

* * *

История Ирана началась в эпоху среднего палеолита – юг современной его территории был заселен неандертальцами, это был один из центров мустьерской культуры. После аграрной революции на западе территории современного Ирана формируются древнейшие государства – сперва цивилизации долины Инда, затем джирофтской культуры, наконец – шумеров.

Во втором тысячелетии до нашей эры кочевники из Средней Азии пришли на территорию Ирана и осели там, образовав (одновременно с родственниками – бактрийцами, осевшими на территориях Таджикистана и Афганистана) новое прото-государство. Они же принесли на территорию язык индо-арийской группы, который стал предком современного иранского фарси. К VII веку до нашей эры контроль над территорией перешел к мидийцам, к VI веку до нашей эры – к персам, которые изначально жили на небольшой территории на побережье Персидского залива. Персидская империя достигла положения доминирующей силы в мире к V веку до нашей эры – на западе персы успешно атаковали греков, на юге – захватили Египет, на севере – контролировали Кавказ. Государственной религией Персии был зороастризм, однако официальная политика власти провозглашала толерантность к другим верованиям. Иранцы и сегодня считают себя потомками и наследниками персов и персидской империи.

После завоевания Персии Александром Македонским империя распалась на несколько сатрапий и лишь во II веке до нашей эры снова собралась уже в виде Парфянского царства, успешно боровшегося с римлянами (и затем византийцами) и просуществовавшего до VII века нашей эры. В последние 400 лет страной правила династия Сасанидов. Цари активно развивали систему административного управления страной (включая сбор налогов) и параллельно поменяли отношение к религии: зороастризм стал не только государственной, но единственной религией, следование другим верованиям каралось.

Такая нетерпимость привела империю к краху. Ослабленная постоянной войной с Византией (в которой активное участие принимала «пятая колонна» христиан, проживавших на окраинах Сасанидской империи), страна не смогла сопротивляться вторжению арабов. В 650 году власть в стране перешла к мусульманам, которые были терпимы к христианам, но запретили зороастризм. Большая часть населения перешла в ислам (есть сведения, что меньшинство всё же выбрало местные формы христианства, в частности, несторианство). На вторую половину VII века пришлось первое противостояние в мусульманской умме – халиф Али и верные ему войска вели войну с наследниками предыдущего халифа – Усмана, выбравшими себе столицей Дамаск и занявшими территории к западу от Ирана. Жители Ирана таким образом стали шиитами – сперва это значило просто «последователями Али», а затем – отдельного течения в исламе. Сегодня шиитов примерно в четыре раза меньше, чем суннитов (сторонников доминирующего направления ислама), большинство шиитов проживает в Иране, Ираке, Азербайджане и Бахрейне, но только в Иране шиизм является единственной государственной религией. Существенная часть суннитов вообще отказывается признавать шиизм мусульманством.

В течение следующих 700–800 лет территория современного Ирана оставалась шиитской, но власть в ней и ее национальный состав существенно изменялись из-за вторжений и разделов каждые 50–100 лет, и религия не играла решающей роли (более того, шиизм того времени характеризует открытость для новых идей и гибкость). Помимо арабов и персов в стране (или странах, которые образовывались здесь) успели поправить тюркские, сельджукские династии, монголы, узбеки Тимура, туркоманы. Только к 1500 году в стране воцарилась персидская династия Сефевидов – за 220 лет ее правления государство стало монорелигиозным, а шиизм догматизировался. Именно в период Сефевидов формируется страта персидского духовенства, которое постепенно получает огромные рычаги влияния в стране – «снизу» через получение муллами контроля над информационными потоками, идущими крестьянам и ремесленникам, и «сверху» через активное участие в политике.

К 1722 году династия Севефидов потеряла власть, и Персию стали вновь сотрясать междоусобицы и войны с соседями. Слабость государства привлекла внимание двух «крупных игроков» – России, которая претендовала на Кавказ, Закавказье и южный берег Каспия, и Великобритании, которая стремилась влиять на Персию (если не полностью колонизировать ее) через контролируемые территории нынешних Индии и Афганистана. Двести лет дальнейшей истории Персии эти две силы конфликтовали друг с другом, используя Персию как «прокси»-силу. В самой же стране слабая светская власть сочеталась с сильным институтом исламского духовенства, который и определял характер жизни в стране. Видимо, в связи с тем, что любая модернизация ассоциировалась в глазах духовенства с Европой (Великобританией) и Россией, странами немусульманскими, духовные власти в Персии последовательно выступали против любых экономических реформ и даже против создания промышленных предприятий.

В 1921 году власть в Иране захватил офицер Реза-Хан Пехлеви. С этого момента началось планомерное наступление светской власти Персии (в 1935 году международным названием стало самоназвание персов – Иран) на старую экономическую систему и власть духовенства; стремление в Европу было объявлено стратегическим курсом нации.

Основой экономического развития должна была стать иранская нефть. Нефть в Иране начали добывать в 1908 году. Доказанные резервы нефти в Иране превышают 160 млрд баррелей, это почти 10 % мировых, четвертое место после Венесуэлы (300), Саудовской Аравии (265) и Канады (175)[564]. По доказанным запасам газа страна на первом месте в мире – 34 трлн кубометров (18 % мировых запасов), на втором месте – Россия (17 %), на третьем – крошечный Катар (13 %)[565]. Месторождения обладают прекрасной геологией, запасы легко извлекаемы и дешевы.

Но всё двигалось не так уж быстро. К 1941 году Иран мало отличался от себя же образца 1921 года. В 1941 году шах Ирана попытался сыграть свою игру и отказать Великобритании и СССР в сотрудничестве – Иран был оккупирован, шах отказался от престола в пользу своего сына – Мохаммеда-Резы. В 1946 году Иран опять обрел независимость, в 1949 году власть в стране получил националистический народный фронт во главе с Мохаммедом Моссадыком, который выступал за национализацию экономики и прежде всего нефтяной промышленности. Шах не мог противостоять Моссадыку, и Иран уже был готов пойти по квазисоциалистическому пути развития, но в 1952 году на фоне национализации иранских нефтяных месторождений разгорелся конфликт Ирана и США – американцы всерьез озаботились сменой режима в Иране и преуспели: в 1953 году ставленник США генерал Захеди пришел к власти, Моссадык был свергнут, шах, который до того фактически переехал в Италию, возвратился в Иран, американские и английские компании смогли вернуться к добыче нефти в Иране, а страна еще на десять лет остановилась в развитии.

Началом реальных изменений можно считать 1963 год, когда в стране прошел всенародный референдум, шах Мохаммед Реза Пехлеви запустил программу радикальных экономических и социальных реформ – «Белую революцию». Аграрная реформа, фактическая отмена местного аналога крепостного права, а также ускоренная индустриализация с привлечением иностранного капитала были тремя главными направлениями развития.

С источниками средств для реформ не было проблем – в 1960 году Иран экспортировал 1,7 мбд нефти (производил 1,8 мбд – 6,3 % мирового производства), в 1970 году экспорт достигал 3,7 мбд (производил 3,8 мбд – 8,5 % мирового производства). В 1962 году доля нефтегазовых доходов в бюджете составляла около 50 %, в 1973 г. дошла до 70 % – правительство не стремилось перегружать растущую экономику налогами [566].

Правительство выкупало по рыночной цене у помещиков землю и передавало ее крестьянам по цене на 30 % ниже рыночной, с отсрочкой платежа на 25 лет при практически нулевых процентах [567]. Два миллиона крестьянских семей (9 млн человек, около 40 % населения) получили землю в 1960-х годах [568].

Но землю получили не все. Право купить участок имели только те, кто ее непосредственно обрабатывал. Сельские сезонные рабочие стали покидать деревни и перебираться в города. Многие новые собственники земли так же продавали ее и пополняли городское население. В 1900 году в Персии 20 % населения жило в городах – уже тогда страна была достаточно урбанизирована [569]. В 1966 году там проживал 31 % населения страны, в 1978 году – более 50 %[570].

Реформы в первые же годы привели к быстрому росту экономики. Были созданы целые новые отрасли промышленности: металлургия, нефтехимия, судостроение, автопром – всё то, что последовательно блокировалось духовной элитой в течение конца XIX и начала XX вв. Доля промышленности в ВВП страны выросла с 27 % до 72 %, Иран к 1970 году стал 14-й экономикой мира [571], а Мохммед-Реза Пехлеви объявил, что целью реформ является достижение пятого места в мире по ВВП (эту цель он провозгласил аж на 40 лет раньше Путина). В 1976 году ВВП на душу населения (около 6,8 тыс. долларов США) был больше, чем в СССР, и в восемь раз больше, чем в Китае[572]. Забегая вперед, сегодня Иран – 29-я экономика мира [573], а уровень в 6,8 тыс. долларов ВВП на человека Ирану не удалось превзойти до сих пор [574].

Пехлеви был сосредоточен на абстрактной конечной цели – индустриализация, эффективность аграрного сектора, рост ВВП. Следствием реформ, которые финансировались за счет нефтедолларов в ущерб социальным программам и не предусматривали никакой поддержки населения, стала смена индустриальной палитры в государстве, в котором подавляющее большинство граждан до того либо работали на земле (их количество быстро сокращалось с внедрением новых методов земледелия и ростом импорта продуктов питания), либо были заняты ремесленным производством – последних вытесняли повсеместно создаваемые фабричные производства. Появление крупных обувных заводов ликвидировало кустарный пошив обуви. Развитие нефтехимической промышленности и местное производство пластмассовой посуды уничтожали гончарное ремесло. Развитие металлургии позволило наводнить рынок металлическим литьем и штамповкой и свело на нет деревообработку. Переселенцев из деревень и теряющих рынок ремесленников ждали организованные властями программы обучения, которые должны были подготовить их к работе на фабриках. Но оказалось, что уровень образования и у тех и у других, а также менталитет, сформированный в традиционной среде, не позволяли вчерашним крестьянам, гончарам, резцам по дереву, стеклодувам и кустарным ткачам успешно переучиваться. Образовательные программы не функционировали. На работу массово завозились иностранцы.

Иранские ремесленники и связанные с ними торговцы – «базари» были, несмотря на отсутствие значительных капиталов, хорошо структурированы в сети-корпорации, внутри которых недовольство изменениями быстро приводило к организованному протесту. Вчерашние крестьяне и сельские работники, даже мигрируя в города, сохраняли свою связь с деревней. Оттуда приходили плохие вести о невозможности конкурировать с импортными продуктами, о неэффективности обработки крохотных наделов, о развале устоявшейся цепочки создания стоимости, появлении множества безработных и нищих и росте преступности. В деревню из городов шли новости о невозможности найти жилье и работу, о дороговизне и шокирующем попрании основных принципов шиизма – разврате, неуважении к старшим, употреблении алкоголя, игнорировании молитв и постов, использовании сомнительных современных механизмов. Шах действительно был «либералом» – он пытался быстро воспроизвести европейскую модель и проводил светские реформы в образовании и правоприменении, дал женщинам право голоса, отменил ограничения в одежде.

Простые люди за ответами шли в мечети и встречали в них мулл, которые и сами были вне себя от действий шаха. В первые же годы реформ он существенно сократил земли духовенства (так называемые вакуфные владения, земли, переданные в прошлом в бессрочную аренду или собственность специальным агентам исключительно на религиозные цели), а в 1976 году отменил государственную поддержку исламских организаций. Более того, шах не скрывал своей стратегической идеи вернуться к идеологической доктрине Ирана как правопреемника и наследника Персидской империи Ахеменидов и, соответственно, зороастризму. В 1971 году шах организовал празднование 2500-летия персидской империи в Персеполисе – древней столице Персии; в 1976 году он объявил о замене календаря – годы в Иране должны были начать отсчет от восшествия на престол Кира Великого.

В результате за 10 лет реформ шах настроил против себя всех: помещиков, лишившихся земель; крестьян, которые теряли рынки сбыта и беднели в новой неэффективной системе землепользования; ремесленников и торговцев, которых вытесняли новые производства; простых людей, привязанных к традициям и испуганных отказом от прежнего образа жизни, разрешенной государством «распущенностью» молодежи и иностранными влияниями; духовенство, привыкшее управлять широкими массами населения и контролировать значительные активы и вдруг оказавшееся перед перспективой полной утраты влияния.

Но шах как будто не хотел замечать ситуации. Ему пришлось силой подавлять сопротивление помещиков и духовенства, разогнать Меджлис, создать тайную полицию, действия которой вызывали еще большую ненависть в обществе – в тюрьме оказались до 100 000 политических заключенных [575], [576]. Следствием протестов было ограничение свобод; действия тайной полиции заставили последние существенные страты Иранского общества – интеллигенцию и студенчество – встать в оппозицию к шаху. В результате самые разные по своим интересам и убеждениям силы были объединены одной идеей – устранить шаха и изменить общественное устройство, остановив «европеизацию» общества.

Возможно, шаху даже и удалось бы довести до конца реформы, и постепенно проблемы основных групп населения были бы решены. Но для этого надо было более эффективно управлять макроэкономическими параметрами. Нефтяное изобилие привело к стандартным перекосам: с 1973 по 1978 год казна получила более $100 млрд от реализации нефти, из которых $40 млрд было потрачено на спецслужбы и армию, столько же – на плохо продуманные промышленные мегапроекты и лишь 20 % – на другие цели [577]. Постоянное стремление финансировать большие проекты поддерживалось мягкой монетарной политикой и высокой инфляцией. Политическая жестокость режима привела к тому, что капитал уже к 1975 году стал утекать из страны – за 1977 и 1978 год из Ирана было вывезено 70 млрд долларов [578]. В результате формальный рост ВВП сопровождался высоким уровнем бедности и периодической угрозой голода в целых провинциях.

К 1978 году президент США Картер убедил шаха смягчить репрессии и выпустить из тюрем несколько тысяч убежденных борцов с режимом. Последние немедленно возглавили массовые антиправительственные действия. Многочисленные антиправительственные демонстрации, начавшиеся 8 января 1978 года в «богословской столице» Ирана – Куме, привели к кровопролитию. В течение всего года в различных городах Ирана организовывались демонстрации, а шахская гвардия их разгоняла. В ходе почти каждого выступления гибли люди, поминовение погибших через 40 дней превращалось в новые демонстрации с новыми жертвами и новыми поминовениями, бунтами и забастовками.

19 августа 1978 года в городе Абадан иранская молодежь собралась в кинотеатре «Рекс» на просмотр фильма «Олень» – культовой картины иранского режиссера, содержащей жесткую критику текущей политической и экономической ситуации в стране. Через 21 минуту после начала сеанса четыре человека забаррикадировали входные двери в кинотеатр, облили их бензином и подожгли. По разным данным от 400 до 800 человек сгорели заживо. Исламисты обвинили в поджоге тайную полицию, а сторонники шаха не без оснований обвиняли самих исламистов: известно, что тем крайне не нравился кинотеатр, который, невзирая на их угрозы, показывал эротику; силам шаха же не было никаких причин совершать такой акт варварства.

Начались массовые манифестации по всей стране. Шах ввел военное положение и запретил массовые мероприятия. Ответом была всеобщая забастовка, экономика остановилась. США отказались поддерживать шаха, и тяжелобольной Мохаммад-Реза в январе 1979 года бежал из страны, оставив власть премьер-министру Шапуру Бахтияру. У последнего был выбор – на кого из трех сил оппозиции опереться: на вновь собираемый «национальный фронт», выступавший за светский Иран без западного влияния, на социалистов, поддерживаемых СССР, или на фундаменталистов. Он сделал выбор в пользу фундаменталистов: в феврале 1979 года после 15-летней ссылки в Иран из Франции вернулся лидер духовенства аятолла Рухолла Хомейни. Хомейни, однако, не собирался никого поддерживать – он вернулся брать власть.

9 февраля в результате боя между сторонниками исламистов и войсками правительства власть перешла к исламскому духовенству. «Белая революция» сменилась исламской.

Результаты исламской революции по своим масштабам превосходят даже результаты большевистского переворота в России в 1917 году. Светская страна, которая стояла на пороге потери исламом ключевого значения, в течение нескольких лет пережив период массовых репрессий, превратилась в бастион ультраконсерватизма. Введены жесткие ограничения в одежде. Произведена тотальная чистка СМИ, запрещены иностранные фильмы, главным уроком в школе стало изучение ислама, вся доисламская цивилизация Ирана объявлена несуществующей. В уголовном кодексе появились такие наказания, как побитие камнями и распятие на кресте (за преступление против республики). Вся публичная сфера стала подчиняться нормам ислама. Ни о какой эротике и алкоголе теперь не могло быть и речи.

Вопросы экономики стали второстепенными. «Согласно материалистическому мировоззрению, сама экономика является целью, а поэтому на различных этапах человеческого развития экономика становится фактором разложения и упадка. В то же время в исламе экономика рассматривается как средство, от которого нельзя ничего ожидать, кроме лучшей производительности для достижения поставленной цели»[579] – гласит конституция Ирана.

Через два года после революции производство основных видов промышленной и сельскохозяйственной продукции упало на 30–50 %, инфляция выросла до 30–35 % в год, валютные резервы уменьшились на 60 %[580]. Было национализировано около 80 % всей промышленности [581]. В частных руках в основном остались мелкие фирмы.

Во внешней политике США были объявлены главным врагом, Израиль – целью на уничтожение. Произошел захват заложников в посольстве США в Иране (о котором красочно рассказывает фильм «Операция АРГО»).

США в ответ заморозили иранские активы на сумму около $11 млрд [582]. Санкции включили в себя полный запрет гражданам и компаниям США вести бизнес в Иране и участвовать в совместных предприятиях с иранскими компаниями. Иран оказался в международной изоляции.

К 2020 году, спустя 40 лет после исламской революции, Иран остается бедной страной. ВВП на душу населения составляет менее 6000 долларов – это в два раза меньше, чем у соседней Турции, которую Иран опережал перед революцией [583]. Падение ВВП составляет примерно 2,5 % в год в последние годы [584]. Инфляция в 2019 году скакала в пределах от 25 до 40 % годовых, рост цен за 12 месяцев 2019 года на потребительские товары составляет от 50 до 100 %[585]. Иранская валюта (риал) не является свободно конвертируемой, но на черном рынке ее курс за последние полтора года упал втрое. Экономика страдает от высочайшей коррупции, перегруженного социального сектора и, разумеется, от западных санкций, наложенных на Иран из-за ядерной программы.

Основой экономической системы Ирана является уникальная сеть исламских (то есть контролируемых духовенством и в интересах духовенства) компаний. Созданные еще при шахе, они были преобразованы в специальные фонды, по сути, холдинги, управляемые государством. Эти компании размещают заказы на государственные средства частным организациям, представляющим интересы крупных чиновников, руководства КСИР (корпуса стражей исламской революции, местных силовиков), высшего духовенства. Экономика держится на инфраструктуре, построенной еще при шахе. За последние 40 лет страну покинуло более 4 млн человек (5 % населения)[586], в основном студенчество, интеллигенция, бизнесмены.

В последние два года в Иране усилились антиправительственные настроения, и участились акции протеста, но до очередной революции еще далеко, да и кто может в Иране прийти к власти вместо полностью занявших собой всё политическое поле ультраортодоксов, неясно. Ясно другое – политическая и экономическая катастрофа, превратившие страну – кандидата на вхождение в лигу развитых стран с современным обществом – в бедного изгоя, общество в котором связано средневековыми религиозными ограничениями, состоялась не в год революции, а гораздо раньше – тогда, когда реформаторы стали использовать ресурс, имеющийся у государства, на проведение реформ, не задумываясь о последствиях для общества и о готовности самого общества принять проводимые реформы. Примеров подобных рукотворных катастроф множество – режим Альенде в Чили, в частности. Да и реформы в России в 1990-е годы, хотя сами по себе и не привели к открытой революции, но массовое недовольство тем, как они проводились, стало основой для идеологической поддержки политики «реставрации», которую в XXI веке проводила власть в России под руководством президента Путина и его окружения. Россия, спустя 30 лет после начала нашего века, значительно продвинулась по пути «иранизации», растеряла весь свой экономический импульс, погрязла в политике изоляционизма и конфронтации с развитыми странами и стремительно наращивает репрессивный аппарат – и истоки этого также лежат не в 2001 году, когда к власти в стране пришел молодой ставленник уходящего президента Ельцина, а в ошибках реформ, отвративших население от идеи построения либерально-капиталистического современного общества.

Глава 19. Цвет революции

Об одном страхе, породившем стандартные мифы о заговоре «темных сил», но объясняющемся вполне реальными экономическими предпосылками

Воспитанные на советских учебниках школьной истории, мы привыкли рассматривать историю как поступательный процесс смены формаций, а революции – как точки переломов, на которых такая смена происходит. Разумеется, не всегда революции были удачными – случалось, что «старая» формация побеждала (как в 1905 году в России), случалось, что «революционные завоевания не удавалось сберечь» – и наступала «реставрация», как после Великой французской революции. Но, так или иначе, в революции в нашем школьном представлении боролись «старое» и «новое» – мы болели за «новое» и радовались его победам.

Но пришел XX, а потом XXI век, и поток новостей принес нам информацию о десятках стран, в которых революции – не редкость, а практически образ жизни, редкое десятилетие проходит без массовых выступлений, кровопролития, свержения правителей и прихода к власти новых групп. Но, что самое интересное, время в этих странах как будто идет по кругу: в результате очередной революции (переворота, если хотите, но всё же не совсем – перевороты это дело рук узкой группы лиц из элиты, а в этих странах в процесс смены власти вовлечены, что называется, широкие народные массы) к власти приходит очередная группа военных или гражданских, которые начинают управлять страной практически так же, как и предшественники (иногда бывает, что два типа управления, например, военная правая диктатура и лево-популистский режим сменяют друг друга по очереди).

Яркий пример всего одной такой «регрессивной революции» описан в предыдущей главе – это исламская революция в Иране. Часто, очень часто результатом такой череды политических катаклизмов является существенное замедление экономического и социального развития стран, истощение генофонда, а иногда (достаточно часто) даже коллапс государств на очередном цикле. Причем в список этих как будто действительно «проклятых» стран попадают не примитивные автаркии из числа беднейших стран мира: в нем, как правило, страны небогатые, но не нищие, а попадаются даже и те, у которых ВВП на душу населения приближается (правда снизу) к среднемировым значениям. В свое время в этом списке побывали Мексика, Чили, Перу, Индонезия, Аргентина. Завсегдатаями его являются Египет, Тунис, Сирия. В него можно включить даже Украину с ее политическим циклом, вызывающим раз в несколько лет смену правящих элит и сопровождающимся большими или меньшими противостояниями.

Ученые высказывали много различных версий о том, что объединяет эти «нестабильные» страны. Тестировались гипотезы о преобладании молодежи в населении (но во множестве бедных, но стабильных стран молодежь тоже преобладает), о внешнем влиянии (особенно эта гипотеза нравится властям этих стран, а также правительствам стран, власти которых боятся оказаться в таком положении), о природной нестабильности тех или иных типов политического устройства. Но в последнее время, особенно после того, как в 2011 году разразилась «Арабская весна», всё больше исследователей склоняется к достаточно простому выводу: нестабильные страны объединяет сравнительно низкий уровень ВВП на человека в сочетании со сравнительно высокой (но не превышающей 10–15 %) долей рентных доходов в ВВП.

Теория негативного воздействия ренты на политическое поведение исследуется активно. В 2013 году вышла книга Джеффа Д. Колгана Petro-aggression: when oil causes war («Петро-агрессия: когда нефть вызывает войну»). Она анализирует страны, добывающие нефть в объемах, формирующих более 10 % их ВВП, с точки зрения стабильности, агрессивности (частоты военных конфликтов) и вероятности гражданских войн.

Хотя книга подробно исследует общие тенденции и частные случаи (целые разделы посвящены Ирану, Ираку, Ливии, Саудовской Аравии и Венесуэле), а автор использует сложные математические методы, выводы разочаровывают: Колган фактически признает, что невозможно однозначно связать уровень агрессивности государства с наличием существенной доли нефти в ВВП. Режимы в таких петрогосударствах в целом стабильнее, чем в тоталитарных странах без ресурсной базы, но в то же время гражданские войны в них происходят чаще. Скорее всего, делает вывод автор, наличие нефти усиливает агрессию и так агрессивных режимов, в первую очередь пришедших к власти в результате революции.

«Смазанность» выводов неудивительна. Автор смешивает несколько совершенно разных явлений – например, войны с участием петрогосударств не из-за нефти и войны из-за нефти. Он не учитывает ни разницу в экономической базе и уровне развития институтов в разных петрогосударствах, ни долю нефти в ВВП. Не удается также автору отдельно учесть «внешнее влияние» на петрогосударства, в частности, действия США и других развитых государств «по установлению демократии»: такие военные действия не связаны с поведением самих петрогосударств. В расчет не берется «время жизни» петрогосударства.

Более разумно взглянуть на процессы жизни «недорентных», то есть обладающих значительной, но не зашкаливающей рентой государств, с точки зрения систем распределения ренты. Государства с существенной долей ренты в экономике отличаются прежде всего значительными дополнительными доходами, не связанными с трудом больших масс населения, и потому легко консолидируемыми в руках элиты или тоталитарной власти. Эта возможность консолидации, естественно, привлекает в политику тех, кто стремится к обогащению, и параллельно позволяет власти «стерилизовать» политический ландшафт, ликвидировав независимые потоки капитала. Это ведет к резкому росту вероятности формирования автократических или автаркических режимов, которые укрепляются за счет консолидации денежных потоков и экономических ресурсов, но и приводит к росту вероятности внутриэлитного конфликта за контроль рентных ресурсов. Исключение, как видно из практики, составляют страны, в которых демократические институты развились и укрепились задолго до формирования рентной экономики. Таким странам (к ним относятся, в частности, Норвегия, Канада, Австралия и пр.) не угрожает тоталитаризация: развитые институты гражданского общества нейтрализуют возможные попытки консолидации капитала.

В рентных государствах власти и/или контролирующие элиты располагают дополнительными ресурсами разного объема в зависимости от того, какова доля ренты и каков подушевой ВВП в стране. Эти дополнительные ресурсы используются властью (элитой) в своих интересах, в первую очередь для укрепления власти. В таком государстве оппозиционные элиты и население всегда стоят перед выбором – бороться за смену власти или согласиться с имеющейся. При этом выгоды и риски того и другого постоянно сравниваются. Как показывает практика, чем выше доля ренты и сам ВВП на человека, тем одновременно больше возможностей у власти «покупать» силовые структуры и коррумпировать оппозицию, и выше риски населения и оппозиции: в условиях относительно высокого ВВП на человека и большой ренты население может слишком много потерять от нестабильности, которая создается в процессе смены власти.

Именно поэтому страны, где очень высока доля ренты (Саудовская Аравия, Азербайджан после конца 1990-х годов, Кувейт, Россия до 2014 года и пр.), так стабильны. С другой стороны, страны, уровень ренты в которых ниже и сам ВВП меньше, испытывают постоянный стресс: властям не хватает средств на «умиротворение» народа и оппозиции, силовые структуры, не получая достаточного финансирования, стремятся играть в свою игру, а соблазн побороться за контроль над рентой уже достаточно велик. Если нарисовать график, на котором по абсциссе отложен ВВП на душу населения, а по ординате – доля ренты в ВВП, выделится прямоугольник – с долей ренты от 5–6 % до 12–13 % и подушевым ВВП от нуля до примерно $12 тыс., где компактно расположено два десятка стран. Их постоянно сотрясают «оранжевые» и другие революции, перевороты, волнения. Что объединяет Тунис, Египет, Сирию и Украину? Только то, что при подушевом ВВП от $3 тыс. до $6 тыс. они имели на момент начала революций долю ренты в ВВП в пределах 8–12 %[587][588]. Россия сегодня опасно приближается к этому прямоугольнику с ее $8,5 тыс. подушевого ВВП и 14 % ренты [589].

Похоже, что важное значение имеет также изменение доли ренты и ВВП во времени. Страны, у которых ВВП и доля ренты в нем растут, выглядят существенно более стабильными, чем страны, у которых они падают. Это неудивительно: субъективное ощущение доходов и рисков всегда сравнительно по характеру, и в процессе падения ренты и ВВП и оппозиция, и население значительно быстрее приходят к выводу, что им «нечего терять». Неудивительно также, что страны, в которых доля ренты падает, а сам ВВП растет, являются значительно более стабильными: рост в этой ситуации свидетельствует о нересурсном развитии, которое отвлекает значительные силы и энергию как населения, так и оппозиции.

Нефть и война

Отдельно стоит обсудить связь ресурсов (в первую очередь нефти) и внешних конфликтов. Нефть была и всё еще остается стратегическим сырьем, конфликты за обладание которым не редкость. С 70-х годов прошлого века по разным оценкам от 25 до 50 % всех войн в мире были вызваны желанием иметь контроль над нефтяными ресурсами либо были возможны благодаря использованию нефтяных доходов [590]. Например, Колган выделяет восемь видов инспирированных нефтяными доходами конфликтов, в том числе просто войны за ресурсы, войны, вызванные возможностью рентных режимов выделять средства на финансирование выгодных им по тем или иным причинам милитаризованных сил вне границ петрогосударств или на собственную агрессию, и даже войны, обусловленные существенными изменениями демографии (например, когда приток мигрантов в богатые петрогосударства создает в них базу для формирования экстремистских групп).

При этом стоит также обратить внимание на динамику рентного дохода и его доли в ВВП. Когда они стабильны, государства редко склонны проявлять агрессию (в конце концов, если в течение многих лет показатели твоей экономики не меняются, то почему твое поведение должно меняться?).

Агрессия появляется в двух случаях. В первом при достаточном росте рентных доходов накапливаются бюджетные «излишки», власть гиперцентрализуется и возникает эйфория, способствующая стремлению решать вопросы простым и быстрым путем, с использованием экстраприбылей и недорогого в условиях рентной экономики ресурса – человеческих жизней.

В истории Аргентины вплоть до 2005 года есть только один период, когда доля нефтяной ренты в ВВП превышает 4 %, – это 1978–1985 годы [591]. С 1979 года готовилась и в 1982 году разразилась война за Фолкленды.

Второй случай – обратный: агрессия возникает отчасти как выход из состояния фрустрации власти, отчасти как способ отвлечь население и еще больше централизовать власть в своих руках при резком падении ренты. Значительное (в два раза) падение доли ренты в ВВП Ирана и Ирака в 1980–1981 годах совпадает с началом войны между ними. Падение ренты в ВВП до 8,7 % у Ирака в 1990 году предшествует вторжению в Кувейт[592]. Война России с Грузией происходит на фоне падения нефтяных цен и резкого снижения и доли ренты в ВВП, и самого ВВП у России. Кстати, российская «гибридная война» с Украиной начинается как раз в момент роста ренты и ВВП, и окружающая ее риторика удивительно похожа на риторику в Аргентине времен фолклендской войны. А вот война в Сирии – это уже война на падении ренты, попытка отвлечь общество и консолидировать власть.

Наконец, роль минеральных ресурсов, а значит, ренты в узком смысле этого слова в экономике меняется – и циклически, и поступательно, с каждым циклом снижаясь. Цена на нефть существенно снизилась, и перспектив ее роста не просматривается. Через некоторое время утихнут войны, вызванные шоком петрогосударств и их попыткой решить свои проблемы через агрессию. Пройдет новая волна цветных революций в странах, которые снижение цены на нефть «выбросит» внутрь рокового прямоугольника нестабильности. А затем у мира есть шанс стать более мирным и стабильным: снижающаяся роль ресурсов в экономике делает квалифицированный труд всё более значимым фактором, мир – всё более важным для экономического процветания, а демократическую форму правления – самой эффективной и востребованной на всё большей части земного шара. Пожалуй, только высокая доля ренты в ВВП при отсутствии институтов гражданского общества сегодня является значимым фактором, препятствующим установлению демократий в странах мира. «Демократии между собой не воюют», – писали Лоуренс Каплан и Уильям Кристол, и, кажется, были правы.

Глава 20. Институты против «проклятия»

О том, что не все так плохо, как может показаться, а также о редких примерах успешного сопротивления «проклятию»

Наличие существенного, но временного конкурентного преимущества у страны – ресурса – почти никогда не идет стране во благо. Страны, им обладающие, по какой-то причине [593] проводят политику как будто специально направленную на деградацию своей экономики и разрушение своего потенциала во всем, что не касается области данного ресурса. Но само по себе наличие ресурса, конечно, не является проблемой – как может источник дохода кому-то повредить? Мы знаем страны, в распоряжении которых оказалось большое количество относительно легкодоступных ресурсов, и которые не превратились в классические государства-рантье и не стали жертвами «ресурсного проклятия». Правда, стран с такой историей немного, но их наличие заставляет задать вопрос – чем они отличались от обычных стран, чьи экономики были «прокляты» ресурсом?

Точный ответ, как всегда в истории, сложен. Определенную роль играют историческая ментальность социума и значительное влияние соседей и партнеров. Нельзя сбрасывать со счетов роль личности в истории – конкретные представители элит иногда ведут себя не рационально (в личном краткосрочном плане), и это влияет на всё общество. Но ключевым фактором «иммунизации» от «ресурсного проклятия», по мнению современных экономистов, является наличие в стране, которой выпадает счастье получения в свое распоряжение ресурса, развитых демократических институтов управления. Современная демократия (не пародия на неё, которую часто строят в своих странах авторитарные группы, пытаясь показать свою современность, а реальная демократия, с конкуренцией элитных групп, независимыми ветвями власти, эффективным правоприменением), особенно в сочетании с развитым федерализмом, защищает страны от перекосов в политике, не дает находящимся у власти использовать ресурсы в своих интересах, обеспечивает высокий уровень бизнес-конкуренции и открытость страны. Ярким примером такой демократии является Канада.

Канада

Несмотря на то что по количеству имеющихся запасов нефти Канада занимает третье место в мире (больше только у Венесуэлы и Саудовской Аравии)[594], а по объемам добываемой нефти страна находится на седьмом месте[595][596], в Канаде существует диверсифицированная современная экономика. Согласно индексу экономической сложности (ECI), показывающему, насколько диверсифицирована экономика того или иного государства, Канада в 2017 году заняла 24 место в мире[597]. По ВВП Канада находится на 17 месте в мире, ВВП на душу населения (всего в стране живут 37,5 млн человек) составляет более $48 000 [598].

Помимо нефти и природного газа, важными статьями канадского экспорта является также различная промышленная продукция: автомобили, самолеты, промышленное оборудование, продукция химической промышленности и сельского хозяйства, а также высокотехнологичные товары. Доля поставляемого на экспорт сырья не превышает 14 %, из которых сырая нефть составляет 3 %, а газ – 2,7 %[599]. Экспорт товаров и услуг, в которые входит и продукция нефтегазового сектора, в совокупности составляет 30,9 % ВВП страны – Канада относится к числу стран с активным товарообменом [600]. Канада является членом Большой семерки и ОСЭР, имеет соглашения о свободной торговле с большинством развитых стран – благодаря международной торговле формируется 37 % ВВП страны [601].

Основным покупателем канадских нефти и газа, как и большей части несырьевых товаров, являются США (76,4 % в 2017 году)[602]. В 1989 году между странами было заключено соглашение о свободной торговле, а в 1994 году Канада вместе с Мексикой вступила в Североамериканское соглашение о свободной торговле. В 2017 году объем оборота товаров и услуг между странами составил $680 млрд, а объем двухсторонних инвестиций – более $800 млрд [603].

На конец 2018 года накопленный объем прямых иностранных инвестиций в Канаду составил 877 млрд долларов – это около 50 % ВВП страны и более 23 тыс. долларов на каждого жителя Канады [604]; для сравнения общий объем прямых иностранных инвестиций в Россию (с учетом реинвестировния российских капиталов из оффшоров) составляет по данным Santander Bank на конец 2019 года 464 млрд долларов, или около 3 тыс. долларов на каждого жителя страны [605]. Фондовая биржа Торонто является одной из крупнейших в мире – на ней торгуется около 1500 различных бумаг, дневные объемы торговли составляют 7–8 млрд долларов США[606].

Во многом секрет успеха Канады кроется в особенностях ее исторического развития, благодаря которым страна смогла перенять развитые государственные институты у Великобритании. На территории будущей Канады со второй половины XVIII века располагалось несколько отдельных колоний Британской империи, часть из которых (преимущественно на северо-востоке континента) была силовым путем отвоевана у Франции в ходе Семилетней войны 1756–1763 годов вместе с населявшими их французскими переселенцами. Эти колонии поставляли в метрополию преимущественно сельскохозяйственную продукцию и лес, а с начала XIX века, благодаря открытию залежей различных руд, в них началось развитие металлургической промышленности.

В 1867 году, после затяжного конфликта с метрополией, едва не обернувшегося масштабной войной за независимость, как веком ранее в США, часть британских колоний в Северной Америке сформировала единое федеративное государство – Канаду. При этом новая страна получила лишь частичную независимость, оставшись доминионом Британской империи – фактически независимым государством, признающим верховную власть британского монарха [607]. Канада была объявлена федерацией и скопировала у метрополии в почти неизменном виде многие атрибуты английской политической системы – двухпалатный парламент, судебную систему и британское право [608].

Институты, перенятые у Англии, обеспечили понятность канадской системы экономических отношений для инвесторов из англоязычного мира. Британские инвесторы стали активно вкладываться в экономику доминиона – после гражданской войны в США Великобритания, занимавшая сторону Юга, мягко говоря, не была в Штатах страной наибольшего благоприятствования, и возможности для инвестирования английского капитала в США были ограничены; фокус вложений в Новом Свете сместился на север. Не отставали и американские инвесторы – им было выгодно инвестировать в северного соседа из-за наличия в доминионе дешевого сырья с более дешевой, чем в США, но при этом достаточно квалифицированной рабочей силой. Молодая страна создала максимально удобные условия для иммиграции, особенно в западную свою часть; с 1867 по 2014 год шло массовое заселение западных провинций иммигрантами, имевшими навыки ведения сельского хозяйства.

Вплоть до начала XX века экономика Канады стремительно развивалась на иностранных инвестициях за счет роста пищевой, металлургической и текстильной промышленности, выходя в мировые лидеры по темпам экономического роста. В стране строилась транспортная сеть, наращивались темпы урбанизации, процветало частное предпринимательство, фермерство и торговля. Канада притягивала всё новых и новых переселенцев из метрополии и иных стран, а созданная сеть железных дорог существенно снижала логистические издержки.

Институциональная система управления страной способствовала развитию конкуренции и росту эффективности. В конце XIX века Канада обеспечила себе достаточное количество рабочих рук в сельскохозяйственных районах, достаточное количество километров железных дорог для транспортировки сельскохозяйственных продуктов к портам и на территорию США, и достаточный уровень инновационности сельского хозяйства и логистики, чтобы стать крупным экспортером зерна и начать теснить на рынке Аргентину. Именно в Канаде приобретают массовое распространение зерновые элеваторы – изобретение американского и шотландского инженеров, позволяющее намного лучше сохранять и намного быстрее и дешевле осуществлять перевалку зерна. Элеватор стал национальным символом Канады – в 1901 году их было 421[609]. К 1918 году Монреаль был крупнейшим портом Северной Америки по объемам отгрузки зерна (и возможно, крупнейшим портом мира по его перевалке).

Если к началу Второй мировой войны Канада была одним из развитых государств и страдала от последствий Великой депрессии вместе с ними, то во время войны страна сделала колоссальный скачок в развитии за счет снабжения воюющих союзников очень широким спектром товаров – от пшеницы до сложного вооружения. В годы войны Канада произвела более 16 000 военных самолетов, 616 кораблей (включая более чем 200 военных кораблей; четыре 120-метровых крейсера были заложены на верфях, но не закончены к 1945 году)[610]. Канада поставила союзникам 40 % потребного алюминия, 75 % никеля, 20 % цинка, 15 % олова, 75 % асбеста, 100 % урана [611]. Доходы Канады только от продажи ресурсов составили почти 6 млрд долларов [612], а в целом доходы от торговли с союзниками оцениваются в 9,5 млрд долларов (примерно 100 млрд долларов в ценах сегодняшнего дня)[613].

Война принесла не только доходы: сокращение безработицы до менее чем 1,5 % сопровождалось в Канаде массовым включением женщин в трудовые ресурсы [614]. Либеральное законодательство и свободная конкуренция на рынках привели к тому, что женщины получали практически столько же, сколько и мужчины, и потому после войны не стремились оставить работу; к тому же в большинстве канадских семей к 1945 году работали два и более членов семьи, что существенно увеличило потребление домохозяйств и дало значительный толчок развитию сервисов (необходимо было заменить женщину, ушедшую на работу). Рост трудовых ресурсов сочетался с ростом промышленной базы – война буквально заставила Канаду резко увеличить объем промышленных активов, а высокие требования к военной технике существенно продвинули вперед технологическую базу.

После окончания Второй мировой войны и обретения Канадой окончательной независимости от метрополии, началось ее активное сближение с США, в том числе и экономическое. США стали главным экономическим партнером Канады не только в инвестиционном, но и в технологическом смысле – близость правовых систем, экономическая открытость и гарантии защиты прав инвесторов позволили американским бизнесменам экспортировать технологии. Отношения со Штатами у Канады не были всегда ровными и безоблачными – количество торговых споров было значительным (самым известным из них является «война кругляка» – попытка США в 1982 году установить высокие тарифы на импорт леса мягких пород из Канады; в результате цены на лес в США резко выросли). Но в целом отношения двух стран оставались и остаются очень тесными.

Именно спрос со стороны США вызвал к жизни активные поиски нефти и газа на территории Канады. Надо сказать, что нефть в Канаде была найдена еще в конце XVIII века, и в первой половине XX века более полутора тысяч компаний разрабатывали нефтяные месторождения. Однако нефти было мало, технологии добычи примитивны, нефтяная отрасль оставалась на откуп непрофессионалам.

В 1946 году были найдены обширные залежи нефти и природного газа на северо-западе страны – в Альберте, около местечка Ледюк. Это было началом новой эры в добыче нефти не только в Канаде, но и в мире – нефть Ледюка была девонской, найденной в доисторическом морском рифе. Разведка девонских слоев быстро позволила многократно увеличить запасы нефти Канады – за Ледюком был Редуотер, затем Эдмонтон. К 1953 году Канада уже добывала достаточно нефти, чтобы покрывать свои потребности.